Жанр: Драма
Антиквар
...севолодович огляделся по сторонам. Прежде всего дабы
убедиться, что убийца не притаился за спиной, готовясь нанести очередной удар, или по
меньшей мере пытаясь разглядеть нечто, что могло как-то предупредить, предостеречь, навести
на некий след или следы.
Секундой позже он подумал о том, что совсем нелишним было бы вооружиться.
К тому же оружие...
Взгляд Игоря Всеволодовича немедленно переместился на стену, оружейным убранством
которой он любовался меньше суток назад.
Он сразу понял - нет древнего меча, того самого, что, по словам покойного хозяина,
принадлежал Евпатию Коловрату.
Только его, все прочее - даже рублевская икона в углу - было на месте.
- Значит, меч... И... мечом. - Игорь Всеволодович понял это как-то сразу и уверовал
наверняка.
Морозова убили именно этим, исчезнувшим ныне мечом.
Однако следовало наконец что-то делать.
Игорь Всеволодович собрался было вызвать охрану, огляделся в поисках рации - он
хорошо запомнил, как, провожая его нынешним утром, хозяин дома коротко бросил в
небольшое переговорное устройство. "Гость выезжает".
"Принято", - донеслось из крохотного репродуктора.
Сейчас Игорь Всеволодович пытался найти именно эту рацию.
Он задумался, воскрешая в памяти мельчайшие детали короткого утреннего эпизода,
пытаясь вспомнить, каким образом рация появилась в руках Морозова.
И вспомнил.
Она была пристегнута на ремне брюк, наподобие пейджера.
Игорь Всеволодович внимательно взглянул на покойного - рации на ремне не было.
Потрясение миновало - дотронуться до трупа оказалось не так просто, как первый раз.
Преодолевая страх и некоторое отвращение к смерти и к мертвому телу, присущее
большинству людей, Игорь Всеволодович проверил ремень сзади, на спине и даже обшарил
карманы брюк.
Тщетно.
Оставалось одно - добраться до поста на машине.
Поднявшись на ноги, Игорь Всеволодович неожиданно заметил небольшой предмет,
зажатый в руке Морозова.
Он еще раз, стиснув зубы, преодолел себя, разжимая прохладные пальцы покойника.
В принципе, усилие оказалось ненапрасным - в руке Морозова была именно та рация.
Однако вывод, который сам собой напрашивался из этого обстоятельства, неожиданно
поверг Непомнящего в шок.
Рация в руках Морозова напрочь опровергала версию о том, что с охраной говорил кто-то
иной.
Следовательно, за три минуты до появления в доме Непомнящего он был жив, здоров и
ничего не опасался, иначе, надо полагать, разговор с охраной был бы иным.
Но из этого с большой долей вероятности следовало, что убить его мог только один
человек.
Игорь Всеволодович Непомнящий.
К тому же все основания для этого у него были.
Андрей Викторович Морозов предпринимал активные усилия, дабы взять под контроль
всю торговлю антиквариатом в России.
Иными словами - отнять у Игоря Всеволодовича Непомнящего его дело.
Москва, 1988 - 1994 гг.
На самом деле все было не так уж плохо - и сначала, и потом.
Вот если бы между ними не затесался короткий отрезок времени и жизни!
Сначала - когда она жила себе припеваючи, не лучась счастьем, но и не зная бед, в
ожидании отъезда куда-нибудь. Все равно куда. В любом случае будет лучше. И уж по крайней
мере интереснее.
С Лемехом они вели размеренный образ здоровой светской жизни.
Иными словами, в выходные играли в теннис, зимой катались на лыжах в Бакуриани или
Терсколе, летом грелись на Золотых песках, иногда проведывали родителей в их
респектабельной европейской стране.
Само собой, посещали модные премьеры и вернисажи.
Иногда позволяли расслабиться с приятелями - все теми же, что окружали ее и его в
юности, - загудеть на чьей-нибудь даче дня на два. А на третий - с утра - отправиться всей
помятой компанией пить пиво на Арбат, в неизменные "Жигули".
Потом начались перемены, столь стремительные и радикальные, что Лиза, несмотря на то
что была дамой умной, в большей даже степени, чем могла себе позволить красивая женщина,
не всегда понимала природу происходящего. И уж тем более могла распознать
причинно-следственные связи некоторых загадочных событий.
Год тогда стоял 1988-й - тотальная капитализация страны не обозначилась даже
призраком, вьющимся над Россией, первые предприниматели-одиночки звались кооператорами,
но чаще - по старинке - спекулянтами.
Словом, странная метаморфоза, случившаяся тогда со свекром, Елизавету несколько
озадачила.
Во-первых, Лемех-старший зачастил в Москву.
Во-вторых, - и это было много важнее - человек менялся буквально на глазах.
Довольно крупный - если судить по должности - совслужащий, неплохо образованный,
облаченный в приличный европейский костюм и вполне пристойные ботинки, он все равно
казался Лизе провинциальным командированным. Инженером или бухгалтером небольшого
завода где-нибудь в Урюпинске, робеющим в Москве уже от одного сознания того, что это
столица. Особенно когда надевал шляпу.
К концу 1988 года командированный канул безвозвратно.
Растворился.
Возможно, как Мэри Поплине, его унесли ветры перемен, но вероятнее всего, эти самые
свежие ветры принесли нового Лемеха - спокойного, немногословного, уверенного в себе
человека. К тому же не совсем обычного, ибо ему - это было видно невооруженным глазом,
хотя свекор ни разу не обмолвился о грядущих переменах - известно нечто, сокрытое от
большинства.
Однако несомненно важное.
Возможно, чрезвычайно важное.
Из числа тех событий, о которых дикторы программы "Время" сообщают стране, как
правило, с каменными лицами.
В 1990-м Леня Лемех, всю сознательную жизнь существовавший исключительно по
законам системы совершил поступок, сравнимый разве что с добровольным выходом из рядов
КПСС. Он уволился из Внешэкономбанка. С двумя другими, синхронно, как полагали,
сошедшими с ума коллегами принялся за создание частного коммерческого банка. Одного из
первых в СССР.
Лиза наблюдала за мужем с отстраненным вниманием, не беспокоилась и уж тем более не
паниковала, хорошо понимая, что семейство Лемехов психическим заболеваниям не может
быть подвержено по определению. Не та была генетическая организация, иная, проще говоря,
порода.
Вопросов, впрочем, не задавала.
А муж не горел желанием посвящать ее в подробности происходящего, ограничивался
общими малопонятными репликами.
Слава Богу, ее это не задевало нисколько, как и все, что было связано с ним.
В разгар семейного банковского строительства в Москву приехал отец Лизы.
Она любила отца, хотя не была приучена, Дa и не умела выражать эту любовь, как другие
дети, потому что с раннего детства твердо знала: "Папа очень занят".
Всегда.
Вне зависимости от того, что происходило дома - мамин день рождения, первый звонок,
выпускной бал у Лизы или даже смерть бабушки в Ленинграде.
Еще отцу не следовало задавать лишних вопросов.
Впрочем, когда позволяло время, он подолгу говорил с дочерью о разном, не дожидаясь
вопросов. За это Лиза была отцу благодарна. И прощала вечную занятость, замкнутость и даже
то обстоятельство, что, встречаясь и расставаясь, они почти никогда не целовали друг друга.
Ни о чем не спросила она и теперь.
Отец неожиданно заговорил сам:
- Ну что, готова выступить в роли мадам Ротшильд?
- Почему - Ротшильд?
- Не знаю. Первый известный банкир, который пришел на ум - вот почему, наверное.
- Ну, я, собственно, уже лет пять как готовлюсь...
- Господь с тобой, Лизавета! Лет пять ты готовилась совершенно к другой роли.
Послушай, девочка, ты что же, до сих пор ничего не знаешь?
- Нет, что-то знаю, разумеется. Но я ведь писала маме - Леня ушел из банка, пытается
создать какое-то коммерческое подобие.
- Пытается?! Да... Ну, может, это правильно - зачем раньше времени лишние
свидетели? Еще непонятно, как дело обернется. Не знаю, дочка, впервые за много лет -
действительно не знаю. Может, так и надо? Как они. Может, действительно на пороге больших
перемен стоим? Но... Как-то уж очень непривычно все это. Из государственного кармана - в
какое-то - как это ты сказала? - подобие. Действительно подобие, пока ни то ни се. И главное
- непонятно, что дальше? А деньги-то гигантские...
- Ты о чем, папа?
- Я-то? Да так, о своем, о делах, о проблемах... Ты не слушай. И не волнуйся. Муж у
тебя, судя по всему, парень с головой. Авось удержит... и плечах.
Все прошло благополучно - и голова Леонида Лемеха, возможно, чудом, удержалась на
месте.
Сам же Лемех причислен был к славной когорте яйцеголовых - впрочем, этих молодых в
большинстве людей более пристало называть золотоголовыми.
В России их, однако, отчего-то окрестили олигархами. Возможно, впрочем, не без
некоторых оснований молодая капиталистическая поросль активно вторгалась в политику.
Ничего другого, однако, ей просто не оставалось - ибо Россия была, как и много лет назад,
страной сугубо бюрократической. Следовательно, половину чиновников следовало купить,
половиной - завладеть на официальных основаниях, заняв подобающее место во властных
структурах.
Технология с тех пор, разумеется, многократно совершенствовалась, шлифовалась,
подстраивалась под ту или иную личность, но определение "олигарх" прилипло к крупным
предпринимателям намертво.
К новым, возможно, уже неоправданно.
Однако ж первые - числом девять или десять, - пожалуй, действительно были
олигархами. И прекрасно осознавали это.
Банк, созданный Лемехом, рос, сродни сказочному дитяти, не по дням, а по часам.
Параллельно, но как-то тихо зачах небольшой совзагранбанчок, возглавляемый некогда
Лемехом-страшим, который благополучно ушел на пенсию. Но благородный старик не покинул
чужбину - остался, дабы помочь сыну наладить международные связи.
Очень скоро "Лемех-банк" - он действительно так назывался, чего уж скромничать, если
судьба расщедрилась небывало? - одним из первых русских банков открыл филиал за
границей. Разумеется, все в той же респектабельной европейской стране.
Он разместился в том же здании, где когда-то скромно управлял отнюдь не скромными
делами бывшего советского банка Лемех-старший. Проще говоря, старик остался в своем же
кабинете и при своих делах, сменив только руководство и... форму собственности. Однако в
грохоте демократических преобразований на этот пустяк просто не обратил внимания.
Жизнь Лемехов-младших в Москве тем временем менялась разительно. Вернее будет
сказать, что она кардинально изменилась в одночасье и продолжала меняться очень быстро в
том же направлении.
"Все выше, и выше, и выше", - пелось некогда в забытой советской песне, но в жизни
Елизаветы Лемех все происходило именно таким образом.
Однажды, обсуждая с очередным дизайнером декор очередного дома или квартиры, она
неожиданно вспомнила отцовскую шутку относительно баронессы Ротшильд и, поразмыслив,
пришла к выводу, что к этой роли она оказалась готова.
Сказалась, наверное, долгая посольская жизнь. Обилие посторонних людей вокруг, а том
числе и в доме, а вернее в домах. Разные машины, многочисленная охрана, повара, которым
надо было непременно знать, что ты пожелаешь откушать завтра (Лиза никогда не знала), -
все это было привычно с детства.
Разумеется, отличий было не счесть - начиная с того, что там ничего не воспринималось
как данное навечно и уж тем более не принадлежало, не было своим.
Но как бы там ни было, Лиза вдруг оказалась в атмосфере, которая была ей совсем не
чужда.
Полезным оказалось знание протокола во всех аспектах - от правильной рассадки гостей,
сервировки стола до безупречно соответствующих случаю туалетов и умения поддержать
любую беседу.
- Я не ошибся, - глубокомысленно заметил однажды Лемех, провожая последнего
гостя, легкомысленно стряхнувшего пепел от сигары прямо на подол нового Елизаветиного
платья из последней коллекции "haute couture".
- Ну куда вы, право слово, так рано? Верочка в Швейцарии. Ей было бы спокойнее знать,
что вы засиделись у нас. - Лиза ласково коснулась рукой атласного лацкана, усыпанного
пеплом.
- А я и засиделся у вас, Лизонька. До рассвета засиделся, напился, как свинья, и спать
повалился, еле выпроводили утром. Прелесть моя, умница, ты ведь не забудешь, что все так и
было?
- Ну что с вами делать, Казанова вы этакий? Не забуду. Шлепайте по своим мамзелям.
Привстав на цыпочки, она едва коснулась щекой его оплывшей щеки и, энергично
развернув массивное тело, легонько толкнула его к выходу.
- Лемех, ты счастливчик! - крикнул гость, обращаясь уже к собственной охране, ловко
подхватившей хозяина на ступеньках.
Дверь наконец закрылась, и лишь тогда Лиза занялась своим платьем. На роскошном
подоле зияла внушительная дыра с обугленными черными краями.
- Пьяная скотина!
Она произнесла это вяло, не зло и даже без раздражения.
Именно тогда Лемех задумчиво сказал:
- Я не ошибся.
- В чем, собственно? В там; что привел это животное в дом?
- При чем здесь животное? Баранов нужно стричь.
Вот и привел. А не ошибся, когда женился на тебе.
- Вот это новость! Что это, поздняя страсть? Или ранняя мудрость?
- Ни то ни другое - констатация факта. Они, - он имел в виду ту самую десятку
олигархов, в которую входил, - сейчас в очень щекотливом положении. Ну не все, конечно.
Первые жены - сама видишь, что такое. Клуши, без слез не взглянешь. А жениться на
двадцатилетней говядине с копытами - это тоже, знаешь... рискованная операция и весьма.
- Говядине?
- Ну, иногда их так называют, этих, с ногами, но без мозгов. А что - говядина,
по-моему, очень точно.
- И что же?
- Ничего. Я умный - я тебя выбрал, когда ничем этим даже не пахло. Посему можешь
быть спокойна.
Развод тебе не грозит. Ну трахну на стороне какую говядину, тебя это, по-моему, не
слишком волнует. А так - в горе и радости, в болезни и в чем-то там еще...
Слушай, а давай венчаться? Красиво и... вообще, чтобы уж наверняка.
- Ты в себе сомневаешься - или во мне?
- В себе, конечно, ты ж у нас правильная девочка...
А, девочка? Слушай, да сними ты эти лохмотья... Дыра ужасная, просто неприлично.
Помочь?
- Ну помоги...
В конце концов, он был муж. К тому же тридцатишестилетнее тело не всегда внимало
гласу рассудка, иногда ему просто хотелось плотских радостей. И с этим тоже приходилось
считаться.
Поднимаясь следом за мужем по широкой мраморной лестнице в спальню, Лиза с
неожиданной тоской подумала: "Господи, неужели и вправду теперь навсегда - и в горе, и в
радости?.."
Москва, 4 ноября 2002г., понедельник, 00.05
Мысль показалась Непомнящему настолько естественной, что он почти готов был
признать ее единственной, всерьез заслуживающей внимания. То есть не то чтобы Игорь
Всеволодович был настолько обескуражен и потрясен открывшимся вдруг простым и
абсолютно логичным на первый взгляд объяснением происшедшего, что и сам готов был
принять идею.
Однако ж все прочие, включая улыбчивых сыщиков с Петровки, наверняка возьмут за
основу именно ее.
Прежде всего.
Возможно, потом...
Хотя скорее всего никакого "потом" не будет.
Зачем, собственно, ломиться сквозь бурелом в поисках тропинки, по которой, возможно,
ускользнуло нечто загадочное, невнятное и, главное, нигде, никаким образом себя не
обозначившее? Если вот она - простая, ясная, как Божий день, безупречная с точки зрения
формальной логики версия, удобным асфальтовым шоссе стелется под ногами. И ладно бы
только она - рядом, практически параллельно, тянется другая. Правда, в другом направлении,
а вернее из другой отправной точки. Но фигурант - бывают ведь в жизни совпадения! - в
обоих случаях один.
Немощная старуха, дочь героя-партизана, безжалостно убита. И снова, прост и ясен,
распластался на поверхности мотив - вожделенная картина.
Сколько, интересно, свидетелей, ничуть не покривив душой, уверенно подтвердят, каким
неистовым фанатом творчества Ивана Крапивина был антиквар Игорь Непомнящий? С каким
маниакальным упорством искал он повсюду таинственный пропавший портрет.
И все сойдется в одной точке.
Вся жизнь: прошлое и будущее.
И сам он, Игорь Непомнящий, со всеми своими мыслями и стремлениями, надеждами,
разочарованиями, свершенными некогда делами, добрыми и злыми, привычками, дурными и
полезными, - взрослый, неглупый, вполне состоявшийся человек окажется в эпицентре этой
точки.
Крохотней, бессильной и бесправной ее составляющей.
Личинка в коконе невозможных, фатальных, необъяснимых, но совершенно реальных,
доказуемых и отчасти уже доказанных обстоятельств.
Мысли, похожие на отголоски ночного кошмара, путаясь, кружили в голове, медленно, но
неуклонно складываясь в суровый, не подлежащий обжалованию приговор - безумие.
Безумен?
Нет, Игорь Всеволодович еще не готов был безропотно отдать себя во власть страшной
фантасмагории. Стряхивая наваждение, он даже мотнул головой - и только тогда осознал, что
по-прежнему сидит на полу, возле распростертого тела, сжимая в ладони маленькую рацию.
Взглянул на часы - и ужаснулся: стрелки давно перевалили за полночь и, значит, в доме
он провел более часа.
Еще один шар в корзину улик против него.
Тяжелый шар.
Вызывать охрану теперь, понятное дело, было безумием.
Бежать.
Снова бежать - и, похоже, это был единственный выход.
Бежать, чтобы самому отыскать объяснение происходящему, непременно существующее.
Однако бежать с охраняемой территории, наверняка изобилующей чуткой охранной
техникой, к тому же совершенно ему неизвестной?
Единственную знакомую дорогу преграждает шлагбаум и приставленные к нему крепкие
ребята.
Была отчаянная мысль - идти на таран. Обычный в общем-то прием из арсенала героев
крутых боевиков.
И все же он понял: одно дело - мысленно воплощаться в отчаянного голливудского
парня. Совсем другое - исполнять рискованные трюки в реальности.
Вероятность успеха была равна нулю.
Сто - к одному: либо его пристрелит охрана, либо сам расшибется в лепешку, не
справившись с управлением на заснеженной дороге.
В лучшем случае - погонят, как затравленного зверя, по малоизвестным подмосковным
трассам. И опять же - сдадут нервы, не совладает с дорогой, вдрызг разобьется вместе с
машиной. Или возьмут, загнав в какой-нибудь тупик, и тогда-то уж точно все сойдется в одной
точке, той самой, подводящей итог всему.
Нет, прорываться сквозь кордон охраны было по меньшей мере глупо.
Что ж, не умеешь работать головой - работай руками, - неизвестно по какому поводу
всплыла в памяти поговорка откуда-то из далекого прошлого. Неожиданно. Но - случайно ли?
Сознание Игоря Всеволодовича в эти минуты было обострено и склонно анализировать
мельчайшие детали.
Разумеется! Детскую присказку понимать следовало с точностью до наоборот: не можешь
превозмочь физически - переиграй мозгами, перехитри.
И стоило сформулировать принцип - пришло решение.
Рискованное.
Но в отличие от ухарского прорыва, возможно, исполнимое.
Он внимательно оглядел маленькую рацию. Конструкция была проста - технически он
справится. То бишь нажмет на нужную кнопку.
Теперь - содержание.
Команду, которую скороговоркой дал охране Морозов, провожая его утром, Игорь
Всеволодович, как ни странно, запомнил дословно.
Впрочем, слов было не много: "Гость уезжает".
Отзыв: "Принято".
Очень просто.
Стало быть, единственная проблема заключалась в том, чтобы заговорить морозовским
голосом. По крайней мере произнести два слова так, чтобы охранник не заподозрил подмены.
Это была совсем не плохая идея.
Игорь Всеволодович сконцентрировал внимание, вспоминая, как говорил Морозов, - и
кажется, вспомнил.
Оставалось воспроизвести.
К тому же в голову пришла еще одна - недурственная на первый взгляд - идея.
Возможно, на подходе была и другая, но именно в эту минуту Непомнящий понял, что
действовать надо незамедлительно. Иначе вслед за идеями придут сомнения, а решительность
уйдет.
"Все, - жестко сказал он себе, - две идеи - не одна идея. Вперед!"
И мягко нажал кнопку на хрупком корпусе рации.
Долю секунды было тихо - потом раздалось негромкое шипение. В этот момент Игорь
Всеволодович начал громко, натужно кашлять - рация молчала, продолжая шипеть и
потрескивать.
- Гость... - с трудом выдавил Непомнящий и снова зашелся совершенно чахоточным
неуемным кашлем.
- Простите. Не понял, - после паузы отозвалась рация.
- Гость... уезжает... Что за дьявол? - Все было сказано по-прежнему сквозь
мучительный приступ кашля, который якобы никак не мог преодолеть Андрей Морозов.
Потому и чертыхался. Впрочем, охране до этого, как оказалось, не было никакого дела.
- Принято, - дисциплинированно отозвалась рация.
И отключилась.
Сработало!
Через десять минут Leksus не спеша подъехал к шлагбауму, который был уже
предупредительно поднят.
Никто из охранников не вышел проводить гостя.
Но Игорь Всеволодович - не слишком-то и понимая зачем - энергично махнул рукой
им из окна машины.
Надо полагать - на прощание.
Москва, год 1984-й
Горя, надо признать, не случалось даже поблизости.
Были, разумеется, мелкие неприятности.
Но и те без особых усилий, быстро и ловко ликвидировал неожиданно заматеревший
Лемех.
Правда, радость или ж, на худой конец, легкое расслабляющее веселье стороной обходили
Елизаветину душу.
Зато незаметно, тихой сапой просочилась в нее, расползлась, заполняя собой все
пространство, скука.
Еще не тоска.
Однако из разных заслуживающих доверия источников - хороших романов, историй
чужих трагедий и прочего - Лиза знала: она не за горами. Потому что всегда приходит следом.
Всюду вдвоем, неразлучные подруги - скука и тоска. Который уж век изводят людей.
Чувствовала Лиза - близко тоска, рядом затаилась, приглядывая из темноты за будущей
жертвой омутными своими глазами - темными, бездонными и безжалостными.
Пока же безраздельно царила в душе скука. Так долго и неотвязно, что Лиза даже вывела
некую формулу: "Скука наваливается вовсе не тогда, когда нечем заняться по-настоящему,
скучно - когда ничего не хочется".
Ей и вправду ничего теперь не хотелось.
Совершенно - ничего.
Даже ребенка, о котором когда-то мечтала, потому что слишком ясно поняла однажды:
это будет ребенок Лемеха. И с первых дней, да что там дней - минут появления на свет
воспитывать, кормить, одевать et cetera... его будут так, как сочтет целесообразным Лемех. И
она ничего не сможет с этим поделать.
Более того, еще находясь в ее утробе, он станет собственностью Лемеха, как, собственно,
и она сама. Потому, еще не рожденный, он не будет принадлежать ей - только пребывать в ее
теле.
Так теперь складывалась жизнь. Хотя жаловаться на нее было глупо, да и некому - кроме
ребенка, которого Лиза теперь действительно не хотела, она могла получить все, что вдруг,
мельком пожелала. Получить немедленно или - в зависимости от характера и сложности
желания - через некоторое время.
Лемех не был жаден, скорее, напротив, любил шикануть и потрясти окружающих
безграничностью! своих возможностей.
Жена в этом смысле была хорошей витриной.
Лиза даже не сомневалась - получит все, что захочет.
И возможно, потому - не хотела.
Выход, как ни странно, подсказал Лемех, обративший однажды внимание на апатию
жены.
- Кислая ты, мать. Скучно живется, что ли?
- Скучно. - Лиза всегда говорила мужу правду, насколько бы неприятной та ни была.
Так поступила и теперь.
- А ты начни что-нибудь собирать. Затянет моментально. И хозяйству опять же польза.
- Что собирать?
- Ну, не знаю. Почтовые марки - это, пожалуй, не по тебе. Каких-нибудь бабочек. Или
экзотические растения. В сущности, если вдуматься, все люди по природе своей
коллекционеры. Кто-то собирает и множит амурные связи. Кто-то - собственные благодеяния.
- А что собираешь ты?
- Я, матушка, принадлежу к одной из самых многочисленных популяций
коллекционеров - я собираю деньги. Могла бы и догадаться. Чай, не дурочка.
- Так, может, и мне...
- Что такое?
- Примкнуть к вашей популяции?
- Ничего не выйдет. Популяция объединяется на генетическом или физиологическом -
уж не знаю, как правильно, - уровне. Словом, мы с тобой разной крови. Понимаешь? Ничего у
тебя на моем поприще не получится. И потом - зачем? Я в состоянии оплатить самую
безумную твою блажь - собирай хоть Рембрандта. Или ретромобили.
- Рембрандта, говоришь?
Именно в эту минуту Лизе пришла в голову мысль об антиквариате.
Не потому, чтобы очень уж было интересно.
Гораздо прозаичнее - ей надоело бесконечно переделывать интерьерные экзерсисы
модных дизайнеров. Поскольку же Лемех числил себя консерватором, экзерсисы совершались в
основном на антикварной основе или посредством дорогих мебельных копий, в точности
воспроизводящих стиль минувших веков.
Звериное чутье не подвело Лемеха.
Сначала Лизой двигало любопытство.
Позже пробудился настоящий интерес.
И наконец, случилось то, о чем, собственно, он и говорил - она втянулась.
Однако Лиза Лемех, вкупе со всеми прочими неоспоримыми достоинствами, обладала
жадным, чрезвычайно пытливым умом. И если уж интересовалась чем-то всерьез - начинала с
того, что изучала предмет досконально. В пределах существующих возможностей, разумеется.
В данном случае возможности были почти безграничными: букинистические лавки
изобиловали литературой по искусствоведению, многое, впрочем, издавалось в последние годы
- довольно быстро Елизавета собрала приличную библиотеку и добросовестно, методично,
как, впрочем, всегда и во всем, принялась постигать теорию.
Одновременно без особого труда Лиза Лемех завела знакомства с известными
искусствоведами, экспертами - людьми, как правило, скромными, пожилыми, вниманием
молодых, красивых и, главное, богатых женщин не избалованными. А Лиза, не скупясь,
платила за консультации и короткие лекции, которым внимала с большим удовольствием. От
чего расположение к ней педагогов заметно росло. Деньги - деньгами, но человек,
по-настоящему интересующийся предметом, априори симпатичен специалисту.
В результате, став уже известной собирательницей антиквариата, Лиза Лемех избежала,
пожалуй, главного.
Классического образа состоятельной, амбициозной дамы, усвоившей несколько
профессиональных терминов, известных имен - и потому уже всерьез возомнившей себя
истинным знатоком и ценителем старины.
Таким матронам не слишком обремененные профессиональн
...Закладка в соц.сетях
