Жанр: Драма
Человек-зверь
...сь, разомлела от удушливой жары. Начиная от Руана, следом за поездом
шла гроза: с левой стороны ослепительные молнии прорезали ночной мрак, и
машинист часто с тревогой оглядывался назад. Северина обещала прийти к нему
в эту ночь на свидание, он боялся, что если гроза разразится слишком рано,
то помешает ей выйти из дому. Поезд прибыл в Гавр еще до грозы, и Жак в
нетерпении ворчал на пассажиров, которые слишком медленно, по его мнению,
выбирались из вагонов.
Рубо, дежуривший в эту ночь, стоял тут же, на платформе.
- Черт возьми, вам, видно, не терпится лечь спать, - рассмеялся он. -
Желаю вам спокойной ночи.
- Благодарю.
Подвинув состав назад, Жак дал свисток и ушел со своим паровозом в
депо. Громадные двери депо были открыты настежь, и Лизон устремилась в
ангар, представлявший собою нечто вроде галереи длиною приблизительно в
семьдесят метров; на двух колеях могло поместиться разом шесть паровозов.
Было очень темно: четыре газовых рожка едва мерцали, и казалось, что от
длинных движущихся теней окружающий м.рак сгущается еще больше. По временам
стеклянная крыша ангара и высокие окна по обе стороны вспыхивали под
огненными змеями молний, уже бороздивших небо. Тогда, словно при зареве
пожара, можно было различить потрескавшиеся стены, почерневшие от копоти
балки, всю ветхость пришедшего уже в негодность строения, В ангаре уже
стояли два паровоза, остывшие, словно погруженные в сон.
Пекэ тотчас принялся тушить топку. Он усиленно работал кочергой, и
мелкие раскаленные осколки угля, вываливаясь из зольника, падали в угольную
яму.
- Ужасно есть хочется, пойду перекусить, - сказал он. - А, вы как?
Жак промолчал. Как он ни торопился, он все же не хотел расстаться с
Лизон, прежде чем не будет потушен огонь и котел совершенно опорожнен. Как
хороший машинист, он строго придерживался этого правила, постепенно
вошедшего у него в привычку. Он всегда тщательно осматривал Лизон, протирал
и чистил ее с такою же заботливостью, с какою ухаживают за породистой,
чистокровной лошадью.
Вода из котла брызнула мощной струей в канаву, и только тогда Жак
сказал:
- Ну, поторапливайтесь!
Страшный раскат грома прервал его. Высокие окна паровозного депо так
ясно обрисовались на огненном фоне неба, озаренного молнией, что можно было
сосчитать все разбитые стекла. Зазвенел, как колокол, железный лист, зажатый
стоймя в тиски. Ветхие стропила затрещали.
- Ну, погодка! - заметил кочегар.
У машиниста вырвался жест отчаяния. Теперь все пропало, целый потоп
хлынул на крышу ангара, казалось, он сейчас перебьет все стекла в крыше.
Некоторые уже были разбиты, и на Лизон лились потоки дождя. Бешеный ветер
врывался в ангар через открытые ворота, словно угрожая разнести его дряхлый
остов.
Пекэ, заканчивая уборку паровоза, заметил:
- Ну, на сегодня хватит... Завтра видно будет... И добавил:
- Пойти поесть... В такой ливень не стоит тащиться на квартиру!
Столовая для поездных бригад находилась тут же, возле самого депо, а
нанятая железнодорожным обществом квартира для машинистов и кочегаров,
которым приходилось останавливаться в Гавре, помещалась в частном доме, на
улице Франсуа-Мазелин. В такой ливень нечего было и думать идти туда.
Жаку пришлось пойти с кочегаром, который захватил с собою его корзинку,
как будто желая услужить начальнику. На самом деле кочегар знал, что в этой
корзинке, кроме двух кусков телятины и хлеба, имеется еще едва початая
бутылка вина, которая главным образом и возбуждала его аппетит. Дождь все
усиливался, страшный раскат грома снова потряс ангар. Когда машинист и
кочегар вышли в маленькую дверь слева, которая вела к столовой, Лизон уже
начала остывать. Она одиноко засыпала во мраке, который по временам
прорезали молнии, под крупным дождем, поливавшим ее бедра. Около нее из
плохо запертого наливного крана бежала тонкой струйкой вода, образовавшая
целую лужу и медленно стекавшая в канаву между колесами паровоза.
Прежде чем войти в столовую, Жак захотел умыться; в соседней комнате
всегда была приготовлена горячая вода и стояли лоханки. Жак вынул из своей
корзинки кусок мыла, тщательно вымыл руки и лицо, почерневшие и запылившиеся
в дороге. У него всегда была с собою - как рекомендуется всем машинистам -
запасная одежда, а потому он мог переодеться с ног до головы; он
переодевался каждый раз, когда ему предстояло ночное свидание в Гавре.
Кочегар, слегка ополоснув лицо и руки, давно уже поджидал Жака в столовой.
Эта столовая помещалась в небольшой комнате с голыми стенами,
окрашенными желтой краской; там стояли кухонная плита и небольшой
привинченный к полу стол, покрытый вместо скатерти цинковым листом. Кроме
этого стола и двух скамеек, никакой мебели больше не было. Каждый приносил с
собою еду, которую можно было разогреть на плите; тарелок не полагалось, и
все ели обыкновенно на куске бумаги кончиком ножа. Комната освещалась
широким большим окном.
- Что за мерзкий дождь! - воскликнул Жак, подходя к окну.
Пекэ уселся на скамейке у стола.
- А вы не будете есть? - спросил он.
- Нет, дружище, доканчивайте, если хотите, мой хлеб и телятину. А мне
есть не хочется.
Кочегар не заставил себя долго просить, набросился на телятину,
опорожнил бутылку. Он часто пользовался ужином Жака - тот был плохой едок;
Пекэ был благодарен за все перепадавшие ему куски и платил Жаку собачьей
привязанностью. После некоторого молчания Пекэ проговорил с набитым ртом:
- А черт с ним, с дождем, раз мы теперь под крышей. Впрочем, если дождь
не перестанет, я сбегу от вас кое-куда по соседству.
Он расхохотался: кочегар рассказал Жаку о своей связи с Филоменой
Сованья, чтобы тот знал, почему Пекэ пропадает по ночам. Филомена жила у
своего брата, в нижнем этаже, в комнате рядом с кухней. Пекэ стоило только
постучать в ставни, она открывала ему окно, и он преспокойно влезал в
комнату. Злые языки утверждали, будто в это окно лазали все станционные
рабочие. Но теперь Филомена прочно сошлась с кочегаром, он, по-видимому,
вполне ее удовлетворял.
- Черт побери! Черт побери! - вполголоса проворчал Жак, когда после
небольшого перерыва ливень возобновился с удвоенной силой.
Пекэ, отправляя в рот последний кусочек мяса, опять добродушно
рассмеялся.
- Вы, должно быть, тоже заняты сегодня вечером? Ну, мы с вами не
больно-то протираем тюфяки на улице Франсуа-Мазелин!
Жак быстро отошел от окна.
- То есть как это?
- Да ведь мы с вами с нынешней весны приходим туда не раньше, чем в два
- три часа утра.
Пекэ, очевидно, что-то знал, быть может, ему даже удалось как-нибудь
подсмотреть свидание Жака с Севериной. В квартире для ночлега кровати стояли
попарно - каждый кочегар спал рядом со своим машинистом - железнодорожная
администрация старалась как можно теснее сблизить людей, связанных общей
работой. Поэтому немудрено, если Пекэ заметил ночные скитания своего
начальника, который до тех пор вел себя очень скромно.
- У меня головные боли, - возразил наудачу машинист, - ночные прогулки
мне помогают.
Но кочегар уже спохватился.
- Помилуйте, ведь вы человек совершенно свободный!.. Я просто так
сказал, в шутку. Если у вас будет что-нибудь неладно, вы без церемоний,
прямо ко мне обращайтесь. Я для вас всегда рад стараться!
Не входя в дальнейшие объяснения, кочегар схватил машиниста за руку и
пожал ее с такой силою, словно хотел раздавить, выражая этим пожатием свою
полную преданность. Он смял и выбросил замасленную бумагу, в которую была
завернута телятина, и положил пустую бутылку назад в корзину, как
старательный слуга, привыкший к опрятности и порядку.
Гроза уже миновала, но дождь все еще продолжал лить.
- Ну-с, я удираю, а вы как хотите, - заявил Пекэ.
- Что же делать, - сказал Жак, - дождь не перестает, пойду лягу в
казарме.
В казарме, рядом с депо, лежали тюфяки, обтянутые полотняными чехлами.
Там отдыхали, не раздеваясь, поездные бригады, когда им приходилось ждать в
Гавре три-четыре часа, от поезда до поезда.
Пекэ отправился под проливным дождем к Филомене. Жак пустился, в свою
очередь, бегом к казарме. Но он не лег спать: в казарме была страшная жара и
духота, и он остался стоять на пороге, в открытых настежь дверях. В глубине
помещения храпел, широко раскрыв рот, кто-то из машинистов.
Прошло еще несколько минут, а Жак все еще не мог окончательно
распроститься со своей надеждой. Этот идиотский ливень раздражал его, ему
безумно хотелось во что бы то ни стало пойти на место свидания, побыть там
хотя бы одному, и в неудержимом порыве он вышел под проливной дождь. Дойдя
до их любимого местечка, он направился по аллее, между штабелями каменного
угля. Крупный дождь бил ему прямо в лицо, слепил глаза. Жак шел к сарайчику
для хранения рабочих инструментов, где Северина и он раз уже укрывались от
дождя; ему казалось, что там он будет чувствовать себя менее одиноким.
В сарайчике был глубокий мрак; в дверях чьи-то нежные руки обхватили
шею Жака, и к его губам прильнули горячие губы. Северина была там.
- Боже мой, как вы решились прийти? - спросил он.
- Я видела, что приближается гроза, и прибежала еще до дождя... Как
долго вы не шли!
Голос ее прерывался от волнения; она с нежностью прижималась к его
груди. Изнемогая, она упала на груду пустых мешков, занимавших целый угол
сарая. Жак, не выпуская ее из объятий, опустился возле нее на это мягкое
ложе. Они не могли видеть друг друга, дыхание их смешалось, они погружались
в какое-то забытье, все исчезло вокруг них.
И на пламенный призыв поцелуя, как кровь их сердец, поднялось к их
устам словечко "ты".
- Ты ждала меня!..
- О, да! Я ждала, я так ждала тебя!
Внезапно она страстно привлекла его к себе, и он овладел ею. Она сама
не думала, что это будет так; она уже потеряла надежду увидеть его, но он
пришел, она держала его в своих объятиях. Неожиданная огромная радость
переполнила все ее существо, и в ней возникло внезапное непобедимое желание
отдаться ему, не рассуждая, не взвешивая. Это случилось, потому что должно
было случиться.
Усилившийся дождь барабанил по крыше сарая. Последний поезд из Парижа
подошел к вокзалу, отошел, свистя и громыхая, потрясая почву.
Придя в себя, Жак с изумлением прислушался к шуму продолжавшегося
ливня. Где он? Под рукой у него была рукоятка молота. Невыразимая радость
переполнила его: он обладал ею и не схватился за этот молот, чтобы разбить
ей череп. Он овладел ею без инстинктивного желания умертвить и взвалить ее
себе на спину, как вырванную у других добычу. Он не чувствовал
непреоборимого стремления отомстить за давнишние обиды, ясное воспоминание о
которых уже утратилось; не создавал в себе инстинктивной ожесточенной злобы,
веками накоплявшейся у мужчин со времени первого обмана, жертвою которого
был доисторический пещерный житель. Нет, обладание этой женщиной таило в
себе могучие чары, она исцелила его, потому что он знал иной ее облик -
сильная в своей слабости, покрытая, как бронею ужаса, пролитою ею
человеческою кровью, она господствовала над ним, не посмевшим убить. Полный
нежной признательности, стремления раствориться в ней, он снова прижал ее к
себе.
А она отдавалась ему, счастливая, свободная, отказавшись от борьбы,
смысл которой был ей теперь непонятен. Почему она так долго не уступала?
Ведь она обещала себя, она должна была отдаться, раз это сулило ей только
радость и счастье. Теперь она понимала, что желала этого даже тогда, когда
ожидание казалось ей таким приятным. Ее душа, ее плоть жили одной
потребностью любви, всепоглощающей, бесконечной. До сих пор она была
игрушкой жестокой судьбы, которая бросала ее в разврат и преступление, и
жизнь беспощадно угнетала ее, затаптывая в грязь и кровь. Но, несмотря ни на
что, Северина осталась девственно чистой, она отдалась теперь в первый раз
человеку, которого обожала, ей хотелось исчезнуть в нем, стать его рабой.
Отныне она вся принадлежала ему, и он мог распоряжаться ею по своему
усмотрению.
- Милый, возьми меня и делай со мной теперь все, что захочешь!
- Нет, нет, ты моя госпожа. Вся моя жизнь принадлежит тебе.
Проходили часы. Дождь давно уже перестал, и железнодорожная станция
спала, погруженная в глубокую тишину, которую нарушал только доносившийся с
моря неясный отзвук человеческого голоса. Внезапно раздался выстрел, Жак и
Северина испуганно вскочили. Близился рассвет, над устьем Сены на небе
расплывалось бледное пятно. Что значит этот выстрел? Как они были
неосторожны, оставаясь здесь так долго, забыв обо всем; и воображение
рисовало им теперь Рубо, который гнался за ними с заряженным револьвером и
стрелял им вслед.
- Не выходи! Постой, я посмотрю, в чем дело!
Жак осторожно подошел к двери сарайчика. Было еще совсем темно, но он
расслышал топот быстро приближавшихся шагов. Он узнал голос Рубо, который,
ободряя сторожей, кричал, что видел собственными глазами трех бродяг,
воровавших каменный уголь. Уже несколько недель его по ночам преследовали
галлюцинации, воображаемые воры и разбойники. На этот раз он не мог побороть
охватившего его страха и выстрелил, чтобы испугать бродяг.
- Надо скорее выбираться отсюда, - прошептал машинист, - они, наверно,
осмотрят сарайчик... Беги скорей!
Новый порыв страсти бросил их друг к другу, они обнялись, слились в
долгом поцелуе. Северина, как легкая тень, скользнула в один из боковых
выходов паровозного депо, Жак затаился между штабелями.
Рубо действительно решил осмотреть сарайчик. Он клялся, что мошенники
спрятались именно там. Фонари сторожей раскачивались над самой землей.
Наконец, раздраженные напрасными поисками, ругаясь и ворча, все пошли по
направлению к станции.
Жак, совершенно успокоившись, решил пойти спать на улицу
Франсуа-Мазелин, но чуть не столкнулся с Пекэ, который, ворча себе под нос,
приводил на себе в порядок одежду.
- Что случилось, старина?
- Лучше и не спрашивайте; эти болваны, чтоб им ни дна, ни покрышки,
разбудили Сованья. Он услышал, что я в комнате у его сестры, и явился в
одном белье. Я скорее выскочил в окно. Послушайте-ка только, что там
делается.
На самом деле, из домика начальника депо доносились женские вопли и
рыдания, грубый мужской голос безостановочно бранился.
- Каково? Всыпет он ей сегодня изрядно. Даром, что ей уже тридцать два
года, он задает ей порку, словно девчонке, каждый раз, как застанет ее с
мужчиной. Ну, что же тут поделаешь, я не вмешиваюсь, ведь он ей родной брат.
- А я думал, что вас он терпит и бесится, если поймает ее с кем-нибудь
другим.
- Его не разберешь! Иногда он, верно, будто даже меня и не замечает, а
другой раз, видите, тузит и за меня... Но он все-таки любит ее. Она же ему
родная сестра, он все бросит, лишь бы остаться с нею. Он только хочет, чтобы
она вела себя прилично. Черт побери, она, видно, получила как следует!
Вопли перешли в тихий, жалобный стон, потом все затихло. Жак и Пекэ
ушли. Десять минут спустя они уже крепко спали рядом в маленькой комнатке,
выкрашенной желтой краской, где стояли четыре кровати, четыре стула, стол и
на нем цинковый умывальный таз.
Теперь Жак и Северина вкушали безграничное блаженство. Гроза не всегда
служила им защитой. Звездное небо, яркая луна мешали им, они прятались в
тень, искали темные уголки, где было так хорошо прижаться друг к другу. В
роскошные августовские и сентябрьские ночи в сладкой истоме они оставались
бы вместе до рассвета, если бы пробуждение станции, отдаленное пыхтение
паровозов не напоминало им, что близится утро. Даже первые октябрьские
холода нравились им. Северина приходила на свидание в широкой тальме,
которой она прикрывала и Жака. Они нашли способ запираться в своем
сарайчике: задвигали изнутри большой железный брус. Они чувствовали себя как
дома; ноябрьский ветер, ураган, срывавший черепицы с крыши, был им там не
страшен. Но Жаку хотелось обладать Севериной у нее в доме, там она была
иная: в ясном спокойствии порядочной женщины, она казалась ему еще более
желанной. Северина не соглашалась; она не так боялась соседей, в ней
возмущались последние остатки добродетели, оберегающей супружеское ложе. Но
раз в понедельник днем, когда Жак пришел к завтраку, а муж задержался у
начальника станции, Жак шутя взял Северину на руки и отнес ее на это самое
ложе. Оба они смеялись над этим безрассудством, но в конце концов забыли,
где они. С тех пор она не противилась больше, и он стал приходить к ней
после полуночи по четвергам и субботам. Это было очень опасно. Они не смели
шевельнуться, боясь, что услышат соседи, но здесь они испытывали еще большую
радость, новую прелесть наслаждения. Иногда у них появлялось желание бродить
по ночам, убежать куда-нибудь, подобно вырвавшемуся на свободу животному, и
они выходили из дому, во мрак беззвучной морозной ночи. Раз в декабре, в
страшный мороз, они отдались друг другу.
Уже четыре месяца Жак и Северина жили своей все растущей страстью,
обновленные юностью своих сердец, наивной невинностью первой любви, которая
приходит в восторг от малейшей ласки. Каждый хотел подчиниться другому,
принести возможно большие жертвы. Жак уже больше не сомневался, что нашел
исцеление от своего страшного наследственного недуга; с тех пор, как он
обладал Севериной, его уже не волновала мысль об убийстве. Быть может,
физическое обладание удовлетворяло эту потребность смерти. Или для звериного
инстинкта человека обладать и убить было одно и то же? Жак не рассуждал, он
был для этого слишком невежественным, и не пытался приотворить двери в это
царство ужаса. Иногда в объятиях Северины он внезапно вспоминал о
совершенном ею страшном деле, в котором она призналась ему взглядом на
скамье в Батиньольском сквере, но ему даже не хотелось узнать подробности.
Северину, напротив, казалось все более мучила потребность все высказать
Жаку. Когда она страстно обнимала Жака, он чувствовал, что ее терзает и
гнетет ее тайна, ему казалось, что она так пламенно ласкает его потому, что
стремится избавиться от этого гнета. По всему телу Северины пробегала дрожь,
грудь ее трепетала, с губ срывались невнятные стоны. Казалось, что вот
сейчас, в пылу страсти, она расскажет ему все, но Жак закрывал ей губы
поцелуем: он боялся ее признания. Кто знает, быть может, это неведомое
встанет между ними, нарушит их счастье. Жак чуял опасность, его охватывала
дрожь при мысли о том, что он станет вместе с Севериной опять ворошить всю
эту полузабытую уже кровавую драму. Она, без сомнения, угадывала его мысли и
становилась все более ласковой и покорной, как женщина, созданная, чтобы
любить и быть любимой. Их любовь доходила тогда до безумия, в объятиях друг
друга они теряли сознание.
Рубо с лета отяжелел еще больше, и, по мере того, как к его жене
возвращались веселье и свежесть, он с каждым днем старел и становился все
мрачнее. По словам Северины, ее муж сильно изменился за последние четыре
месяца. Он по-прежнему дружески пожимал руку Жаку, постоянно приглашал его к
себе и был доволен, когда видел его за столом. Но и присутствие Жака уже
оказывалось для него недостаточным, и, оставляя жену наедине с Жаком, Рубо
нередко уходил тотчас же после завтрака под предлогом, что ему душно в
комнате и что он должен подышать свежим воздухом. На самом же деле он
зачастил теперь в кафе на бульваре Наполеона, где встречался с полицейским
комиссаром Кошем. Пил он мало, всего лишь рюмочку-другую рому, но зато
пристрастился к карточной игре. Он оживлялся и забывал все, когда держал в
руках карты, поглощенный нескончаемыми партиями в пикет. Кош, тоже страстный
игрок, решил, что игра на деньги повысит интерес к картам, и они играли
теперь по пять франков партию. Рубо с удивлением убедился, что мало знал
себя раньше, он воспылал той бешеной страстью к игре, тем лихорадочным
стремлением к выигрышу, которые пожирают человека, захватывают его до такой
степени, что он становится способным поставить на карту свое положение и
даже самую жизнь. Его работа пока еще не страдала от этой страсти. Он уходил
в кафе, как только освобождался на службе, и в те ночи, когда не был
дежурным, возвращался домой часам к двум или трем утра. Жена на это не
жаловалась и упрекала мужа лишь за то, что он становился все более угрюмым.
Ему страшно не везло, он был в постоянном проигрыше и наконец стал влезать в
долги.
Как-то вечером между Севериной и Рубо произошла первая ссора. Северина
еще не питала ненависти к мужу, но с трудом выносила его; Рубо подавлял ее,
она была бы такой свободной, счастливой, если бы он не угнетал ее своим
присутствием! Она не испытывала ни малейших угрызений совести оттого, что
обманывала его; ведь он сам был виноват в этой измене, он почти вынудил ее к
этому. Разлад вносил отчуждение, им хотелось забыться, и каждый из супругов
утешался, развлекался по-своему. У него были карты, она была вправе
обзавестись любовником. Рубо постоянно проигрывал, в доме вечно не хватало
денег, и это особенно злило и возмущало Северину. С тех пор, как
пятифранковые монеты уходили в кафе на бульваре Наполеона, она иногда не
знала, как расплатиться с прачкой. Ей пришлось отказаться от сластей, мелких
принадлежностей туалета. На этот раз ссора с мужем произошла у нее именно
из-за необходимости купить ботинки. Рубо собирался уйти из дому и, не найдя
столового ножа, чтобы отрезать кусок хлеба, взял большой складной нож,
служивший ему когда-то оружием и валявшийся теперь в ящике буфета. Северина
с недоумением и отчаянием глядела на мужа, который отказывал ей в пятнадцати
франках на покупку ботинок, ссылаясь на то, что у него нет денег и он не
знает, откуда их достать. Она упрямо твердила, что ей нужны эти пятнадцать
франков, заставляя его повторять свой отказ, и это раздражало его все больше
и больше. Вдруг она указала пальцем на тот кусок паркета, под которым
покоились призраки, и сказала, что там есть деньги и что она хочет их
получить. Он страшно побледнел и выпустил из рук нож, который снова упал в
ящик буфета. Одно мгновение Северина думала, что муж прибьет ее. Он подошел
к ней, бормоча, что эти деньги могут хоть сгнить там, он до них не
дотронется, он скорее отрубит себе руку, чем прикоснется к ним. Гневно
сжимая кулаки, он угрожал жене убить ее, если она осмелится в его отсутствии
поднять паркет и украсть хоть один сантим. Никогда, ни за что на свете!
Нечего и вспоминать о них! Но и сама Северина помертвела, ее ужаснула мысль
рыться в этом месте. Нет, и в крайней нищете они не дотронутся до этих
денег, хотя бы им обоим пришлось околевать с голоду. Действительно, Северина
и ее муж не заговаривали больше о гранмореновских деньгах, даже в дни
полного безденежья. Когда ноги их касались рокового места в полу, они
чувствовали нестерпимый ожог, и они стали осторожно обходить этот кусок
паркета.
Постепенно возникали у них и другие поводы к раздорам. Особенно часто
ссорились они из-за дома в Круа-де-Мофра. Отчего дом этот не продается? Они
обвиняли друг друга, что ровно ничего не делают для ускорения продажи. Рубо
по-прежнему наотрез отказывался вмешиваться в это дело, а Северина, изредка
писавшая Мизару, получала от него очень неопределенные ответы: покупателей
совсем не было, фрукты не уродились, а овощи погибли из-за недостаточной
поливки. Малопомалу спокойствие, воцарившееся в семье Рубо, нарушилось. Так
вспыхивает после кризиса с новой силой лихорадка. Корни недовольства -
спрятанные деньги, появление любовника - разрастались и крепли, разделяли
супругов, вызывали в них взаимное раздражение. Семейная жизнь становилась
настоящим адом.
Точно по роковому стечению обстоятельств, все приходило в расстройство
даже в соседстве с супругами Рубо. Весь коридор снова был охвачен раздорами
и сплетнями. Филомена окончательно поссорилась с г-жой Лебле, несправедливо
обвинившей ее в продаже дохлой курицы. Истинмой причиной этого разрыва было,
однако, сближение Филомены с Севериной. Както ночью Пекэ встретил Северину,
гулявшую с Жаком; г-жа Рубо сочла тогда необходимым поступиться своей
щепетильностью и стала относиться очень приветливо к любовнице кочегара.
Филомена была польщена дружбой с дамой, пользовавшейся неоспоримой
репутацией самой красивой и благовоспитанной из всех станционных дам, и
объявила воину жене кассира, старой мерзавке, как она выражалась, способной
на всякие гнусности. Она обвиняла во всем г-жу Лебле и кричала теперь на
всех перекрестках, что квартира с окнами на улицу принадлежит по праву Рубо
и что со стороны Лебле возмутительно не отдавать им этой квартиры. Дела
начали принимать очень дурной оборот для г-жи Лебле, тем более, что ее
настойчивое подсматривание за мадмуазель Гишон, которую она обвиняла в
интриге с начальником станции, угрожало причинить ей самой серьезные
неприятности. Она так и не поймала мадмуазель Гишон, но сама имела
неосторожность попасться в то время, как, насторожив уши, подслушивала у
дверей. Дабади, раздраженный этим шпионством, сказал своему помощнику
Мулену, что если Рубо снова предъявит
...Закладка в соц.сетях
