Жанр: Драма
Венера в мехах
...аненный ум не в силах был правильно мыслить, свободно
соображать.— Весь, без всяких условий, без всякого ограничения
твоей надо мной власти.... хочу зависеть от одного произвола
твоей милости или немилости!
Говоря это, я скользнул с оттоманки к ее ногам и смотрел на
нее снизу опьяненными страстью глазами.
- Как ты дивно хорош теперь!..— воскликнула она.— Меня
влекут, чаруют твои глаза, когда они смотрят вот так, в истоме,
словно завороженные... какой дивный взгляд должен быть у тебя
под смертельными ударами хлыста!.. У тебя глаза мученика!..
Иногда мне все-таки становится немного жутковато — отдаться
так всецело, так безусловно в руки женщины... что, если
она злоупотребит моей страстью, своей властью?
Ну что ж — тогда я испытаю то, что волновало мое воображение
с раннего детства, неизменно наполняя мне душу сладостным
ужасом. Глупое опасение. Это просто невинная веселая
игра, в которую она будет играть со мной,— не больше. Она ведь
любит меня, и добрая она — благородная натура, не способная
ни к какой неверности.
Но это все-таки в ее власти-- она может, если захочет.
Какая прелесть в этом сомнении, в этом опасении!
Теперь я понимаю знаменитую Манон Леско и ее бедного
рыцаря, молившегося на нее даже тогда, когда она была уже
любовницей другого, даже у позорного столба.
Любовь не знает ни добродетели, ни заслуги. Она любит,
и прощает, и терпит все потому, что иначе не может. Нами
руководит не здравое суждение — не достоинства или недостатки,
которые нам случится подметить, привлекают или отталкивают
нас.
Нас влечет и двигает какая-то сладостная и грустная, таинственная
сила, и под ее влиянием мы перестаем мыслить, чувствовать,
желать — мы позволяем ей толкать себя, не спрашивая
даже куда.
Сегодня на гулянье среди курортных посетителей впервые
появился один русский князь, привлекший к себе всеобщее
внимание; его атлетическая фигура, необычайно красивое лицо,
роскошный туалет и великолепие окружающей его обстановки
произвели шумную сенсацию.
Особенно уставились на него дамы — совсем как на дикого
зверя. Но он проходил по аллеям мрачный, никого не замечая,
в сопровождении двух слуг — негра, одетого с головы до ног
в красный атлас, и черкеса, во всем блеске его национального
костюма и вооружения.
Вдруг он заметил Ванду, устремил на нее пронизывающий
взгляд своих холодных глаз, проследил за ней глазами, пока она
шла, поворачивая голову в направлении ее и, когда она прошла,
остановился и долго смотрел ей вслед.
А она... она пожирала его своими искрящимися зелеными
глазами и постаралась снова встретиться с ним.
Утонченное кокетство, которое я чувствовал и видел в ее
походке, в каждом ее движении, в том, как она на него
смотрела, спазмой сжимало мне горло. Когда мы шли домой,
я что-то заметил ей об этом. Она нахмурила брови и ответила:
Чего же ты хочешь? Князь из таких мужчин, которые
могут нравиться мне. Он ослепил меня — а я свободна и могу
делать что хочу...
- Разве ты меня больше не любишь? - - испуганно пробормотал
я, заикаясь.
Люблю я одного тебя, но князю я позволю ухаживать
за мной.
Ванда!..
Разве ты не раб мой? — невозмутимо напомнила она.—
Разве я не жестокая северная Венера в мехах?
Я ничего не ответил. Я чувствовал себя буквально уничтоженным
ее словами, холодный взгляд ее вонзился мне в сердце, как
кинжал.
Ты пойдешь сейчас же, узнаешь мне, как зовут князя, где.
он живет и все, что касается его,— продолжала она.
- Но, Ванда...
- Никаких отговорок. Я требую повиновения! — воскликнула
она таким строгим тоном, которого я никогда в ней не и
подозревал.— Не являйся на глаза мне, пока не будешь иметь
возможности ответить на все мои вопросы.
Только к вечеру я мог доставить Ванде сведения, которых она
требовала. Она заставила меня стоять перед ней, как слугу, пока
она выслушивала мой отчет с улыбкой, откинувшись на спинку
кресла.
Выслушав меня, она кивнула головой, видимо, довольная.
- Дай мне скамеечку под ноги,— коротко приказала она.
Я повиновался и, поставив скамеечку, уложив на нее ее ноги,
остался на коленях перед ней.
Чем это кончится? — печально спросил я после небольшой
паузы.
Она разразилась веселым смехом.
Да это еще и не начиналось!
Ты бессердечнее, чем я думал,— сказал я, уязвленный.
Северин! — серьезно заговорила Ванда.— Я еще ничего не
сделала, ровно ничего,— а ты меня уже называешь бессердечной.
Что же будет, когда я исполню твои фантазии, когда я стану
вести веселую, вольную жизнь, окружу себя поклонниками и осуществлю
целиком твой идеал — с попиранием ногами и ударами
хлыста?
Ты слишком серьезно принимаешь мои фантазии.
Слишком серьезно? Но раз я их осуществляю, то не могу
же я останавливаться на шутке! Ты знаешь, как ненавистна мне
всякая игра, всякая комедия. Ведь ты этого хотел. Чья это
затея — моя или твоя? Я ли тебя соблазнила ею, или ты разжег
мое воображение? Теперь это для меня, разумеется, серьезно.
Выслушай меня спокойно, Ванда! — сказал я любовно.—
Мы так любили друг друга, мы так бесконечно счастливы,—
неужели ты захочешь принести в жертву капризу наше будущее?
Теперь это уже не простой каприз! — воскликнула она.
Что же?! — испуганно спросил я.
Были, конечно, такие задатки во мне самой,— спокойно
и задумчиво говорила она,— быть может, без тебя они никогда
не обнаружились бы; но ты их пробудил, питал, развил — и теперь,
когда это превратилось в могучий инстинкт, когда это
охватило меня всю, когда я вижу в этом наслаждение, когда я
не хочу и не могу иначе,— теперь ты пятишься... Да ты...
мужчина?
Ванда моя, дорогая моя Ванда! — воскликнул я, лаская,
Целуя ее.
- Оставь меня... ты не мужчина!..
А кто же ты? — вспыхнул я.
Я упряма — ты это знаешь. Ты силен в мечтаниях и слаб
в их исполнении; я не такова. Если я что-нибудь решаю сделать,
я это исполняю и тем энергичнее, чем большее встречаю
сопротивление. Оставь меня!
Она оттолкнула меня от себя и встала.
Ванда! — воскликнул я, тоже встав и стоя лицом к лицу
ПеРед ней.
Теперь ты знаешь, какая я. Предостерегаю тебя еще раз.
Ты еще свободен перерешить. Я не неволю тебя стать моим
рабом.
- Ванда...— с глубоким волнением начал я, и слезы выступили
у меня на глазах,— если бы ты знала, как я люблю
тебя!
Она презрительно повела губами.
Ты ошибаешься, ты сама себя не понимаешь, ты не такая
дурная, какой рисуешь себя... Натура у тебя слишком благородная...
- Что ты знаешь о моей натуре! - резко перебила она
меня.— Ты еще увидишь, какая я...
- Ванда...
- Решайся же,— хочешь ты подчиниться всецело, безусловно?
- А если я скажу: нет?
- Тогда...
Она подошла ко мне, холодная и насмешливая,— и, стоя вот
так передо мной, со скрещенными на груди руками, со злой
улыбкой на губах, она являлась действительно воплощением
деспотической женщины моих грез. Лицо ее было жестко, в глазах
ничего, что обещало бы доброту, сострадание.
- Хорошо...— проговорила она наконец.
Ты сердишься... ты будешь бить меня хлыстом?
- О нет! — возразила она.— Я отпущу тебя. Можешь идти.
Ты свободен. Я не удерживаю тебя.
- Ванда... ты гонишь меня?.. Меня, человека, который так
тебя любит...
- Да, вас, сударь,— человека, который меня боготворит,—
презрительно протянула она,— но который труслив, лжив, изменяет
своему слову. Оставьте меня сию минуту...
- Ванда!..
- Вы слышите?
Вся кровь прихлынула мне к сердцу. Я бросился к ее ногам
и не в силах был сдержать рыданий.
Только слез не хватало! - воскликнула она, засмеявшись...
(Какой это был ужасных смех!..) — Подите, я не хочу вас
видеть больше.
Боже мой! — крикнул я, не помня себя.— Я сделаю все,
что ты приказываешь, буду твоим рабом, твоей вещью, которой
ты можешь распоряжаться по своему усмотрению,— только
не отталкивай меня!.. Я погибну! Не могу я больше жить
без тебя!
Я обнимал ее колени и покрывал ее руки поцелуями.
- Да, ты должен быть рабом и чувствовать хлыст на себе,
потому что ты не мужчина...— спокойно проговорила она. Этото
мучительнее всего схватило меня за сердце — что она говорила
без всякого гнева, даже без волнения, а в спокойном раздумье...—
Теперь я узнала тебя, поняла твою собачью натуру,
способную боготворить того, кто попирает тебя ногами,— и тем
больше боготворить, чем больше тебя унижают. Я теперь узнала
тебя, а ты еще меня узнаешь...
Она зашагала крупными шагами по комнате, а я замер,
уничтоженный, на коленях, с поникшей головой, со слезами,
струившимися по лицу.
- Поди сюда,— повелительно бросила мне Ванда, опускаясь
на оттоманку. Я повиновался знаку ее руки и сел рядом с ней.
Она мрачно смотрела на меня, потом вдруг взгляд ее просветлел,
словно осветившись изнутри, она привлекла меня, улыбаясь,
к себе на грудь и начала поцелуями осушать мои мокрые от слез
глаза.
В этом-то и заключается трагикомизм моего положения, что
я, как медведь под властью укротительницы, могу бежать — и не
хочу... и все готов вынести, как только она пригрозит мне отпустить
меня на волю.
Если бы она наконец снова взяла хлыст в руки! В нежной
ласковости ее обращения со мной мне чудится что-то зловещее.
Я сам себе кажусь маленькой пойманной мышью, с которой
грациозно играет красавица кошка, каждую секунду готовая
растерзать ее... и мое мышиное сердце готово разорваться.
Какие у нее намерения? Что она со мной сделает?
Она как будто совершенно забыла о договоре, о моем рабстве...
Что бы это значило? Может быть, все это было простым
упрямством, и она забросила всю эту затею в ту самую минуту,
когда увидела, что я не оказал никакого сопротивления и покорился
ее самодержавному капризу?
Как она добра ко мне теперь, какая ласковая, любящая!.. Мы
переживаем блаженные дни.
Сегодня она попросила меня прочесть вслух сцену между
Фаустом и Мефистофелем, в которой Мефистофель является
странствующим схоластом. Глаза ее со странным выражением
Довольства покоились на мне.
Не понимаю я этого,— сказала она, когда я кончил чтение,—
как может человек носить в душе такие великие, прекрасные
мысли, так изумительно ясно, разумно, глубоко анализировать
их - - и быть в то же время таким мечтателем, таким,
сверхчувственным простаком.
- Ты довольна...— сказал я, целуя ее руки.
Она нежно провела рукой по меему лбу. -
- Я люблю тебя, Северин,— прошептала она,— никого друтого
я не могла бы любить больше... Будем благоразумны...
правда?
Вместо ответа я заключил ее в объятья. Душа моя ширилась
чувством огромного, глубокого, скорбного счастья... глаза мои
увлажнились, слеза скатилась на ее руку.
- Как можно плакать! - - воскликнула она.— Ты совсем
дитя...
Катаясь сегодня, мы встретили в коляске русского князя. Он
был явно поражен, увидав меня рядом с Вандой, и, казалось,
хотел пронзить ее своими электрическими серыми глазами. Ванда
же — я готов был в ту минуту броситься перед ней на колени
и целовать ее ноги - - как будто совсем и не заметила его,
равнодушно скользнула по нему взглядом, как по неодушевленному
предмету, как по дереву, и тотчас же повернулась ко мне
со своей обворожительной улыбкой.
Когда я уходил от нее сегодня и пожелал ей спокойной ночи,
мне показалось, что она вдруг стала рассеянна и расстроенна,
без всякого внешнего повода. Что бы такое могло озабочивать
ее?
- Мне жаль, что ты уходишь...— сказала она, когда я стоял
уже на пороге.
- Ведь это от тебя зависит — сократить срок моего тяжкого
испытания... Согласись перестать мучить меня! - умоляюще
сказал я.
Ты, значит, не допускаешь, что это положение и для меня
мука...— проронила она.
Так положи ей конец! — воскликнул я, обнимая ее.— Будь
моей женой!
- Ни-ког-да, Северин! — сказала она мягко, но непоколебимо
решительно.
- Что ты сказала?!
Я был испуган, потрясен до самой глубины души.
- Мужем моим ты быть не можешь...
Я посмотрел на нее, медленно отнял руку, которой все еще
обнимал ее талию, и вышел из комнаты.
Она... не позвала, не вернула меня.
Долгая бессонная ночь. Десятки раз я принимал всевозможные
решения и снова отказывался от них.
Утром я написал письмо, в котором объявил, что считаю
нашу связь расторгнутой. Рука моя дрожала, когда я писал, и,
когда запечатывал письмо, я обжег себе пальцы.
Когда я взошел на лестницу, чтобы отдать письмо горничной,
у меня подкашивались ноги, я едва не упал.
Но дверь открыла Ванда сама, выглянув одной головой, на
которой белели папильотки.
Я еще не причесана,— с улыбкой сказала она.— Что вы
хотели?
- Письмо...
- Мне?
Я кивнул головой.
- Ах, вы хотите порвать со мной? — воскликнула она насмешливо.
Разве вы не заявили вчера, что я не гожусь быть вашим
мужем?
- Повторяю это и сейчас.
- Ну вот — возьмите...— Я протянул ей письмо, дрожа всем
телом; голос не повиновался мне.
- Оставьте его у себя,— сказала она, холодно глядя на
меня.— Вы забываете, что теперь речь вовсе не о том, можете ли
вы удовлетворить меня как муж,— а в рабы вы во всяком случае
годитесь.
- Сударыня!..— с негодованием воскликнул я.
Да, так вы должны называть меня отныне,— сказала Ванда,
откидывая голову с невыразимым пренебрежением.— Извольте
устроить ваши дела в двадцать четыре часа, послезавтра
я еду в Италию, и вы поедете со мной, в качестве моего
слуги.
Ванда!..
- Я запрещаю вам фамильярности со мной,— резко оборвала
она.— Запомните также, что являться ко мне вы должны не
иначе как по моему зову или звонку и не заговаривать со мной
первый, когда я с вами не говорю. Зоветесь вы отныне не
Северином, а Григорием.
Я задрожал от ярости и... к прискорбию должен сознаться
- - в то же время и от наслаждения, от острого возбуждения.
Но... сударыня, вы ведь знаете мои обстоятельства,— смуЩенно
заговорил я,-А я ведь завишу еще от своего отца... Сомневаюсь,
чтобы он дал мне такую большую сумму, какая нужна
для этой поездки...
Значит, у тебя денег нет, Григорий,— сказала Ванда, очень
довольная,— тем лучше! Тогда ты, значит, всецело зависишь от
меня и оказываешься в самом деле моим рабом.
- Вы не приняли во внимание,— попытался я возразить,—
что, как человек честный, я не могу...
- Я все приняла во внимание. Как человек честный,— голос
ее звучал повелительно,— вы обязаны прежде всего сдержать
свое слово, свою клятву, последовать за мной, в качестве моего
раба, куда я прикажу, и повиноваться мне во всем, что я ни
прикажу. А теперь ступай, Григорий!
Я направился к двери.
- Постой... можешь предварительно поцеловать мою руку.
И она с горделивой небрежностью протянула мне руку для
поцелуя, а я... я, дилетант, я, осел, я, жалкий раб, припал к ней
с порывистой нежностью своими горячими, пересохшими от
волнения губами.
Мне еще милостиво кивнули головой — и отпустили меня.
Поздно ночью у меня еще горел огонь и топилась большая
зеленая печь, так как мне надо было еще позаботиться о некоторых
письмах и бумагах, а осень, как это бывает у нас обыкновенно,
вдруг и сразу вступила в свои права.
Вдруг она постучала ко мне в окно деревянной ручкой хлыста.
Я отпер окно и увидел ее в ее опушенной горностаем кофточке
и высокой, круглой казацкой шапке из горностая, вроде тех,
которые носила иногда Екатерина Великая.
- Готов ты, Григорий? — мрачно спросила она.
- Нет еще, моя повелительница,— ответил я.
Это слово мне нравится,— отозвалась она,— можешь
всегда называть меня своей повелительницей,— слышишь? Завтра
утром, в 9 часов, мы уезжаем отсюда. До железнодорожной
станции ты будешь моим спутником, моим другом, а с той
минуты, когда мы сядем в вагон,— ты мой раб, мой слуга.
Закрой теперь окно и отопри дверь.
Когда я сделал то, что она приказала, и она вошла в комнату,
она спросила, насмешливо сдвинув брови:
- Ну-с, нравлюсь я тебе?
Ты обв...
- Кто позволил тебе это? — воскликнула она, хлестнув меня
хлыстом.
- Вы дивно прекрасны, моя повелительница.
Ванда улыбнулась и уселась на кресле.
- Стань здесь на колени — вот тут, около моего кресла.
Я повиновался.
-Целуй руку...
Я схватил ее маленькую, холодную ручку и поцеловал.
-И губы...
Волна страсти хлынула на меня - я обвил руками тело
жестокой красавицы и осыпал, как безумный, пламенными поцелуями
ее лицо, губы и грудь,— и она с той же жгучей страстью
отвечала на мои поцелуи, с закрытыми глазами, как во сне...
Далеко за полночь мы не могли оторваться друг от друга.
Ровно в 9 часов утра, как она приказала, все было готово
к отъезду, и мы выехали в удобной коляске из маленького
горного курорта в Карпатах, в котором разыгралась самая интересная
драма моей жизни, запутавшись в сложный узел, и никто
из нас предсказать не мог, как он когда-нибудь распутается.
Все шло превосходно вначале. Я сидел рядом с Вандой, она,
не умолкая, болтала со мной мило, увлекательно, остроумно, как
с добрым другом, об Италии, о новом романе Писемского,
о музыке Вагнера. Дорожный костюм ее состоял из своего рода
амазонки, черного суконного платья с короткой кофточкой, отделанной
мехом, плотно облегавшей ее стройные формы и великолепно
обрисовывавшей их. Поверх платья на ней была темная
дорожная шубка.
На волосах, собранных в античный узел, сидела маленькая
темная меховая шапочка, с которой ниспадала повязанная вокруг
нее черная вуаль.
Ванда была очень хорошо настроена, шаловливо клала мне
конфеты в рот, причесывала меня, развязывала мне галстук,
повязывала снова прелестной маленькой петлей, набрасывала
мне на колени шубку и под ней украдкой сжимала мои пальцы,
а когда наш возница-еврей заклевал носом, она даже поцеловала
меня — и холодные губки ее дышали свежим, морозным ароматом
— словно юная роза, расцветшая осенью среди пожелтелых
листьев и совсем обнаженных стеблей, чашечку которой первая
изморозь покрыла мелкими ледяными бриллиантами.
Вот и железнодорожная станция. У вокзала мы вышли из
коляски. Ванда с обворожительной улыбкой сбросила с плеч мне
на руки шубу и потом пошла позаботиться о билетах.
Когда она вернулась, она переменилась неузнаваемо.
- Вот тебе билет, Григорий,— проговорила она таким тоном,
каким говорят надменные барыни со своими лакеями.
Третьего класса?! — воскликнул я с комическим ужасом,
взглянув на билет.
Конечно. Вот что не забудь: ты сядешь в вагон только^
тогда, когда я совсем устроюсь в купе и ты мне больше не будешь
нужен. На каждой станции ты должен входить в мой вагоЛ
и спрашивать, не будет ли каких приказаний. Смотри же,
ни все это. А теперь подай мне шубку.
Когда я смиренно, как раб, помог ей надеть шубку, она
позвала меня с собой, чтоб отыскать свободное купе первого
класса, вскочила в него, опершись о мое плечо, и, усевшись,
приказала мне закрыть ей ноги медвежьей шкурой и подложить
грелку.
Затем она кивком головы отпустила меня.
Я медленно пошел в свой вагон третьего класса, весь пропитанный
самым мерзким табачным дымом, как чистилище туманными
парами Ахеронта. Потянулся долгий досуг, во время которого
я мог предаваться решению загадок человеческого бытия
и величайшей из этих загадок — души женщины.
Каждый раз, когда останавливается поезд, я выскакиваю, бегу
в ее вагон и смиренно стою со снятой с головы фуражкой
в ожидании ее приказаний. Она велит принести то чашку кофе, то
стакан воды, раз потребовала легкий ужин, в другой раз — таз
с теплой водой, чтобы вымыть руки,— и так все время.
В купе у нее поместились по пути двое-трое пассажиров, она
позволяет им ухаживать за собой, кокетничает с ними; я умираю
от ревности и вынужден скакать сломя голову, чтобы быстро
исполнять все приказания и своевременно приносить все, не;
опоздав, когда тронется поезд. Так проходит вся остальная часть
дня, наступает ночь.
Я не в силах ни куска проглотить, ни глаз сомкнуть, дышу
одним воздухом с польскими крестьянами, с барышниками-евреями,
с грубыми солдатами,— воздух насквозь пропитан луком,—
а когда вхожу к ней в купе, вижу ее закутанную в мягкие меха, на
подушках дивана, укрытую шкурами,— лежит, словно деспотическая
властительница Востока, а господа пассажиры сидят навытяжку,
прислонившись к стене — точно индийские идолы,— едва
смея дышать.
В Вене, где она останавливается на день, чтобы сделать
кой-какие покупки, и прежде всего накупить множество великолепных
туалетов, она продолжает обращаться со мной как со
своим слугой.
Я следую за ней на почтительном расстоянии, в десяти шагах;
она протягивает мне то и дело, не удостаивая меня ни одного
приветливого взгляда, пакеты, и я наконец, нагруженный как
осел, вынужден пыхтеть под их тяжестью.
Перед отъездом она отбирает у меня все мои костюмы, чтобы
раздать их кельнерам отеля, и приказывает мне облачиться в ее
ливрею, в панталоны и куртку ее цветов - светло-голубого
с красной отделкой - - в четырехугольную красную шапочку,
украшенную павлиньими перьями, которая очень недурно идет мне.
На серебряных пуговицах — ее герб. У меня такое чувство,
словно меня продали или я прозакладывал душу дьяволу.
Мой прекрасный дьявол везет меня из Вены во Флоренцию.
Вместо прежних поляков и евреев мое общество теперь составляют
курчавые contadini, красавец сержант первого итальянского
гренадерского полка и бедняк немецкий художник. Табачный
дым пахнет теперь не луком, а сыром.
Снова наступила ночь. Я лежу на своей деревянной скамье,
все мое тело ноет, руки и ноги как будто перебиты. Но поэтично
это все же. В окна мерцают звезды, у сержанта лицо настоящего
Аполлона Бельведерского, а немец художник поет прелестный
немецкий романс.
Я лежу и думаю о красавице, уснувшей по-царски спокойным
сном в своих мягких мехах.
Флоренция! Шум, крики, назойливые афчини и фиакры. Ванда
подзывает один из экипажей, а носильщиков прогоняет.
Зачем же мне был бы слуга? — говорит она.— Григорий...
вот квитанция... получи багаж!
Она плотнее закутывается в свою меховую шубу и усаживается
спокойно в экипаж, пока я втаскиваю один за другим тяжелые
чемоданы. Под тяжестью последнего я спотыкаюсь, но стоящий
поблизости карабинер с интеллигентным лицом помогает мне,
поддержав его. Ванда смеется.
Этот чемодан должен быть тяжеленек,— говорит она,—
потому что в нем все мои меха.
Я вскарабкался на козлы и начал вытирать прозрачные капли
со лба. Она крикнула извозчику название гостиницы, тот погнал
лошадь. Через несколько минут мы остановились перед ярко
освещенным подъездом.
Комнаты есть? — спросила она швейцара.
- Есть, сударыня.
Две комнаты для меня, одну для моего человека — все
с печами.
- Две элегантные комнаты, сударыня, обе с каминами -
с вашим услугам,— сказал подбежавший номерной,— а для
вашего слуги есть одна свободная без печи.
Покажите мне их.
Осмотрев комнаты, она кратко обронила:
-Хорошо. Я беру их. Живо затопите только. Человек может
спать в нетопленой комнате.
Я только взглянул на нее.
- Принеси сюда чемоданы, Григорий,— приказала она,
обращая внимания на мой взгляд.— Я пока переоденусь и сойду
в столовую. Потом можешь и себе взять чего-нибудь на ужин.
Она вышла в смежную комнату, а я втащил снизу чемоданы
помог номерному затопить камин в ее спальне, пока он попробовал
расспрашивать меня на скверном французском языке о мое
госпоже
, и с безмолвной завистью смотрел некоторое время
пылающий огонь в камине, на душистую белую постель noд
пологом, на ковры, которыми устлан был пол.
Затем я спустился с лестницы, усталый и голодный, и потребовал
чего-нибудь поесть. Добродушный кельнер, оказавшийся
австрийским солдатом и старавшийся изо всех сил занимать меня
разговором по-немецки, проводил меня в столовую и подал мне
поесть. Только что я после тридцатишестичасовой голодовки
сделал первый глоток и набрал вилкой кусок горячей пищи -
она вошла в столовую.
Я поднялся с места.
- Как же вы меня приводите в столовую, в которой ест мой
человек? — набросилась она на номерного, вся пылая гневом, и,
резко повернувшись, вышла из зала.
Я все же возблагодарил небо за то, что мог по крайней
продолжать есть. Кончив, я поднялся на пятый этаж в свою
комнату, в которой уже оказался мой маленький чемодан и горела
грязная лампочка. Узкая комната без печи, без окна, с маленьким
отверстием для притока воздуха — дьявольский холод. Я невольно
громко расхохотался — послышалось такое звонкое эхе
что я испугался звука собственного смеха.
Вдруг дверь распахнулась и вошедший номерной воскликнул
с театральным — чисто итальянским жестом:
- Подите тотчас же к вашей госпоже, приказано сию минуту!
Беру свою фуражку, сбегаю вниз по лестницам, подхожу
благополучно к ее двери во втором этаже и стучусь.
- Войдите.
Я вошел, закрыл за собой дверь и остановился на пороге.
Ванда комфортабельно уселась на красном бархатном диване
в неглиже из белой кисеи с кружевами, ноги ее покоились
подушке такого же красного бархата, а на плечи был наброшея
тот же меховой плащ, в котором она явилась в первый ра
в образе богини любви.
Желтые огни свечей в подсвечниках, стоявших на трюмо, и
отражение в огромном зеркале в соединении с красным пламенел
камина давали дивную игру на зеленом бархате, на темнокоричневом
соболе плаща и на пламенно-рыжих волосах прекрасной
женщины, обратившей ко мне свое ясное, но холодное
лицо и остановившей на мне свои холодные зеленые глаза.
- Я довольна тобой, Григорий,— начала она.
Я поклонился.
Подойди поближе.
Я повиновался.
- Еще ближе,— сказала она, опустив глаза и поглажи
...Закладка в соц.сетях
