Жанр: Драма
Герберт
...юмчике.
Мальчик стоял, скрестив на груди руки. В грудь у него была вставлена
свастика; офицер повернулся к толпе, щелкнул двумя пальцами и сказал: раз,
два, три, после чего свастика завертелась в круглом отверстии. На груди
офицеров сияли ордена величиной с суповые тарелки. Затем откуда -то из за
спины он вытащил длинную палку для зажигания газовых фонарей. На конце
палки был прикреплен кремень, и если большим пальцем оттянуть книзу
рычажок, то на конце возникает искра. Офицер поднял палку, поднес ее к
свастике, и та, вспыхнув, закрутилась еще быстрее. Вот она- связь
поколений: кайзеровский орел дает карт бланш народлающемуся порядку.
Герберт почувствовал, как у него в груди трещит иссушающее душу пламя. Он
не видел себя, но мысленно он закрыл глаза, и у него это получилось- он уже
не видел людей, собравшихся на площади, не видел он и офицера в форме
кайзеровских войск и в каске с дурацким набалдашником. Памятника он тоже не
видел, только бешенство поднималось в нем, как температура: он был похож на
адвоката, которого обстоятельства заставили проиграть процесс. Герберт
тревожится за эпоху? Нет, нисколько. Он ее терпеть не может, он ненавидит
ее и себя, себя- за то, что он вынужден с ней считаться, ей - за то, что
она есть. И вот последним усилием воли памятник, которому Герберт приказал
слушаться себя вырывает из груди расползшийся на четыре стороны света
горящий знак и на глазах толпы этот знак превращается в обычное сердце. Во
сне Герберт почувствовал, что он умирает- без сердца он жить не мог, отчего
он и проснулся.
- Было ранее утро- солнечный свет лениво переваливался через перила
балкона. Неужели сон был таким длинным? Часы показывали половину седьмого,
пансион еще спал. Герберт распахнул окно, сон легкой дымкой еще витал над
природой, шелест трав и деревьев был слабым. Он оделся, на цыпочках прошел
мимо комнаты отца и выскользнул в коридор. Там было темно, несколько узких
прямоугольных окошек неровно освещали развешанные репродукции птиц. Птицы
стояли, раскинув хвосты и собрав их в маленький венчик; глаза у птиц были
пусты, и он обрадовался, что ему не довелось стать птицей. Одна картина
была такая выразительная, птица так жадно смотрела перед собой, что Герберт
поспешил уйти. Внизу в холле сидело несколько стариков- в руках у них были
длинные стаканы с минеральной водой. Выйдя во дворик, он увидел
металлическое кресло, на сидении которого лежало две белые розы, капли росы
блестели на их лепестках. Герберт не заметил старушку подошедшую сзади и
тронувшую его за рукав. Вам нравятся цветы,- спросила она.
- Да, очень красивые.- Он посмотрел на дорожку сада, по которой ползла еще
одна рептилия. Это был старик на коляске с мотоциклетным мотором; коляска с
грохотом приближалась к клумбе, старик повернул кривую медную ручку, и
механическое сооружение остановилось почти рядом с ботинками Герберта.
Старик смотрел строго- это был взгляд человека, не привыкшего к
возражениям. На глазах Герберта старуха медленно подошла к старичку и
поцеловала его в лоб. Дым от мотоциклетного мотора отчасти закрыл этот
трогательный поцелуй. Герберт был абсолютно уверен- это его
соотечественники, только немец может смотреть в глаза с такой вызывающей
принципиальностью.
- Мой сын каждый день присылает мне розы,- старуха обращалась к Герберту, и
тот постарался изобразить на лице внимание.. - Мой сын - генерал,- в голосе
старух звучала гордость,- каждый день я получаю от него эти розы.- Вы,
немец?
- Да, похоже на то, что я - немец,- ответил Герберт и перевел взгляд на
старика, который внимательно его разглядывал.
- Нет все - таки,- вспылил старик,- вы немец или нет?
- Наполовину немец.
- А наполовину чех,- добавил старик и выдвинул вперед худощавое свое
тельце, как бы желая услышать подтверждение своих слов.
- Я наполовину венгр.
Старичок зашелся дребезжащим и неприятным смехом.
- Немец никогда не станет так робко говорить о том, что он- немец,- в этой
последней фразе старика различалось глубокое самодовольство, и в следующее
мгновение он, отвернувшись от него, угощал сахаром молодую шотландскую суку.
Хорошо, что юность порой находит в себе силы оттолкнуть дряхлую и мудрую
руку старости: юность понимает не опытом а чувством, что древность зовет
повторить свои стремления и ошибки, молодость инстинктивно отталкивает эту
руку, это и спасает род человеческий от полной гибели, всякая кровь должна
обновляться, как вода в роднике. Талантливая экстремальность юности дает
возможность создавать неожиданные мысли и образы, которые должны переходить
в конкретику затем, чтобы через много лет эта конкретность выглядела чем то
обычным среди еще большего совершенства форм и идей. И Герберт не столько
понял, сколько почувствовал, что ведь и он мог уподобиться собаке- лизнуть
руку старика, приластиться к нему. Но он ведь этого не сделал, значит, это
сделают другие; на свете были не только собаки но и люди, готовые брать
сахар из рук старика.
- Смеявшийся в кино, тучный американец выскочил откуда-то сбоку.
- А, малыш, как спалось,- спросил он не прерывая движения и, не дождавшись
ответа, побежал дальше.
Его широкие трусы в черно-белую клетку еще долго мелькали между деревьями.
Герберт провожал его взглядом, сохраняя в горле комок. Ужасно хотелось
перенестись в какую то иную плоскость, чтобы избавиться от чужих дыханий и
мыслей. Чужие мысли неслись ему вслед и больно ударяли в спину. Стариков и
клумбу закрыли деревья. Он бежал легкой рысью, и растения щелкали у него
под ногами. Он добежал до конца аллеи и увидел ворота на верхней
перекладине была выведена цифра 1883. Сколько же стариков отправилось на
тот свет из этого пансиона? Узкая асфальтированная дорожка вывела его на
шоссе, и он пошел по обочине. Через полчаса солнце стало сильно припекать
лицо и плечи. Он снял курточку и перекинул ее через руку. Навстречу ему
ехали машины различных марок - маленькие и большие, легковые и грузовые
автомобили всех стран мира ехали в этот утренний час по шоссе. Хорьхи и
Мерседесы, Бьюики и Шевролеты, Форды и Ситроэны- Разноцветные автомобильные
ленты перерезали этот нейтральный оазис земли. Швейцария жила
представлениями девятнадцатого века. Неожиданно для себя и непонятно по
какой причине Герберт обернулся и увидал вдали небольшую красную точку,
которая все увеличивалась и наконец превратилась и наконец превратилась в
роскошный спортивный Бьюик красного цвета. Бьюик приветственно просигналил,
и Герберт узнал за рулем машины давешнего американца. Американец
притормозил и подмигнув ему всем своим существом предложил прокатиться.
Машина была открытой- хромированные ее части сверкали на солнце, как бы
сообщая всем вокруг: смотрите, какая погода, как свежо это утро, и как
радостен я, везущий вас в неизвестность. Машина и внутри была не менее
шикарна, чем снаружи; ребристый покрытый золотом приемник испускал из себя
джазовые мелодии- сильные и сочные голоса черных американцев будили в душах
эмоциональный пожар. И только душа Германии, да и еще одной славянской
страны стонала под игом металлической жизни. Герберт инстинктивно боялся
своих соотечественников. Трудно дать себе отчет в том, что происходит с
тобой, что нравится, а что зовет за границу отчаяния: четырнадцатилетний
возраст мало объясним.
- Ну, молодой человек, давайте знакомиться: меня зовут Поль; руку вам я не
подаю, потому что она у меня в перчатке,- Герберт посмотрел на руки
американца, державшие руль- перчатки были без пальцев, с мелкими дырочками.
Герберт назвал себя.
- Видать, ваши перчатки стоят много дороже обычных?- Американец засмеялся
- А почему вы спрашиваете об этом?
- Ну, просто я никогда не видел таких,- ответил Герберт и покраснел.
Стрелка спидометра красного автомобиля приближалась к восьмидесяти милям.
- Кстати, Поль, а куда мы едем?
- Просто едем, едем и все,- Разве Вам не нравится наше путешествие?
- Да, нет мне все нравится, но все же интересно, неужели Вы путешествуете
без цели?
- Без цели, Герберт, абсолютно без цели, цель приходит во время движения,
разве это не ясно? Впрочем, если вы желаете выйти, то можете это сделать
сейчас.
- А назад вы меня отвезете?
- Ну, конечно, Герберт, мы вместе вернемся назад.- Поль улыбнулся и лицо
его стало похоже на огромный намазанный маслом блин с узкими щелочками глаз.
Машина стонала на поворотах. Альтдорф встретил их очень небольшим
колличеством людей на улицах. Проехав немного, они въехали во двор и
остановились около небольшого особняка.
- Тут живет мой приятель,- сказал Поль и сделал приглашающий жест в сторону
двери.
Герберт еще никогда не чувствовал себя принадлежащим времени и месту, но
очутившись в прихожей он ощутил некоторую необычайность. Необычайность
носилась в воздухе вокруг человека с почти аскетическими чертами лица.
Голова его напоминала конус Нижняя часть лица его была очень узкой, а
верхняя непропорционально широкой, резкие скулы хорошо обозначили череп. Он
было сказал несколько слов по-английски, но как только Поль ответил ему, то
сразу же перешел на немецкий с сильно заметным акцентом. Дом, в котором
очутился Герберт, был просто роскошным, а лучше сказать, что это был
модернистский дом. Прихожая была расписана геометрическими фигурками, они
наползали друг на друга, образуя единую картинку. В холле потолок был
выложен разноцветными стеклами. Герберт, мечтательный Герберт, плохо
отличавший сны от реальности был доволен обстоятельствами, которые привели
его в новую среду. Швейцария дарила ему свою сдержанную, но ужасно
обаятельную улыбку Мысль Герберта чувствовала смутную тревогу- он вступал в
новый этап существования. Заграница дышала неизвестностью. Она была такой,
какая может возникнуть в воображении, и это смыкание воображаемого и
действительного было для психики его роковым. Душа его не замечала
разночтений, она вольно и покойно раскачивалась в гамаке непредсказуемости
и чувствовала себя вполне благополучно. Окна в комнате были открыты,,
утренний ветер резво скакал по предметам, и он мысленно ушел от своих новых
знакомых. Он пытался вспомнить что же он видел в комнате Бербель: вот стол,
стул, а дальше что? Дальше- провал, бездна, и эта бездна ничем не
заполняется. В этой безне благополучно тонули теплые надежды и долгие
ожидания Он создавал, лелеял и склеивал эти миры из обломков чувств, из
того, что составляло память. Внутренний мир поглощал его целиком, а
внешнего он как бы и не замечал.
Американцы вопрошающе разглядывали Герберта; они снова перешли на
английский, Герберт почувствовал, что говорят о нем.
У приятеля Поля имя было простое, как короткий гвоздь, его звали Кен.
Необычайно умные его глаза притягивали к себе.
- Ты нас не боишься,- неожиданно спросил Поль,- ведь мы тебя съесть можем.
Он подмигнул Кену и тот, поднявшись, подошел к Герберту и положил ему на
плечо свою руку..
- Не бойся ничего, толстяк шутит,- он, если шутит, то неудачно, мы не
поедаем людей.
- А вы кто?- Герберт сделал ударение на последнем слове,, словно пытаясь
внушить Кену важность для себя этого вопроса.
- А разве так уж и важно, кто я,- спросил тот и в свою очередь посмотрел на
толстого Поля.
- Ну, просто интересно.
- Что интересно?
- Ну, куда я попал, например?
- Допустим, ты попадаешь к слепым или сумашедшим, допускается такое?-
Герберт поморщился.- Дело в том, продолжал Кен, что мы тебя можем и не
видеть, а наши рассуждения всего лишь плод твоего воображения. Соотношения
существующего и вымышленного мало заметны; это бывает, когда человек
впечатлителен, вот как Вы, Герберт,- добавил он.
- Вы считаете меня впечатлительным?
- Ну, конечно, иначе бы вы не стали спрашивать нас о том, кто же мы такие.
Вот, скажем, вы можете представить, что мы не убийцы.
- Нет, этого я не могу вообразить; кажется вы и есть настоящие убийцы.
- И ты нас совсем не боишься,- спросил Поль, из - за угла наблюдавший за
этой сценой.
- Я не боюсь ничего плохого и не особо радуюсь, когда мне хорошо. И то и
другое закодированные признаки суеверия. Кен и Поль посмотрели друг на
друга и ничего не сказали. Герберт явно начинал нравиться им
- Он очень непосредственен, Поль,- сказал Кен по-английски, и оба
посмотрели на мальчика.
- Впрочем, он уже взрослый, может быть, наша игра с ним напрасна.
////Ну, хорошо, Поль, а если предположить, что он умнее нас, хотя бы
потенциально умнее, может быть даже сложнее,- ведь у тебя, Поль чувство
значительности переходит в ощущение превосходства.
- А у тебя не переходит?
- Где ты подобрал ребенка? Может, его ищут?
- Сегодня он шел по шоссе, вчера мы вместе смотрели кино.
- Вообще-то я заметил, что чем дружелюбней относишься к человеку, тем
меньше он обращает внимания на твои недостатки.
- Нет, Поль, ты не прав; недостатки всегда заметны, другой вопрос, что их
будут воспринимать уже почти как достоинства- это приятно и выгодно.
- Мне бывает плохо, бывает ужасно скверно, когда я вижу твою такую
расплывшуюся физиономию без признаков какой было веры в глазах, тогда мне
хочется крикнуть тебе: Памятник, ты уже всеми забыт, ты никому не нужен, ты
даже вреден для потомков и глаз; ты- бесформенная туша, поедающая чужое
внимание, зачем ты портишь время, которое уже не твое?
- А Поль смеялся и строил глазки Герберту, хотя и заведомо знал, что тот
ничего не понимает.
- Вы, видимо, немец,- неожиданно спросил Поль, на полуслове оборвав
английскую речь Кена.
- Да, немец,- ответил Герберт и покраснел- ему показалось несимпатичным,
что его национальность может выступать как повод для обсуждения его самого.
- Наполовину я венгр,- добавил он и покраснел еще больше,- если говорить о
произношении, то оно у меня может быть без акцента- ведь, кажется,
национальность тут не причем.
- Вот как,- промямлил Поль и нахмурился,- мне всегда казалось, что немцы
весьма самоуверенная нация, а тем более венгры,- в его словах Герберт
уловил насмешку.
Но тут Кен два раза хлопнул в ладоши, и часть напряжения ушла.
- Я могу показать вам свою коллекцию.
- Да,- откликнулся было помрачневший Герберт и поднял голову.- Пойдемте
посмотрим,- он встал, стройный, как паж и пошел за Кеном; в голове у него
стоял шум, ему казалось, что высокие волны разбиваются о гранитный бастион,
сильные волны вздымаются до самого бруствера, затем как бы не желая того
опускаются, и пена лениво ползет по зеленым наростам мха.
Первая неловкость после проникновения в дом прошла, и Герберт с
удовольствием стал разглядывать коллекцию старинных часов.
Здесь были часы, время для которых составляло главный смысл существования;
были такие, которые и ходить, видимо, не смогли без своих аляповатых
маятников и бронзовых колонок.
Здесь были часы, время для которых составляло главный Смысл существования;
были такие, которые и ходить, видимо, не смогли бы без своих аляповатых
маятников и бронзовых колонок. Звери и люди сплелись в причудливом
орнаменте, украшающем монотонный круг циферблата. Громкое тиканье часов
нарушал только шум автомобилей за окнами. Вот они стали отбивать половинку,
комната наполнилась гудением и еще некоторое время после того, как смолк
последний удар, она хранила плывущий гул постепенно исчезающий. Кен стоял в
дверях, наблюдая за мальчиком, и на губах его блуждала улыбка - он хорошо
понимал это здоровое любопытство юности.
- Я могу угостить вас завтраком, - сказал он и вышел из комнаты.
Смысл этих слов, также как и звук от них, еще некоторое время продолжал
тревожить эфир. Этот звук и смысл этой фразы, обернутой в звук, еще
некоторое время висел в воздухе, аналогичный бою многих часов чуть раньше,
и только через какой-то отрезок времени этот звук и этот смысл растворился,
как и ранее растворился в ускользающем бое десятков часов, каждые из
которых продемонстрировали миру одно и тоже мгновение, по-разному
преображенное в индивидуальных особенностях каждого механизма.
Герберт отвлекся от разглядывания часов только тогда, когда за спиной у
него стали греметь посудой. Звуки эти дробились и капризничали, застывая
под оболочкой ума, отнимая место у стремительных и точных мыслей, которыми
он награждал каждый увиденный экспонат. идите завтракать, юноша, - это был
голос Кена, более низкий и мягкий, чем у его приятеля. Стол был красив,
белая, слегка голубоватая скатерть, тугая, вся обсыпанная крахмалом
хрустнула от прикосновения, отчего у него по спине побежали мурашки.
Слишком уж здорово он живет, - подумал Герберт и, взяв в руку толстую
серебренную вилку, легонько постучал ею о край фарфоровой тарелки. Вам
нравится у меня, - как бы проникнув в ход его мыслей спросил Кен. Герберт
почти не замечал акцента американцев.
В коридоре послышался стук каблучков. Сначала показалась металлическая
тележка, за нею красивая девушка в таком шикарном платье, что у Герберта
закружилась голова. В Германии такое платье женщина могла надеть только на
свадьбу да и то в восьмидесяти случаях из ста, его бы пришлось брать на
прокат. Этим платьем он как тщеславная модница был уничтожен и смят; платье
была обвешано валанами и кружевами, оно сбило его с толку, чего не смогла
сделать целая армия часов. Женщина была красива на столько, что у него
пропал аппетит. Он почувствовал, как красота заливает ему лицо;
остекленелыми глазами он рассматривал синие лилии на краях тарелки, и
ужасно волновался пытаясь ущипнуть себя через брюки. Уши у него тоже
горели. Вам плохо, - спросил Кен, - может, выпьете вина? Он кивнул и
обхватил двумя руками широкий бокал, в который красной струей хлынуло вино.
Отпив немного , он поставил бокал на стол. Лучше воды, ему дали воды, в
которой плавали льдинки. Он захлебываясь выпил целый бокал, но лицо его не
побледнело. В сознание проникали обрывки фраз, неясный шум трех голосов:
штаты, нацисты, рабы, евреи, отдых, казино. Последнее слово прозвучало
наиболее отчетливо. Когда обед был закончен, Поль положил на край стола две
пухлые руки и сказал: Сейчас мы пойдем в казино. И я тоже? - спросил
Герберт, - и вы если пожелаете. Казино, - уточнял Герберт, - это там, где
выигрывают деньги. Да, - сдержано промолвил Поль и поглядел на красивую
женщину. Ставки будете делать, когда я скажу. Это почему же, - с показным
возмущением отреагировал Кен. А потому что не будь меня, ты бы уж давно
проиграл свою коллекцию. Но может статься, что все было бы иначе? Правда,
Герберт, - спросил Кен. Да, вы бы могли и выиграть, если бы повезло,
конечно. Везет нерасчетливым, а я коллекционер и, значит, в моей судьбе все
должно быть подчинено идее.
- Ну уж не знаю, - размышлял Герберт, - возможно, вы так богаты, что вовсе
не нуждаетесь в том, чтобы быть расчетливым по отношению к этой вашей
коллекции. У него денег нет, - сказал Поль, ни к кому не обращаясь. В эту
самую минуту Герберт сравнивал свое приключение в поезде с качеством
женщины за столом и находил среди двух этих особ некоторое сходство.
Сходство было в манере держать голову, и в пронзительности глаз, даже
вытянутое строение черепа было похожим, но сидящая за столом была
значительно интересней - в ней было больше ухоженности и менее всего от нее
веяло железной дорогой. Эта женщина пахла морем, моллюсками и дорогим
красным вином. Близость красивой женщины и мягкая ненавязчивая атмосфера,
которую донесли до Герберта его новые знакомые, очень сильно подействовала
на него: он почувствовал запах моря, ему даже померещились крики чаек над
голубоватой скатертью стола, отчего он с опаской поднял ноги, предчувствуя
волну, которая могла бы его обрызгать. Вас, молодой человек, охватывает
забвение - известное свойство романтической юности. Я когда-то тоже был
подвержен таким приступам, - сказал Поль и долил ему вина. Толстый, а
наблюдательный - Герберт размышлял над тем, почему он уже год старается от
самого себя скрывать, что ему тяжело дышать, однако в Швейцарии дышать
легче, и это радовало его. Если часто менять атмосферу, то спрессованные
слои воздуха начинают мигрировать - они не выдерживают вас, поэтому вам
легко, а воздуху вокруг вас плохо. Страдание тела на виду у психики.
Деформация ее пропорциональна деформации истязаемого кем-то тела. Казалось
бы, незаметная для тела борьба между психикой и душой на самом деле очень
губительна для тела; такая борьба разрушает его больше, чем физические
перегрузки. Люди, занятые несложным трудом, чаще всего имеют простое и
хорошо отлаженное тело, такое тело не доставляет много хлопот; хозяин тела
радостно прислушивается к движению тела, тело и хозяин гармонируют,
конфликт возможен только при физической боли.
Американская отзывчивость существовала как бы до того, чтобы просто
существовать, и в данный момент им хочется обласкать меня.
Молодая женщина, которую звали Айрис, и, которая не посчитала нужным
познакомится с ним, принесла на подносе мороженое и шоколад, он же капризно
морщился погружая ложку в розовые холодные шары.
В казино они поехали на автомобиле Поля. Кен и женщина Айрис разговаривали
на заднем сидении на незнакомом английском языке. Герберт сидел рядом с
Полем и смотрел на его волосатые кисти. Автомобиль ехал очень быстро, в
Германии Герберт так быстро никогда не ездил. Казино находилось в горах,
ехали до него очень долго. Это был старый замок, стоящий на возвышенности и
окруженный лесами. У парадного входа располагалось множество разноцветных
машин. В некоторых сидели пары и громко разговаривали, слышался смех - их
лица и фигуры излучали покой и самодовольство. Эти существа не размышляли о
том, что им говорить, и как мир не воспитывал их, они не замечали его,
воспринимая как свою собственность все, к чему прикасались. Безотчетная
неуправляемая свобода, отсутствие представлений о других местах земли, где
свобода воспринималась как осознавая необходимость. несмотря на день, зал,
где стояли игорные столы, был залит электричеством. Вокруг стола,
напоминающего бильярд, сидело человек двенадцать совершенно разных людей -
очень тонкий соседствовал с очень толстым. Крупье был очень тонким, а
палочка, которой он двигал разноцветные кружочки, была еще более тонкой.
Герберт смотрел, как стол окружают все новые и новые люди - одни уходят,
места освобождаются, но соседство толстых и тонких остается неизменным.
Американцы полукругом расположились позади стола; женщина особо внимательно
смотрела на шарик рулетки: она стояла и то приближалась к столу, то
отходила назад мелкими шажками. Игра очень интересовала ее, Герберт
заметил, как у нее стало дергаться веко. Маленький шарик бессмысленно
кружился по желобку. Движение его зависело от силы человеческих желаний.
Желания раскаляются, шарик вертится быстрее, но это вовсе не значит, что он
подарит счастье тому, кто больше всего желает его, - шарик вертится сам по
себе. Герберт долго размышлял, на какую цифру ему поставить; в голову лезли
какие-то трешки; пятерки, ну и в крайнем случае десятки. Дух его метался,
цифры не выбирались; он закусил губу и стал похож на хорошенькую девочку в
дойче медхен. Герберт выбирал число; звуки вокруг утратили ясность как
будто их пропускали через вату. Окружающее мало трогало; мир, конкретно
воспринимаемый Гербертом через усталость звуков и форм, он ощущал
пространство как полую оторванную от сознания величину, дополняющую его
самого. Он уже по уши завяз в размышлениях о цифре, на которую можно было
бы положиться как на самого себя, а не как на близкого друга. И тут среди
вполне осознанного хаоса вылезла цифра двадцать и самопроизвольно, уже безо
всяких потуг ума, доставился месяц апрель.
Двадцатого апреля день рождения фюрера - об этом в Германии знали даже
двухлетние дети, просто обязаны были знать. Герберт направился к окошечку,
где продавали фишки. Он небрежно развернул толстую пачку денег, вытащил две
бумажки и протянул их в окошечко. Ему дали сеточку с фишками, и он снова
подошел к столу. Шарик долго кружился, отыскивая свое божее место. Наконец,
он замер на цифре семь, у многих в это мгновение екнуло сердце.
Апполекический человек в намертво застегнутом френче и в шерстяных
напульсниках отчаянно вскрикнул и схватился руками за голову - шарик
прокатил его надежду. Крупье двигал фишки к маленькой сморщенной старушке,
которая состояла из кружевов и чепчика - она была похожа на оживший
портрет. Кружочки она запихивала в маленький ридикюль, а весь стол жадно
смотрел на нее. Игра кончилась, место старушки и толстяка заняли другие.
Герберт опять пропустил игру, он думал о том, сколько взглядов полных
радости и печали отражали эти холодные стены, - отраженные взгляды
удваивают радость или печаль. Герберт заглянул в себя и помимо дн
...Закладка в соц.сетях
