Жанр: Драма
Южный комфорт
...то вызвать не могло, и когда Наталка, вынырнув из праздничного
потока молодежи, увидела его, то сразу же встревожилась:
- Что с вами?
- Ничего. А что?
- На вас подействовали эти пижоны?
- Ну что вы... Я здесь...
- Знаете что? - сказала она твердо, беря его под руку. - Давайте договоримся так:
правду, и только правду. Вы же юрист, а у вас там, кажется, так заведено.
- Откуда вы?..
- Читаю художественную литературу. Вы не интересовались, так я уж сама скажу.
Образование у меня, правда, не такое, как у вас. Десять классов сельской школы, которую
в Москве, Ленинграде и Киеве вообще не считают образованием.
- Ну почему же?..
- Молчите! Я все знаю! Больше, чем вы думаете. Пробовала на вечернем. Была
вечерницей института народного хозяйства. Не выдержала. Да об этом нечего... Короче:
вы идете со мной в "Червону руту"?
- Я же приехал...
- Ну вот и хорошо. Я тут чуть злоупотребила, вы не удивляйтесь...
Действительно, их, видно, ожидали, какие-то люди едва не подхватили Наталку и
Твердохлеба под руки, повели на третий этаж, где уже был приготовлен для них
отдельный столик, правда, крохотный, зажатый в глухой угол, зато только на двоих, без
надоедливых соседей, без глупых разговоров и бессмысленных знакомств.
- Вас здесь уважают! - заметил Твердохлеб.
- А как вы думали? Считайте, что я это заработала.
- Не имею ничего против.
- Еще бы! С удовольствием поменяюсь работой. Конечно, я не сумею на какой-нибудь
другой, но пусть кто-нибудь попробует на моей. Я и сама не знаю, откуда оно у меня...
Никто из девчат не может так быстро и легко, как я... Ну да разве мы пришли сюда, чтобы
делиться передовым опытом? Вот у нас столик, можем посидеть, что-то съесть, выпить.
Вы что-нибудь пьете?
- Как все настоящие мужчины.
- А если не "как все"?
- Согласен.
- Так будет лучше. Теперь сядем и...
Но столик вряд ли и нужен был. Не успели они сесть и заказать что-то съесть и выпить,
как к ним подбежал здоровенный парняга и стал изгибаться перед Наталкой, словно
представитель каких-то первобытных племен.
- Видите, он приглашает меня на танец, - сказала Наталка. - Как вы на это посмотрите?
- Я? Но ведь еще никаких танцев, - растерялся Твердохлеб.
- Сейчас будут. Он знает. Тут такие ребята, что сквозь землю умеют видеть. Так вы
разрешаете или будете танцевать со мной сами?
- Я не умею танцевать.
- Не беда! Ждите меня!
Она легко выпорхнула из-за столика, словно бы моля о защите, отдала свои тонкие
оголенные (снова была в любимом платьице) руки в клешни тому парню, и как раз в тот
же миг погас свет, а вместо этого началось какое-то разноцветное мигание огней,
сопровождаемое спазматическими звуками невидимого ансамбля и сдавленными
выкриками, которые должны были, судя по всему, символизировать пение.
Официант крутился возле столика, шелестел накрахмаленной салфеткой, раздувал
полы белого смокинга, заслонял Твердохлебу танцы и Наталку, прогнать его было
неудобно, приходилось терпеть, только и счастья от его предупредительности, что на
столике наконец появился белый графин, из которого можно плеснуть в бокал теплой
противной жидкости и, закрыв глаза, выпить ее как своеобразную компенсацию за его
неприспособленность к таким местам, как "Червона рута".
Вынырнув из дьявольских переливов светомузыки, Наталка легко прыгнула за столик к
Твердохлебу, небрежно махнула партнеру, вспотевшему и запыхавшемуся, отпуская его
навсегда, пробежала пальцами по своим волосам.
- Ну как вы тут? Не уснули?
- Уснул? Тут и мертвый проснется!
- А разве я не говорила? Вы еще должны посмотреть и второй, и первый этажи!
- Вы так считаете?
- Для вашей же пользы! Только знаете что? Давайте проще. Хотите?
- Ну... я не совсем...
- Мы с вами "выкаем", а здесь это как-то не принято. Да и у нас на работе проще. Я уже
привыкла. Давайте на "ты"! Идет?
- Я бы с радостью, если не...
- Ах, обойдемся без ваших юридических предостережений! Ты хочешь пойти со мной
на другие этажи?
- Хочу.
- Скажи: с тобой.
- С тобой.
- Скажи: хочу с тобой.
- Хочу с тобой.
Он произносил эти слова, словно какую-то ритуальную формулу. Все в нем
вздрагивало, он думал, что эта дрожь передастся и Наталке, но она, кажется, не
прониклась его настроением, беспечно вылетев из-за столика, она повела за собой
Твердохлеба уже не как сообщника, а как жертву.
Она танцевала и на втором, и на первом этажах, выбирая себе партнеров молодых и
красивых. Ее тоже выбирали, Твердохлеб же, подпирая стены, наблюдал, как Наталка
вытанцовывает вместе с целой сотней таких же неутомимых и молодых, ему становилось
страшно от их жестокого, прямо-таки вулканического здоровья. Подобное ощущение
пережил он когда-то в опере, когда пел знаменитый бас. Тот ревел нечеловеческим
голосом, быки ассирийские, львы Колизея, иерихонские трубы должны были бы так
реветь, Твердохлеб невольно сжимался от того рыка, а Мальвина издевалась над ним и
подталкивала свою мать: дескать, смотри, какой у тебя зятек! Спасибо Мальвине
Витольдовне, которая защитила Твердохлеба, заметив, что бас и на самом деле не поет, а
только показывает силу своего голоса. В нелегкой своей работе Твердохлебу часто
приходилось сталкиваться с дикими проявлениями грубой силы, в которой было больше
не человеческого, а звериного. Перед такой силой Твердохлеба защищал и охранял
всемогущий закон. А кто защитит его здесь перед молодой неудержимостью и буйством?
Ему казалось, что в исступлении и безрассудстве танца Наталка настолько увлеклась, что
забыла о нем, бросила навсегда, никогда не вспомнит, не вернется, не посмотрит не то
что благосклонно, а хотя бы сочувственно.
Она все же вернулась, когда Твердохлеб уже и не надеялся. Он с горя выпил несколько
рюмок водки и немного опьянел, но вмиг протрезвел, увидев, как бежит к столику
Наталка, на ходу отмахиваясь от трех или четырех танцоров. Смеясь, она села напротив
Твердохлеба, обессиленно опустила плечи, простонала в изнеможении:
- Ой, рута! Ох и мальчики!
Радость от того, что он видит Наталку возле себя, ее полное истощение, истома в
голосе - все толкало Твердохлеба к девушке; придвинься, промолви ласковое слово,
прикоснись к оголенной руке, поцелуй руку, как те пижоны, благодарившие за танец. Но
какая-то темная сила мешала это сделать, никакой ласковости не осталось в его душе, а
только бессильная злость, и он сам не узнавал своего голоса, когда по-глупому ляпнул:
- Я вижу, тебе ужасно нравятся эти пижоны!
- И нравятся! А что?
Смех еще жил в ее глазах, но в голосе тут же возникли настороженность и готовность к
защите. Твердохлебу бы спохватиться, но он уже пошел напролом:
- Чем же они тебе нравятся?
- А всем!
- Значит, я тебе нравиться не могу. Так выходит?
- Ну, так!
- Это принять как оскорбление?
- Как хочешь.
Лишь теперь он по-настоящему испугался и подвинулся к Наталке - не ее пожалеть, а
ища жалости для себя.
- Наталья...
- Ну что "Наталья"? Сто лет Наталья! Ты когда-нибудь забываешь о своем
прокурорстве?
- Ты несправедлива...
- Ты очень справедлив! Думаешь, я не заметила, как ты смотрел, когда я танцевала!
- Как же?
- Как трибунал!
Твердохлеб, прикрыв глаза ладонью, глухо произнес:
- Я испугался...
- Чего?
- Показалось, что ты меня оставила навсегда...
- Мне что - смеяться или плакать? Бросать не бросать... Для этого нужно, чтобы было
не так, как у нас...
- Не так, - согласился он покорно.
- Может, не следовало в эту "Червону руту", не знаю. Вот кого я сегодня действительно
бросила, так это своих девчат. Удрала от них, ничего не сказала. А бригадир должен быть
со своей бригадой везде. Взять бы девушек сюда на танцы, а я... Ты же видел мою бригаду
- красивые девушки?
- Я заметил только ту, что сидит возле тебя. И не ее заметил, а только напряжение, с
которым она ждет от тебя каждую новую монтажную плату. Она все время боится, что не
успеет проделать свои операции, а ты уже передаешь новую... Такое напряжение - для
человека это очень страшно...
- Тебе показалось, - успокоила его Наталка. - Ты не привык к такой работе, вот тебе и
показалось. А все просто... Думаешь, у меня какой-то особый талант, кто-то меня научил
вместо четырех операций делать семь? А я не могу иначе - оно само делается. Может, это
от мамы... Ну, не знаю... Почему ты молчишь?
- Слушаю тебя...
- Ты все слушаешь, слушаешь, а о себе ничего...
Твердохлеб беспомощно развел руками.
- Прости... Я не хотел. Это профессиональная привычка...
- А-а, разве не говорила я: никак не можешь забыть свое прокурорство! Ты замучился
здесь? Я думала, тебе будет весело...
Весело, весело... Он слушал Наталку и не слушал. Только что произнесенное им слово,
собственно, оброненное совершенно случайно, оглушило его, словно удар грома,
ослепило, наполнило страхом и озарением, как белая стрела молнии в темной
необъятности ночных небес. Напряжение... Страшное напряжение души - может быть, это
и есть жизнь? И шахтер, который ежедневно, словно мифический Атлант, держит на
своих плечах черную земную твердь и отбирает у нее мощь с такой осторожной
решимостью, чтобы не содрогнулась, не пошевелилась; и хлебороб, который от рождения
до смерти без выходных и передышки болеет сердцем за каждый стебелек, за каждый
комочек земли, за каждый дождь и каждый проблеск солнца и никому не может передать
эту высокую боль, обреченный на нее своим рождением и назначением; и ученый,
который высочайшую радость находит в том, чтобы даже мозг свой завещать человечеству
ради его бессмертия; и художник, который стремится остановить прекрасное мгновенье и
перейти с ним в вечность; и мать, которая оберегает своих детей и тогда, когда они уже
поседели и даже мертвы. Напряжение это не принудительное, оно, словно радостный
обет, очищает твою душу и дарит внутреннюю свободу, к которой все мы тянемся
сознательно или подсознательно.
- Я не верю в легкость работы, - неожиданно произнес Твердохлеб. - Работа не игра. По
себе знаю, как это тяжело...
- А у кого она легкая? - Наталка посмотрела на него почти строго, и Твердохлебу
показалось, что в ее глазах он уловил те же мысли, которые только что родились у него. -
Вот мы здесь прыгали, с ума сходили, бесились, думаешь, с какой радости?
- Ну... наверное, от избытка сил...
- Дурной силы действительно много... А еще больше какой-то пустоголовости...
Танцуют ведь не восемнадцатилетние! Ему уже и тридцать, и сорок, а он "гоцает", а он
бесится!..
- Но ты же... с ними?
- И я вытанцовывала... Может, чтобы показаться моложе...
- Ты ведь и так...
- Молодая? Для тебя, но не для них... Знаешь что? Давай бежать отсюда, а то совсем
рассоримся в этой "Руте". Тут тебя все раздражает...
Он молча согласился. Они спустились вниз, оделись. На улице дождило. "Жигулисты",
сверкая фарами, развозили своих девушек, возле остановки такси мокли, пританцовывая,
человек двадцать нетерпеливых, а может, тех, у кого дурные деньги.
- Твоя машина где? - шутя дернула его за рукав Наталка.
- Еще на заводе. Меня устраивает и общественный транспорт.
- Ты такой честный или отсталый?
- Ни то, ни другое.
- А такси хоть признаешь?
- Сюда приехал на такси, боялся опоздать. По опыту знаю, что в Киеве на такси можно
быстрее, чем на метро. А ты ведь такая точная. Знаешь, как я тебя назвал? Семичасовочка.
Я придумал для детей таких себе негорюйчиков, теперь мог бы им рассказать о
Семичасовочке.
- У тебя много детей?
- К сожалению, только чужие. Случайно забрел в детский садик и стал как бы их
дедушкой Панасом ...
- Может, и мне расскажешь об этих негорюйчиках?
- Ты ведь не ребенок.
- А кто знает? Так ты как - на метро? Потому что мне трамваем.
Она сделала движение, чтобы высвободить руку, но Твердохлеб придержал ее локоть.
- Почему ты не хочешь, чтобы я тебя проводил к этой вашей гостинке? Хотя бы узнать,
где она...
- Зачем? Это не туристический объект.
- Уже поздно. Могут хулиганы...
- Хулиганы? Получат по мордасам! Сколько ездим со второй смены последним
трамваем - и ничего! Садись в метро, а я на трамвай...
- И это все, Наталья?
- А что тебе еще? Я позвоню.
- Когда?
- Как смогу...
Что ж это я делаю? Что со мной происходит? Выйдя из метро на Крещатике,
Твердохлеб отправился пешком вверх по улице Свердлова, минуя Золотые ворота,
окунулся в глубину улицы Ярославов Вал. Одинокий человек в ночном дождливом Киеве.
Дождем рыдает город... Беспредельная безымянность человека на этих каменных улицах,
среди высоких каменных домов. Так можно бродить целую ночь (может, и всю жизнь?),
перемеривать километры тысяч киевских улиц, ослепительно освещенных и совсем
темных, загрохоченных машинами и тихих, и впечатление такое, будто ты умер или
умираешь, вокруг неистовое движение, еще более неистовые звуки, а ты немой,
покинутый, безнадежно обессиленный, и никто не остановится, не спросит, не поможет,
не спасет. Врачу - исцелися сам! Что ж это я делаю? Как могу себе позволить? Наша
жизнь вроде песчаного карьера, грабить который может кто угодно, а ты хочешь грабить
сам себя. А в чем смысл такого грабежа? Он не знал, к какому берегу пристать. Старый -
пусть и неприветливый, собственно, чужой и холодный для него, тем не менее
успокаивает надежностью, устойчивостью, бестревожностью, а новый - там все
неопределенно, зыбко, дразняще, угрожающе. И все же... и все же... Отказ от любви,
холодное превосходство, с которым он, пренебрегая зовом жизни, хочет идти
бесконечным путем отречений и какой-то холодной справедливости, - чем все это
кончится? Еще большим одиночеством, чем он имел в гнезде Ольжичей-Предславских,
или же позорным падением, дрожью и стоном души да раскаянием, раскаянием, ибо
невозможно без человеческого тепла, без любви.
Кому он мог довериться? С кем поговорить откровенно?
Проходил мимо детского садика Валеры. Простые детские души поддержали бы дядю
Твердюню. Нет никого. Закрыто. Темно.
Он шел дальше. Начался консульский квартал, машины проплывали тут слабо и редко,
тишина, респектабельность, и в этой тишине Твердохлебом овладело вдруг сумасшедшее
желание явиться вот так, из дождя и ночи, из своего одиночества и отчаяния, на квартиру
к Савочке и покаяться, или заклеймить себя, или... Как в речи князя Урусова в защиту
мещанки Дмитриевой против воинского начальника Кострубо-Карицкого, принудившего
ее к вытравлению плода: "Склоните его гордую голову под железное ярмо равенства и
закона!"
Может быть, такая дурацкая мысль не возникла бы у Твердохлеба, но он как раз
приближался к дому, где находилась квартира Савочки. Тоже на Львовской площади, как
и у Ольжичей-Предславских, только с другой стороны, на Ярославовом Валу, а Ольжичи
жили за рвом.
Савочки еще тогда тут не было. В реестр Савочкиных пристанищ эта квартира вписана
совсем недавно. В ней многие десятилетия (еще с довоенных времен) проживало некое
медицинское светило (не по Мальвининой специальности), и оно славилось не так
своими знаниями и достоинствами, как тем, что имело в своем помещении настоящего
Брейгеля (величиной с две ладони, зато настоящий!) и кушетку-рекамье, на которой лежал
Наполеон во время своего похода в Россию. Не установлено, правда, когда именно лежал:
тогда ли, когда шел на Москву, или когда драпал оттуда, - но кушетка была знатная, и во
время оккупации на ней будто бы даже любил сидеть фашистский комендант Киева и
сидя любовался Брейгелем. Светило жил еще долго после войны, а когда умер, горсовет
никак не мог распорядиться такой большой квартирой, пока не произошло вселение в нее
Савочки. Собственно, она не вселилась, а перепорхнула, поскольку именно так следует
назвать тот беспрерывный процесс смены своих местопребываний, этой "охоты к
перемене мест", которая заставляла Савочку порхать по всему Киеву, жить на всех
бульварах и шоссе, вверху и внизу, в старых и новых кварталах, в высотных домах и
коттеджах. Принцип был такой: каждая новая квартира лучше и больше, чем предыдущая.
Еще один принцип: не допустить, чтобы у кого-либо из подчиненных квартира была
больше, нежели у начальника, то есть у Савочки.
С этой квартирой на Львовской площади осуществилась мечта Савочки превзойти
самого Ольжича-Предславского, то есть и своего подчиненного следователя Твердохлеба
Федора Петровича.
На что только тратятся попусту человеческие усилия?
Какой метод помогал Савочке в этих порханиях? Самый простой. Неутомимое
хождение по начальству. Начинать с секретарш. "Я знаю, что женщины ненавидят друг
друга, но разве я женщина? Разве женщина может быть прокурором?" Секретарша
говорила начальству: "Эта Феодосия Савична такая симпатичная!" Начальство впускало
Савочку. Не для дела, не для прошений, а так... И что же? Строгая прокурорша, ходячий
кодекс, трибунальство? Да боже упаси! Море простодушия, демократического придурства,
по-свойски придерживает начальство за локоть (чуть повыше, чем сатана бога),
посмеивается, шепчет на ушко. И не о какой-то там квартире, не о собственной нужде, не
о хлопотах и скучных обязанностях, а так: анекдотик, сплетенка, то да се... Слыхали, что в
Австралии двухлетняя девочка взяла в рот ядовитую змею и откусила ей голову? Змея
сдохла, а девочке - хоть бы что! Хи-хи-хи!.. А слышали, что если свинью пять раз в неделю
гонять по восемь километров, то она станет совсем не похожей на символ обжорства,
жадности и лени? Хо-хо-хо... И начальство тоже смеялось и говорило еще более высокому
начальству: "Ах, какая приятная личность эта Феодосия Савична! Как бы ей помочь там с
квартирой?" А высшее начальство, которое тоже имело честь слышать Савочку, важно так
приговаривало: "Феодосия Савична? А почему же? Можно и помочь. Нужно помогать
такому человеку!"
И справлялось очередное новоселье. Приглашались сослуживцы. Всегда было
множество друзей. Бывшие комсомольские работники, юристы, агрономы, журналисты,
был даже "организатор кинопроизводства", то есть человек, который организовывал
массовки на киносъемках и хвастался тем, что мог в свое время "организовать" для какойто
картины весь Черноморский флот. И все это были мужчины. Женщин - ни одной,
кроме Савочкиной свекрови, которую приходилось терпеть ради "количества
прописанных" при очередном перепархивании.
На последнем новоселье Твердохлеб, ясное дело, был среди самых почетных гостей,
ему показывали то, что посторонним и не показывают, хотели ошеломить размерами,
объемами, масштабами, и хотя обстановочка в квартире поражала бедностью (ну какие ж
там доходы у Савочки!) и, откровенно говоря, запущенностью, но самое жилье потрясало.
Думал ли тогда Твердохлеб, что это новоселье, смотрины Савочкиной квартиры, их
соседство - все переплетется именно так, чтобы в эту тревожную для него ночь толкнуть
его на поступок крайне нерасчетливый?
А какие поступки следует считать расчетливыми?
Забыв, который час, не обращая внимания на тишину в подъезде и во всем доме,
тишину и сон, Твердохлеб поднялся по мраморным (правда, выщербленным, как зубы у
старого человека) ступенькам, узнал высокие двери, нажал на кнопку звонка. "Назло
надменному соседу". Назло.
Ему открыл муж Савочки, то есть Феодосии Савичны. Худой, костистый, чем-то
похожий на Тещиного Брата, он стоял на пороге в довольно странном халате (голые ноги
торчали из-под халата, как две сухие палки), хлопал бесцветными глазами, глядя на
Твердохлеба, не знал, что ему говорить, о чем спрашивать.
- Вы к нам? - наконец выдавил он из себя, смешно чеканя каждое слово и каждый звук,
словно диктор в радиовестнике РАТАУ.
Нечиталюк посмеивался, что муж у Савочки исполняет роль, отведенную обычно
женщинам, - транжирит деньги и молодится: месяцами пьет дистиллированную воду,
принимает ванны из мумие, гоняется за экстрасенсами. Нечиталюк, конечно, трепло, но к
чему такому неуклюжему человеку молодиться! И что это даст человечеству?
- Простите, - устало пробормотал Твердохлеб. - Я не совсем вовремя, но так уж
вышло... Феодосия Савична дома?
- Феодосия Савична? - Муж не отступал от порога, его удивило не столько то, что
Твердохлеб ворвался сюда в такое позднее время, сколько то, что пришел он, выходит,
почему-то не к нему, а к Феодосии Савичне... "К какой-то Феодосии Савичне" - так нужно
было понимать его позу.
Но тут из глубин гигантской квартиры явилась ее настоящая хозяйка, которая могла
называться и Феодосией Савичной, и Савочкой, могла быть и женщиной, и мужчиной,
одетая не в халат, как этот бездельник, который заливается дистиллированной водой, а в
так называемую "прогулочную пижаму", наряд пенсионеров на отдыхе. Муж был
отстранен одним взмахом руки, Твердохлеб впущен и допущен, торчащим коротеньким
пальчиком его поманили куда-то за собой, щелкнул выключатель, вспыхнула лампочка
(не люстра, нет!), осветившая огромную комнату, голую, убогую, минимум
меблированную, минимум книжек, минимум комфорта. Минимум тепла.
- Что случилось?
Твердохлеб даже не снял мокрое пальто. Стоял и ждал, что вот-вот с него потечет и
зажурчит дождевая вода, которую он собирал от самого Крещатика. Хозяйка то ли не
замечала этого, то ли просто не обращала внимания на чужие неудобства. Да и нужно ли
обхаживать мужчину, который врывается к вам домой в полночь?
- Так что у тебя, сынок? - почти по-матерински поинтересовалась Феодосия Савична.
Она стала ходить по своему кабинету (очевидно, именно так полагалось называть этот
холодный неприветливый зал), покашливая, пофыркивая, горбясь, всячески демонстрируя
свое полное истощение и, если хотите, старость.
- Я пришел к вам, потому что не мог не прийти...
- Вижу!
- Феодосия Савична!
- Слышу!
- Короче. Вы знаете, что мне поручено проводить следствие в объединении
"Импульс"...
- Знаю!
- Я работал добросовестно, честно... Я хотел...
- Меня не интересует, что вы хотели, но как вы умеете работать, я знаю... Так что?
- Я пришел к вам... Извините, что не по-служебному...
- Уже пришел - теперь нечего миндальничать!
- Я хочу заявить об отводе. Самоотвод от этого дела. От порученного мне дела... От
участия в расследовании... Я не могу быть беспристрастным в этом деле. А при наличии
сомнения в беспристрастности... Вы сами знаете...
Он стал ссылаться на соответствующую статью уголовно-процессуального кодекса, но
взмах короткой ручки остановил его.
- Зачем мне эта статья? На меня никакие статьи не действуют! Ты говори прямо: что
там у тебя?
Твердохлеб растерялся. Он почему-то надеялся, что его честность оценят, не вдаваясь в
нежелательные уточнения (слова "расследования" он избегал, безотчетно адресуя его
всем, кроме себя, - лишнее свидетельство несовершенства человеческого рода).
- Оказалось, что у меня на "Импульсе" знакомый человек.
- У меня пол-Киева знакомых.
- Но... это не такое знакомство... Близкое...
- Гм, близкое... Что - мужчина или женщина?
Твердохлеб не успел ответить, потому что появился муж Савочки, в том же халате, но
уже не такой растерянный, о чем свидетельствовал подносик в его руках, а на подносике
бутылка, рюмки, умело нарезанное сало, хлеб.
- Я подумал, может быть, кто-нибудь выпьет, - пробормотал он, натолкнувшись на
колючий Савочкин взгляд.
- Кто же будет пить? - хмыкнула хозяйка. - Твердохлеб, ты?
- Если можно, я попросил бы воды.
- Слышал? - бросила она мужу. - Воды! Воды, а не водки!
Тот мигом исчез, а Твердохлеб остался на растерзание и осмеяние.
- Так кто же этот знакомый - мужчина или женщина?
- Это не имеет в данном случае никакого...
- Я спрашиваю - кто?
- Ну... Женщина...
- Давно?
- Феодосия Савична, это не то, что вы думаете...
- Что я думаю, это мое дело. Подойди ко мне!
Твердохлеб приблизился осторожно, словно к гремучей змее.
- Дыхни!
- Вы меня обижаете, Феодос...
- Обижаю? Ну тогда иди выспись, а завтра - на работу, и никаких мне выдумок с
самоотводами и сомнениями! Слышал?
- Слышал.
- Так что будь здоров! А разговора у нас с тобой не было никакого. Время не рабочее,
место не служебное. Вот так, сынок.
"Нужно подавать заявление, - думал Твердохлеб, спускаясь по выщербленным
мраморным ступенькам. - Писать заявление - и конец. Иначе позор и смех. Смех и
позор..."
Он проклинал себя за то, что пошел к Савочке домой. Прельстился близким
соседством. Закон сохранения энергии. В таком настроении следовало бы к Семибратову,
но к нему - через весь город, а мы привыкли
экономить усилия. Леность тела и леность души.
Ах, как ему нужно было бы сегодня к Семибратову, в его тесную трехкомнатную
квартирку на массиве, где на него сразу же налетели бы два лобастых черноглазых
мальчишки и повисли на нем с криком "Дядя Твердюня!", где хозяйка дома Татьяна
Ивановна, целомудренно пронося по тесной малометражке свою высокую грудь,
встретила бы его, как это умела делать только она, красиво, деликатно, мило, и
быстренько позвала бы своего Вадьку, Владлена Дмитриевича, то есть их Семибратова.
Владлен Дмитриевич Семибратов появился в их отделе лет пять или шесть тому назад.
Приехал с юга, был следователем областной прокуратуры, там его заметили и перевели в
столицу. Не было в нем ни зависти, ни интриг, ни предательства, а когда замечал это в
ком-то, то постепенно и спокойно начинал бороться и уже не отступал. Два года назад его
избрали секретарем партбюро. А еще перед тем они сблизились с Твердохлебом.
Сблизиться с Семибратовым было не так-то просто. Этот человек исчезал на целые
месяцы, его буквально раздирали на части, отовсюду просили прислать только
Семибратова, ибо Владлен Дмитриевич, как выяснилось, оказался непревзойденным
специалистом по раскрытию самых загадочных и таинственных убийств. Видеться с ним,
найти время для дружеской беседы, где-то уединиться - где, когда, как?
И все же они с Твердохлебом находили те несколько дней в году, пользовались теми
незначительными послаблениями, которые нет-нет, а выпадали иногда, и встречались то
ли дома у Семибратова, то ли где-то в городе, на концерте (Семибратов любил музыку)
или на каком-нибудь вечере. Объединяло их чтение. В своих бесконечных странствиях по
республике, спасаясь от нечеловеческого напряжения и всех тех ужасов, с какими
неизбежно приходилось
...Закладка в соц.сетях
