Жанр: Драма
Костры амбиций
... они на ее стороне. Они уже
пленились этой редкостной прекрасной птицей, трепещущей перед ними в суде Бронкса.
Крамер воспользовался этим моментом, чтобы сказать:
- Я думаю, присяжных следует уведомить о том, что муж миссис Раскин, Артур Раскин,
скончался всего несколько дней назад. Принимая во внимание это обстоятельство, мы должны
быть благодарны ей за готовность пойти нам навстречу и помочь большому жюри в решении
рассматриваемого вопроса.
Присяжные вновь воззрились на Марию. Какая храбрая девочка!
Мария вновь подобающим образом потупилась.
Молодец, Мария! Умница! "Мария Тереза"... "Домохозяйка"... Жаль, что нельзя
живописать перед уважаемыми присяжными, как он ее наставлял в этих как бы
незначительных, но очень существенных тонкостях. Все честно, все по правде! - но даже
правда и честность могут пропасть втуне, если их не преподнести как должно. Правда, пока что
она с ним несколько холодна, но наставлениям следует и тем самым выказывает уважение. Что
ж, у них еще не одна встреча впереди, а когда начнется процесс... Но даже и теперь, в этом
зале, в суровой обстановке, в строгих стенах суда что-то в ней есть такое... какая-то готовность
отбросить все препоны! Ты только помани... только разок мигни...
Спокойно, без нажима, всячески показывая, что он понимает, как это ей должно быть
нелегко, Крамер повел ее по цепочке событий того злосчастного вечера. Мак-Кой встретил ее в
аэропорту Кеннеди. (Зачем, не важно, это к делу не относится.) Они заблудились, попали в
Бронкс. Встревожились. Мистер Мак-Кой ведет машину по левому ряду широкой авеню. Мария
замечает справа знак, показывающий дорогу обратно на скоростную трассу. Он внезапно на
большой скорости сворачивает вправо. Машина летит прямо на двоих парней, стоящих у
бровки тротуара. Он замечает их слишком поздно. Одного задевает, чуть не сбивает второго.
Она велит ему остановиться. Он повинуется.
- А теперь, миссис Раскин, будьте так добры, расскажите нам... В тот момент, когда
мистер Мак-Кой остановился, машина была на пандусе, ведущем к скоростной трассе, или на
самой улице?
- На улице.
- На улице?
- Да.
- А была ли там какая-либо преграда - баррикада или иное препятствие, вынудившее
мистера Мак-Коя остановить машину?
- Нет.
- Хорошо, расскажите нам, что произошло потом.
Мистер Мак-Кой вышел посмотреть, что случилось, а она отворила дверцу и оглянулась
назад. К машине направлялись двое молодых людей.
- Будьте добры, расскажите нам, что вы почувствовали, когда увидели, что они идут к
машине?
- Я испугалась. Я подумала, что они на нас нападут - ну, из-за того, что произошло.
- Из-за того, что мистер Мак-Кой сбил одного из них?
- Да. - Глаза долу: надо понимать, ей стыдно.
- Они вам как-нибудь угрожали - словесно или какими-либо жестами?
- Нет, не угрожали. - Ой, стыдно, стыдно.
- Но вы подумали, что они могут напасть на вас?
- Да. - Этак смиренно.
- А вы, - очень по-доброму, - не объясните нам, почему вы так подумали?
- Потому что мы были в Бронксе и наступил вечер.
Мягкий, отеческий голос:
- А может быть, еще и потому, что те двое молодых людей были негры? После паузы:
- Да.
- Как вы думаете, мистер Мак-Кой чувствовал то же самое?
- Да.
- Словесно он это как-нибудь выразил?
- Да, выразил.
- Что же он сказал?
- Я точно не помню, но после мы это обсуждали, и он сказал, что это все равно что
схватка в джунглях.
- Схватка в джунглях? Двое молодых людей идут к вам после того, как мистер Мак-Кой
сбил одного из них машиной, и это все равно что схватка в джунглях?
- Так он сказал. Да.
Крамер помедлил, чтобы дать сказанному хорошенько укорениться.
- Ну ладно. Двое молодых людей идут к машине мистера Мак-Коя. Что вы делали
дальше?
- Что я делала?
- Что вы делали - или говорили?
- Я сказала: "Поберегись, Шерман". - Шууман.
Кто-то из присяжных хихикнул.
- Будьте добры, - проговорил Крамер, - повторите это, пожалуйста, миссис Раскин.
Повторите то, что вы сказали мистеру Мак-Кою.
- Я сказала: "Поберегись, Шууман". - А теперь, миссис Раскин... если позволите... У
вас не совсем обычный выговор. Вы произносите имя мистера Мак-Коя несколько неотчетливо.
Шууман. Я не ошибся?
По ее лицу пробежала виноватая, но достаточно милая улыбка.
- Наверное. Вам лучше судить.
- Тогда еще разок произнесите, как у вас получается. Имя мистера Мак-Коя.
- Шууман.
Крамер обернулся и посмотрел на присяжных. Шууман.
- Хорошо, миссис Раскин, что было дальше?
Она рассказала, как пересела за руль, а Мак-Кой сел на место пассажира, и она рванула с
места, чуть не сбив молодого человека, которого едва не задел раньше Мак-Кой. Как только
они выехали на скоростную трассу и опасность миновала, она изъявила желание заявить об
инциденте в полицию. Но мистер Мак-Кой об этом и слушать не хотел.
- Почему он так противился тому, чтобы заявить?
- Он сказал, что, когда это случилось, машину вел он, значит, ему и решать, а он
заявлять не намерен.
- Да, но он должен был привести какую-нибудь причину?
- Он сказал, что это стычка в джунглях и все равно заявлять без толку, а потом он не
хочет, чтобы узнал его начальник на работе и жена. Я думаю, он больше беспокоился насчет
жены.
- Как бы она не узнала, что он сбил кого-то машиной?
- Как бы она не узнала, что он встретил меня в аэропорту. (Глазки долу.)
- И это он счел достаточной причиной, чтобы не сообщать о происшествии, в котором
пострадал молодой человек, и, как выясняется, пострадал серьезно?
- Ну... я не знаю. Я ведь не знаю всего, что у него было на уме. (Тихо, печально.)
Молодец, Мария Тереза! Способная ученица! Это очень кстати - признать неполноту
своего знания!
Так прелестная Вдова Раскин утопила мистера Шермана Мак-Коя как котенка.
Зал заседаний большого жюри Крамер покинул в состоянии, знакомом главным образом
спортсменам, - он торжествовал победу. Как мог, прятал улыбку.
- Эй, Ларри!
По коридору к нему спешил Берни Фицгиббон. Отлично! Теперь у него есть о чем
порассказать зловредному ирландцу.
Но прежде чем он успел вымолвить хоть словечко про свой триумф, Берни сказал:
- Ларри, ты это видел?
И сунул ему свежий номер "Сити лайт".
Только что вошедший Куигли поднял со стола Киллиана номер "Сити лайт" и принялся
читать. Шерман сидел у стола в жалком фиберглассовом креслице и, как ни отводил глаза, все
же не мог не видеть заголовки на первой странице.
Через всю полосу шапка:
ТОЛЬКО В "СИТИ ЛАЙТ"! НОВОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ В ДЕЛЕ МАК-КОЯ!
Слева сверху помещалась фотография Марии: платье с большим вырезом, сильно
обнажающим грудь, полуоткрытые губы. Фотографию обрамлял заголовок из громаднейших
черных литер:
ПРИДИ
В МОЕ
ЛЮБОВНОЕ ГНЕЗДЫШКО
С ПОНИЖЕННОЙ КВАРТПЛАТОЙ!
Внизу, шрифтом помельче:
"МИЛЛИОНЕРША МАРИЯ УБЛАЖАЛА МАК-КОЯ В КВАРТИРЕ ДЛЯ
СВИДАНИЙ, КОТОРУЮ СНИМАЛА ЗА 331 ДОЛЛАР В МЕСЯЦ.
СТАТЬЯ ПИТЕРА ФЭЛЛОУ"
Киллиан сидел за столом и, откинувшись в своем крутящемся кресле, изучающе глядел на
мрачно насупившегося Шермана.
- Послушайте, - сказал Киллиан, - не стоит об этом беспокоиться. Пакостная статейка,
но нам она не вредит. Может, даже помогает. Подрывает к ней доверие. Она тут предстает
потаскухой.
- Это очень верно, - проговорил Куигли тоном, который замышлялся как
ободряющий. - Мы уже знаем, где она была, когда у нее умирал муж Шлялась по Италии с
парнем по имени Филиппе. А теперь этот гусь Уинтер говорит, что к ней туда мужики то и дело
шастали. Этот Уинтер - малый не промах, правда, Томми?
- Прелесть, а не домохозяин, - отозвался Киллиан. Затем Шерману:
- Это может только помочь нам, если Мария будет вас подставлять. Не сильно, но
все-таки.
- Да я сейчас думаю не об этом, - сказал Шерман. Он вздохнул и опустил свой
выдающийся подбородок на грудь. - Я думаю о жене. Это конец. Она было почти простила
меня или, во всяком случае, решила со мной остаться, решила спасать семью. А это ее
доконает.
- Вы связались с отъявленной шлюхой, - сказал Киллиан. - Не вы первый, не вы
последний. Тоже мне большое дело.
Со шлюхой? К своему удивлению, Шерман почувствовал желание защитить Марию. Но
сказал всего лишь:
- К несчастью, я поклялся жене, что у меня никогда... ничего с ней не было, разве что
легкий флирт.
- Вы что, думаете, она поверила? - спросил Киллиан.
- Это не важно, - отозвался Шерман. - Я поклялся, что это правда, и попросил
простить меня. Так распинался. А теперь она, как и весь Нью-Йорк, весь мир, узнает, прочитает
на первой полосе желтой газетенки, что я был... Даже и не знаю... - Он покачал головой.
- Но у вас же не было ничего серьезного, - вставил Куигли. - Эта женщина просто
отъявленная шлюха, вот и Томми тоже говорит.
- Не называйте ее так, - грустно возразил Шерман, не глядя на Куигли. - Она
единственный порядочный человек во всей этой грязной истории.
- Да уж, - поморщился Киллиан, - такая порядочная, что, того и гляди, подставит вас,
если уже не подставила.
- Она хотела поступить по-честному, - сказал Шерман. - Я убежден в этом. А я ей в
душу плюнул.
- Не мелите чушь. Не хочу даже слышать.
- Она позвонила мне и пригласила к себе туда в квартиру не для того, чтобы закладывать
меня. А я пришел заряженный... чтобы заложить ее. Какой ей был прок от нашей встречи?
Никакого. Ее адвокаты, вероятно, всячески отговаривали ее со мной встречаться.
Киллиан кивнул:
- Верно.
- Но Мария не такая, у нее просто голова по-другому работает. Всякие
предосторожности не по ней. Она не станет большой законницей только потому, что ее загнали
в угол. Я же сказал, что мужчины - это ее среда обитания, и так оно и есть, это как... у
дельфина среда обитания море.
- Может, на акуле сойдемся? - усмехнулся Киллиан.
- Нет.
- О'кей, будь по-вашему. Пусть она будет русалкой.
- Называйте ее как угодно. И все же: как бы она ни вздумала поступить, но в отношении
меня, человека, который был ей близок, она не намеревалась прикрываться адвокатами - да и
вообще, никогда бы не явилась ко мне заряженной... чтобы добыть доказательства. К чему бы
дело ни шло, а она хотела со мной повидаться, быть со мной рядом, поговорить со мной,
по-настоящему поговорить, по-честному, не играя в слова, ну и - лечь со мной в постель.
Можете считать, что я спятил. Но это именно то, чего она хотела.
Киллиан только брови поднял.
- Я также считаю, что и в Италию она уехала не для того, чтобы улизнуть. По-моему, она
поехала именно по тем причинам, о которых она сказала. Чтобы удрать от мужа... и от меня...
и я не виню ее... ну, и чтоб поразвлечься с привлекательным молодым человеком. Можете
называть ее из-за этого шлюхой, если вам хочется, но она единственный человек во всей этой
истории, кто шел строго по прямой.
- Смертельный номер: перешагивание по прямой через ваш труп, - нахмурился
Киллиан. - Где-то у меня был экстренный телефон, куда звонить насчет космических
пришельцев. А то тут уже вырисовывается какая-то внегалактическая концепция морали.
Шерман вдавил кулак в ладонь левой руки.
- Ну как я мог это сделать! Если бы я вел себя с нею честно! Я - с моими претензиями
на респектабельность и порядочность! И вот теперь - это.
Он поднял номер "Сити лайт" и приготовился нырнуть в пучину публичного позора.
- "Любовное гнездышко"... "тайная квартира для свиданий"... фотография той самой
кровати, на которой "миллионерша Мария ублажала Мак-Коя"... И все это увидит моя жена...
жена и еще добрых два миллиона читателей... и моя дочь... Моей дочурке почти семь лет. Ее
подружки уже вполне способны предоставить ей недостающую информацию о том, что все это
значит... и с удовольствием это сделают... Уж конечно... Подумать только! Этот сукин сын
Уинтер не постеснялся привести репортеров, чтобы сфотографировали кровать.
Вступил Куигли:
- Они люди неуправляемые, мистер Мак-Кой, эти хозяева домов с пониженной
квартплатой. Просто маньяки. С утра и до вечера одержимы одной мыслью: как бы выгнать
жильцов. Ни в одном сицилийце не найдешь той ненависти, какую они питают к своим
жильцам. Жильцы, как они считают, пьют их кровь. Они прямо с ума сходят. Такой увидит
фото Марии Раскин в газете, узнает, что у нее двадцатикомнатная квартира на Пятой авеню,
сразу ноги в руки и летит в редакцию.
Шерман развернул газету на странице 3, где была полностью напечатана статья. Снимок
фасада здания. Еще один снимок Марии, юной и сексапильной. Снимок Джуди, старой и
изможденной. Еще один снимок его самого... его аристократический подбородок... его
широкая ухмылка.
- Это конец, - вырвалось у него негромко, но так, что Киллиан и Куигли услышали.
Глубже, глубже, в самую пучину стыда... Вслух зачитал:
- "По словам Уинтера, он располагает информацией о том, что миссис Раскин платила
из-под полы семьсот пятьдесят долларов в месяц законной квартиросъемщице, Жермене Болл,
которая платила хозяину триста тридцать один доллар в месяц". Это правда, - сказал
Шерман, - но откуда, интересно, он узнал? Мария ему не говорила, Жермена - тоже, я
совершенно уверен. Как-то раз мне Мария об этом рассказывала, но от меня не узнала ни одна
живая душа.
- Где? - встрепенулся Куигли.
- Что где?
- Где она вам об этом рассказывала?
- Это было... в последний раз, когда я приходил к ней в ту квартирку. В день выхода
первой статьи в "Сити лайт". Когда еще тот бугай, тот чудовищный хасид к нам вломился.
- Ух ты, - вырвалось у Куигли. Лицо его расплылось в улыбке. - Ты усек, Томми?
- Нет, - сказал Киллиан.
- А я - да. Может, я и ошибаюсь, но думаю, я его раскусил.
- Кого?
- Да этого шустрого сукина сына, - сказал Куигли.
- Ты о чем, вообще, говоришь-то?
- Потом объясню, - не переставая ухмыляться, бросил Куигли. - А сейчас иду прямо
туда.
Он вышел из комнаты и чуть не бегом бросился по коридору.
- Что он затеял? - спросил Шерман.
- Не совсем понятно, - ответил Киллиан.
- Куда он пошел?
- Не знаю. Я даю ему возможность действовать по своему усмотрению. У Куигли
природный нюх.
На столе Киллиана зазвонил телефон, и в селекторе раздался голос секретарши:
- Мистер Фицгиббон по три ноль.
- Беру, - сказал Киллиан и поднял трубку. - Алло, Берни?
Киллиан слушал, глядя вниз, но временами вскидывая глаза на Шермана. Что-то записал.
Шерман почувствовал, что его сердце начинает учащенно биться.
- Из каких таких соображений? - проговорил Киллиан. Послушал немного еще. -
Бодяга это, ты же знаешь... Ага, в общем-то, я... я... Что?! А в чьей секции?.. Уммм-хммм... -
После небольшой паузы он сказал:
- Да, он там будет. - Киллиан проговорил это, глядя на Шермана. - О'кей, спасибо,
Берни.
Киллиан повесил трубку и обратился к Шерману.
- Н-да... большое жюри вынесло решение привлечь вас к суду. Она вас подставила.
- Он так вам и сказал?
- Нет. Он не имеет права сообщать о том, что происходило на заседании большого
жюри. Но он вложил это в подтекст.
- Что это значит? Что теперь будет?
- Первым делом будет то, что завтра утром окружной прокурор потребует, чтобы суд
повысил сумму залога.
- Повысил сумму залога? Как же это можно?
- Это делается из тех соображений, что, поскольку обвинение поддержано, у вас
появляется более сильная мотивация уклониться от явки в суд.
- Но это же абсурд!
- Конечно, но они собираются поступить именно так, и вам надлежит при этом
присутствовать.
До Шермана постепенно начал доходить ужасный смысл сказанного.
- Сколько они запросят?
- Берни не знает, но, видимо, много. Полмиллиона. По меньшей мере четверть миллиона.
Какую-нибудь совершенно дикую сумму. Это все Вейсс - накручивает заголовки, накручивает
голоса черных избирателей.
- Но... они и вправду могут установить такой высокий залог?
- Зависит от судьи. Председательствовать будет Ковитский - он у них еще и главный по
надзору за большим жюри. Ковитский - крепкий орешек. С ним у вас хотя бы какой-то шанс
есть.
- Но если они повысят залог - сколько мне дадут времени, чтобы собрать деньги?
- Времени? Да как соберете, так и выпустят.
- Выпустят? - Ужасная догадка. - Что значит выпустят?
- Выпустят из-под стражи.
- Но зачем меня нужно брать под стражу?
- Ну, с момента, когда установлен новый залог, вы под стражей до тех пор, пока он не
внесен, если вы не внесете его немедленно.
- Минуточку, Томми. Уж не хотите ли вы сказать, что если мне завтра утром повысят
залог, меня возьмут под стражу сразу же, как только утвердят новую сумму?
- Ну да. Но вы не спешите с выводами.
- То есть меня возьмут прямо там, в зале суда?
- Да, если... да вы не...
- Возьмут и поместят - куда?
- Ну, в следственный изолятор в Бронксе, по-видимому. Но дело в том, что...
Шерман сидел и тряс головой... Ощущение у него было такое, будто воспалились
мозговые оболочки.
- Это выше моих сил, Томми.
- Зачем же сразу предполагать худшее! Мы еще многое можем сделать.
Шерман, продолжая трясти головой:
- Никаким способом я не могу за нынешний вечер собрать полмиллиона и сложить в
мешок.
- Я же ни о чем подобном не говорю. Что вы в самом-то деле! Там же все-таки будет
слушание. Судья должен будет выслушать аргументы сторон. У нас есть сильные доводы.
- Да, конечно, - отозвался Шерман. - Но вы ведь сами говорили, что это политический
футбол. - Он сидел понурившись и мотал головой. - Боже мой, Томми, это выше моих сил.
Рэй Андриутти наворачивал сосиски, запивая их кофейной бурдой, а Джимми Коуфи,
говоря с кем-то по телефону об очередной бодяге, в которой ему предстояло разбираться,
вздымал кверху огромный надкушенный бутерброд с ростбифом и размахивал им как
дирижерской палочкой. Крамер голода не чувствовал. Он внимательно читал статью в "Сити
лайт". Статья его захватила. Подумать только: любовное гнездышко с пониженной квартплатой
- 331 доллар в месяц. Это разоблачение на самом деле ни в ту, ни в другую сторону на ход
дела не влияло. Мария Раскин, конечно, уже не выглядит той трогательной милашкой, которая
всех покорила на заседании большого жюри, но полезным свидетелем она все равно остается. И
когда она исполнит свой "шуумановский" дуэт с Роландом Обэрном, Крамер в два счета
упрячет этого Шермана Мак-Коя в кутузку. Любовное гнездышко, пониженная квартплата, 331
доллар в месяц. А что, если взять да позвонить мистеру Хиллигу Уинтеру? Почему бы и нет? В
любом случае его следует допросить... проверить, вдруг он сообщит какие-либо
дополнительные подробности об отношениях Марии Раскин и Шермана Мак-Коя в связи... в
связи с любовным гнездышком с пониженной квартплатой 331 доллар в месяц.
Шерман вышел из гостиной в холл, прислушиваясь к звуку собственных шагов по
торжественному зеленому мрамору. Затем он повернул и, так же вслушиваясь, пошел в
библиотеку. Только одна лампа - около кресла в библиотеке - оставалась еще не
включенной. Теперь он включил и ее. Вся квартира, оба этажа, сияла огнями и пульсировала
тишиной. Сердце панически колотилось. Под стражу... Завтра они опять засадят его - туда.
Хотелось крикнуть, позвать кого-то, но во всей огромной квартире не было никого, кто бы его
услышал; да и вне квартиры тоже.
Он подумал о ноже. Рассуждая отвлеченно, это инструмент стальной надежности -
длинный кухонный нож. Но затем он попытался представить себе его в действии. Куда он его
воткнет? Сможет ли выдержать? Вдруг только напустит кровищи и этим все ограничится?
Выброситься из окна. Сколько отсюда лететь до мостовой? Секунды... нескончаемые
секунды... лететь и думать - о чем? О том, как это повлияет на Кэмпбелл, о том, что он избрал
выход, к которому прибегают трусы? И потом - насколько это у него всерьез? Или он нарочно
предается суеверным измышлениям - мол, вообразив худшее, он сможет выдержать то, что
произойдет, когда его снова бросят... снова туда? Нет, он этого не выдержит.
Он снял трубку и опять набрал номер в Саутгемптоне. Гудки; весь вечер там никто не
отвечает, несмотря на то, что, по словам матери, Джуди с Кэмпбелл, Бонитой, мисс Лайонс и
таксой выехали из дома на Семьдесят третьей улице Ист-Сайда в Сауггемптон еще до полудня.
Видела ли мать статью в газете? Да. Видела ли ее Джуди? Да. Мать даже не смогла себя
заставить что-либо сказать по этому поводу. Что скажешь о подобной мерзости? А Джуди
каково? Она вообще не поехала в Сауггемптон! Решила исчезнуть, взяв с собой Кэмпбелл... на
Средний Запад... назад в Висконсин... Вспышка памяти: унылые равнины, лишь изредка
оживляемые модернистскими грибами алюминиевых серебристых водонапорных башен да
рощицами чахлых деревьев... Вздох... Что ж, там Кэмпбелл будет лучше, чем в Нью-Йорке, где
все напоминало бы об опозоренном отце, которого на самом деле уже нет на свете... об отце, у
которого отсечено все, чем определяется человеческая личность, кроме имени,
превратившегося в кличку карикатурного злодея, над которым газеты, телевидение да и вообще
любые клеветники вольны издеваться как им заблагорассудится... Он совсем сдался и тонул,
тонул, тонул в бесчестье и жалости к себе... но тут, примерно на двенадцатом гудке, трубку
подняли.
- Алло?
- Джуди?
Пауза.
- Я так и думала, что это ты, - произнес голос Джуди.
- Ты, конечно, видела статью, - сказал Шерман.
- Да.
- Понимаешь, я...
- Если не хочешь, чтобы я повесила трубку сразу, не начинай об этом. Даже не пытайся.
Он замялся.
- Как Кэмпбелл?
- Нормально.
- Насколько она в курсе?
- Она понимает, что что-то случилось. Какая-то неприятность. Не думаю, что она знает
какая. По счастью, в школе уже нет занятий, но и без того будет довольно скверно.
- Дай я объясню...
- Не надо. Я не хочу слушать твоих объяснений. Прости, Шерман, но ты уже достаточно
поиздевался над моим здравым смыслом. Хватит.
- Хорошо, но я должен, по крайней мере, сообщить тебе, что на повестке дня. Завтра
меня снова возьмут под стражу. Обратно в тюрьму.
ТИХО:
- Зачем?
Зачем? Какая разница - зачем! Я взываю к тебе - поддержи меня! Но у меня уже нет на
это права! Поэтому Шерман просто объяснил ей насчет повышения суммы залога.
- Понятно, - сказала она.
Он подождал, но это было все.
- Джуди, я просто не знаю, смогу ли я.
- В каком смысле?
- Это и в первый раз было ужасно, при том что я сидел всего несколько часов во
временном вольере. А теперь я попаду в следственный изолятор в Бронксе.
- Но это пока не внесешь залог.
- Да я не знаю, как и один-то день там выдержу, Джуди. После всей этой шумихи там
будет полно людей... у которых на меня зуб... Я хочу сказать - даже если они не знают, кто
ты такой, и то паршиво. Представляешь, каково будет... - Он не договорил. Хотелось
взмолиться: пожалей! Но он потерял такое право.
Боль в его голосе она уловила.
- Не знаю, что тебе сказать, Шерман. Если бы я могла быть с тобой, я бы как-то тебя
поддержала. Но ты все время выбиваешь почву у меня из-под ног. У нас ведь уже был точно
такой же разговор. Что у меня для тебя осталось? Я просто... сочувствую тебе, Шерман. Не
знаю, что еще сказать.
- Джуди?
- Да.
- Скажи Кэмпбелл, что я ее очень люблю. Скажи ей... Скажи, чтобы вспоминала отца
таким, каким он был до того, как все это произошло. Скажи ей: все это так действует, что
прежним уже никогда не станешь.
Ему отчаянно хотелось, чтобы Джуди спросила его, что он имеет в виду. Выкажи она хоть
малейший интерес, он излил бы ей душу.
Но она только сказала:
- Кэмпбелл всегда будет любить тебя, что бы ни случилось.
- Джуди?
- Да.
- Помнишь, как я прощался, уходя на работу, когда мы жили в Гринич-Виллидж?
- Как ты прощался?
- Когда я только начал работать в "Пирс-и-Пирсе". Помнишь, я, выходя из квартиры,
поднимал кверху левый кулак - вроде как салют "Черного движения"?
- А, да, помню.
- А помнишь, что это должно было значить?
- Кажется, да.
- Это значило, что да, я буду работать на Уолл-стрит, но сердцем и душой я всегда буду
чужд банковскому миру. Я его использую, но потом восстану и порву с ним. Помнишь все это?
Джуди не ответила.
- Я понимаю, получилось не совсем так, - продолжил он, - но я помню, какое это
было прекрасное чувство. А ты помнишь?
Опять молчание.
- Ну вот я и порвал с банковским миром. Или он - со мной. Я понимаю, это не одно и
то же, но каким-то странным образом я чувствую освобождение. - Он умолк, надеясь
дождаться от нее какой-нибудь реакции.
Наконец голос Джуди произнес
- Шерман?
- Да?
- Это лишь воспоминания, Шерман, этого больше нет. - Ее голос дрогнул. - Да и
воспоминания о тех временах уже растоптаны. Я знаю, ты хочешь, чтобы я совсем не это тебе
сказала, но меня предали, меня унизили. Мне бы очень хотелось быть для тебя тем, чем я была
в те давние времена, хотелось бы помочь тебе, но я просто не могу. (Слышно, что она еле
сдерживает слезы.)
- Если бы ты хоть простила меня... дала бы мне один, последний шанс...
- Ты уже об этом меня просил, Шерман. Ладно, я тебя прощаю. И снова спрашиваю: что
это меняет? - Она тихо плакала.
Ответить ему было нечего, и разговор кончился.
После этого он сидел в блещущей множеством огней тишине библиотеки. Откинулся во
вращающемся рабочем кресле. Почувствовал, как давит край сиденья на нижнюю поверхность
бедер. Сафьян цвета "бычья кровь", 1100 долларов только за обивку спинки и сиденья одного
этого кресла. Дверь библиотеки была открыта. Он выглянул в холл. Там на мраморном полу
увидел экстравагантно выгнутые ножки одного из кресел работы Томаса Хоупа. И ведь не
какая-нибудь там имитация, а оригинал, настоящее красное дерево. Красное дерево! Как
по-детски радовалась Джуди, когда нашла эти настоящие, красного дерева, кресла самого
Томаса Хоупа!
Зазвонил телефон. Это она - перезвонила! Он моментально схватил трубку.
- Алло?
- О! Шерман! - Сердце упало. То был Киллиан. - Хорошо бы вы сейчас снова ко мне
заехали. Хочу вам кое-что показать.
- Вы все еще на работе?
- Да, и Куигли тоже здесь. Нам надо кое-что показать вам.
- А что такое?
- Ну - не по телефону. Приезжайте, ладно?
- Ладно... Сейчас выхожу.
Все равно он не очень-то представлял себе, как выдержит в этой квартире еще хотя бы
минуту.
В подъезде старого здания на Рид-стрит ночной сторож - то ли киприот, то ли армянин
- слушал огромны
...Закладка в соц.сетях
