Жанр: Драма
Медея
...тягивала с меня мои
черные платья,
которые я ношу, сколько себя помню, она приводила Аринну, дочь Лиссы, у той были
с собой
ткани, какие только колхидские женщины умеют ткать, такие краски, глаз не
оторвать, они
прикладывали ко мне материю, подводили к зеркалу, но это все не для меня,
сказала я, они
только рассмеялись, ей нужен искристо-голубой, летящий, сказала Аринна, с
золотой каймой
вокруг шеи и понизу. Она шила мне платья, и им обеим приходилось еще долго меня
уговаривать, чтобы я их носила, боясь поднять глаза, мчалась я по галереям, один
из
молоденьких поваров меня не узнал и присвистнул мне вслед, это же неслыханно,
неслыханно
и чудесно, ах, как чудесно, но это все как раз и была ее черная магия, она дала
мне
почувствовать что-то, чего на самом деле не было, не было и нет, почему-то мои
конечности
разом перестали быть неуклюжими, так мне, во всяком случае, казалось, но это все
был обман,
издевательство, говорит Турон и жалостливо гладит меня по голове и, конечно,
имеет в виду -
издевательство над убогой, несчастной, богами обиженной, а доказательством
служит то, что с
тех пор как меня вывели из-под ее порочного влияния и снова вернули мне темные
платья,
которые мне идут, - с тех пор и мои руки-ноги снова утратили свою прежнюю
обманчивую
ловкость, и теперь никакому глупому мальчишке-повару и в голову не придет мне
вслед
присвистнуть, что по отношению к царской дочери было бы в высшей степени
неподобающим,
кричал Креонт, когда наконец раскрыл козни этой женщины, когда ему донесли, что
она меня
регулярно и часто навещала, до чего мы докатились, кричал он, каждый творит что
хочет, я эту
бабу в дверь гоню, а моя родная дочь ее в окно впускает; Креонт схватил меня за
плечи и тряс,
мой отец ко мне прикоснулся, такого никогда еще не было, я испытала страх и
радость
вперемешку. Мне это удалось, я заставила его к себе прикоснуться; как жаль, что
она этого не
видит, подумала я, ей, той, кого я больше не должна видеть, ей, которая хотела
избавить меня
от страха перед отцом, ей я хотела показать, что теперь испытываю при виде отца
только
радость, а уж вместе с радостью страх. Я должна была испугаться, но не
испугалась, вот в чем
дело; я со всем согласна, я с ними не спорю, но я больше не боюсь - ни себя, ни
ее, а еще я все
время задаюсь вопросом, осознает ли она вообще, что как только она входит в
помещение,
люди тут же начинают вести себя иначе, и даже мой отец, государь, в ее
присутствии никогда
не позволил бы себе вспышку такого необузданного, да-да, необузданного гнева,
даже он
старается при ней сдерживать свои истинные чувства, потому что ему вдруг
делается неловко, я
сразу это заметила, ведь если я мало говорю, это еще не значит, что я ничего
вокруг не замечаю
и своих мыслей не имею, она мне, кстати, при первой же нашей встрече так прямо и
сказала. Я
каждое слово ее помню, с самого начала.
Никто ведь даже не догадывается, как я ждала ее и остальных колхидцев, как
всей душой
их призывала, я подкупила молоденькую служанку, которая тогда мне прислуживала,
чтобы
она отдала мне свое старое платье, и так, пряча лицо под косынкой, как простая
девушка из
народа, я прошмыгнула в порт сквозь оцепление, я ведь могу быть очень смелой,
когда я не
Глаука. Там, стоя у самых причальных мостков, я видела, как она, с огромным
животом, сошла
на берег, опираясь на руку мужчины, блеск которого сразу меня ослепил и будто
что-то во мне
разорвал, я видела ее статную фигуру на фоне неба, как же я его ненавижу, это
коринфское
небо, я никому об этом не рассказывала, только ей, снова и снова только ей, ей,
ей, ведь это она
хотела научить меня ненависти, но не к небу же, Глаука! - воскликнула она и
опять
рассмеялась этим своим смехом, ведь это она, она убеждала меня, что я могу, имею
право
спокойно подумать: "Я ненавижу своего отца", ничего с ним от этого не случится,
я не должна
из-за этого чувствовать себя виноватой. Вот так и началось ее пагубное влияние,
сегодня мне
кажется невероятным, чудовищным, что я этому влиянию отдалась, с упоением
отдалась, это
дурное во мне, неведомо как, вдруг сумело прикинуться хорошим, мое щегольство,
жажда
развлечений и детских игр, к которым она побуждала меня с Аринной, Аринной,
которую она
привела мне в подружки; никогда прежде у меня не было подружки - такой, чтобы
брала с
собой на море и учила плавать, это полезно, услышала я, и какое-то время
действительно
казалось, что они правы, ведь верно, даже постыдный мой недуг давал о себе знать
все реже, а
она утверждала, что он совсем пройдет, и действительно, уже бывали дни, а то и
недели, когда
я не прислушивалась к себе спозаранку, с ужасом ожидая, как меня что-то схватит,
затрясет,
бросит в судорогах на землю, однако Турон говорит, можно ли больного человека
такой
бессовестной ложью обнадеживать, он очень обо мне заботится и всегда рядом,
когда на меня
снова находит, подхватывает меня, держит, он же отвечает, чтобы я не повредила
себе ничего,
зовет на помощь, по-моему, уже весь дворец знает, как часто у меня это бывает, я
же вижу по
их сочувственным, жалостливым взглядам, одна я теперь уже и шага не смею
ступить, и спать
одной мне тоже нельзя, до того отец, так мне передали, боится, как бы я чего с
собой не
сделала, а ведь та женщина, если б они только знали, подбивала меня однуодинешеньку
ходить
тайной тропкой к морю, где меня ждала Аринна, которая иной раз, когда я
приближалась к ней
в сумерках, даже бывала не одна, подле нее была мужская тень, силуэт, контуры
которого я
узнавала, он удалялся при моем появлении, и Аринна не упоминала его ни словом,
только
бывала взволнована, радостно возбуждена и не могла этого скрыть, и хотя мы с ней
на короткой
ноге, что-то удерживало меня от расспросов, я с трудом верила тому, что видела
своими
глазами, но как-то Аринна сама об этом заговорила, впервые в жизни другая
женщина поверяла
мне свои тайны, да, она влюблена в Ясона, сердце мое дрогнуло, я старалась ни
слова не
упустить, я училась. "А его жена?" - отважилась я спросить. "Она знает", -
услышала я в
ответ. Однако никак этого не показывала, встречая нас обеих. Слушала нашу
болтовню, могла
вдруг, ухватившись за самое пустячное слово, начать расспрашивать, какое самое
первое
событие в своей жизни я помню, такие странные вопросы, я смеялась, кто же это
помнит,
говорю, а она, как-то особенно, по-своему массируя мне голову и шею, отчего мне
ужасно
приятно было и проходила дрожащая тяжесть из самой глубины мозга, которая обычно
никогда
меня не покидает, а иногда, кажется, готова разнести мою бедную голову на куски,
тогда-то на
меня и накатывает, - а она говорит, ах, тут не о чем особенно беспокоиться,
просто ей
интересно знать первое событие, которое я запомнила в жизни и что при этом
чувствовала, надо
дать себе время, собраться с духом и по внутреннему канату - это вполне можно
себе
представить - начать спускаться в мои собственные глубины, которые на самом деле
не что
иное, как моя прошлая жизнь и моя память об этой жизни. Вот так она говорила,
нечестивая, и
все это как бы невзначай и приводила что-то в движение, за что потом не ей
отвечать, тут отец,
конечно, прав, он вне себя был, когда они с Акамом меня выспросили и поняли, к
чему она
меня влекла. Я имею в виду - внутренне влекла, потому что внешне она даже
сдерживалась,
только давала мне свои травяные отвары, то приятные на вкус, то горькиепрегорькие,
и ни разу
не помянула больше про тот канат, а он для меня на некоторое время обрел большую
явность,
чем все предметы внешнего мира. Спускаться, скользить вниз, проваливаться... Не
только
когда я лежала в своей постели, но и днем, когда я ходила с открытыми глазами и
даже с
кем-нибудь разговаривала, я могла, нет, я должна была одновременно не спускать
глаз с
крохотного образа меня самой, упорно в меня же углубляющейся. Иногда я брала ее
за руку, и
она не отнимала руки. Она хотела внушить мне, что не надо их отрицать, эти тени,
столь часто
омрачающие самые радостные, самые светлые мои дни, и не надо убегать, когда во
дворе
нашего дворца, всякий раз в одном и том же месте, недалеко от колодца, меня
охватывает один
и тот же чудовищный страх, вот я постепенно и приучила себя это место обходить.
Можно ведь
жить и так, большинство людей даже не представляют себе, сколько всего на свете
можно
избегать, но потом это было уже не только определенное место у колодца, но и
весь
прилегающий к нему круг, а в конце концов и весь дворцовый двор, при одной мысли
о
котором меня трясло, и я стала очень изобретательной по части поводов и
отговорок, чтобы на
этот двор, через который каждый из нас проходит по многу раз на дню, моя нога не
ступала. Я
не признавалась в своем постыдном страхе никому, даже ей, она сама заметила - по
неслышному вскрику, который я издала, и по моему содроганию, я даже удивилась,
как
пристально она за мной наблюдает. Мое уверение - "я не могу!" - она приняла
всерьез, не
пыталась уговорить меня отмахнуться от моего страха, я знаю, сказала она, это
все равно, как
если бы у тебя не было руки или ноги, просто никто этого не видит. Она была со
мной
терпелива, в этом-то, ясное дело, и был весь ее расчет, и я теперь сама не могу
объяснить, как
ей удалось в один прекрасный день заставить меня пересечь двор - с ней об руку.
Она держала
меня очень крепко, это я еще помню, и тихо со мной говорила, когда мы к тому
месту
приблизились и руки у меня все мокрые стали, а ноги сами начали в землю
упираться, она
успокаивала меня своими тихими словами, да нет, не просто успокаивала, это было
одно из ее
колдовских ухищрений, теперь-то мне ясно, ибо я вдруг ничего больше не ощущала,
кроме
зияющей тишины, а когда вернулись звуки, я сидела рядом с ней на каменной скамье
на другом
конце двора в тени древнего оливкового дерева, очевидно, я все-таки побежала и
миновала то
место, не впав в одно из тех своих состояний, которых я так страшусь, тогда же
мне этого моего
припадка даже не хватало, казалось, с ним было бы правильней, но она сказала,
теперь мне это
не нужно, и положила мою голову к себе на колени, гладила меня по лбу и тихо
говорила что-то
о маленькой девочке, ребенке, которым я когда-то была и для которого с этим
местом у колодца
связано какое-то невыносимое воспоминание, которое мне пришлось забыть, чтобы
иметь силы
жить дальше, что, кстати, было бы даже и безвредно, если бы в голове ребенка,
пока он рос, не
подрастало и его забвение, темное пятно, которое делается все больше, ты
понимаешь, Глаука,
пока не завладевает ребенком, девочкой всецело, ах, как я ее понимала, слишком
хорошо
понимала, она бросила мне канат, и мне надо было спускаться по ее вопросам, она
хотела
провести меня по опасным местам, где мне одной не пройти, хотела сделаться для
меня
незаменимой, уж это-то я должна осознать.
Прошло много времени, прежде чем я признала, что и в этом я в ней
обманулась, дала
себя обмануть, только что тогда не обман на свете, могу ли я вообще верить своим
глазам, могу
ли хоть на кого-нибудь в жизни положиться?
Я не знаю, я правда не знаю, как она этого добилась, как заставила
говорить, я имею в
виду, говорить о том, что я напрочь забыла, что приходило мне в голову лишь в
тот миг, когда я
ей это рассказывала. Может, я это все сейчас придумываю, спросила я, это
неважно, ответила
она, моя голова покоилась у нее на коленях, я никому еще не клала голову на
колени, да нет,
может, все-таки клала, сказала она, может, ты так с мамой сидела, просто забыла.
"Откуда ты
знаешь?" - вскричала я, она не ответила, на некоторые вопросы она никогда не
отвечала, по
этому сразу видно, до чего она расчетливая, она знала, рассчитывала, что я не
выдержу
молчания и поневоле заговорю дальше, заговорю, пытаясь засыпать словами
собственное
смущение, я говорила, говорила без умолку, пока не обронила какую-то фразу, чтото
случайное, неважное, но она ее тут же выдернула и сплела из нее для меня петлю.
- Это был первый раз, когда твои родители ссорились?
- То есть как, - растерялась я, - что ты имеешь в виду?
Значит, я ей рассказала, как мама однажды, - видимо, она тогда еще жила с
нами во
дворце, такая красивая со своими длинными, волнистыми, черными как смоль
волосами, - как
мама однажды стояла вот тут, во дворе, вздымала руки к небу, рвала на себе свои
красивые
волосы и страшно кричала. Голова моя на коленях той женщины стала сама собой
перекатываться, это всегда так начинается, еще чуть-чуть - и меня рвануло бы к
себе
утешительное забвение, но она, та женщина, этого не потерпела, она крепко
держала мою
голову, она остановила забвение своею силой и твердым, гневным голосом
вымолвила:
- Нет! Дальше, Глаука, дальше!
И я увидела мужчину, на которого мама бросилась, он испуганно окликал ее по
имени и
пытался оттащить от себя, а она впилась ногтями ему в лицо. - Кто был этот
мужчина, Глаука?
Мужчина? Мужчина? Какой мужчина?
- Спокойно, Глаука, только спокойно, что ты видишь?
Мужчина - это был царь. Отец.
Я ненавижу ее. Как же я ее ненавижу! Да-да, это она убила своего братика, я
верю. Такая
на все способна. Такая, как она, еще, пожалуй, навлечет на город все бедствия,
какие посылают
боги, в отместку за то, что ее всего-навсего понуждают исчезнуть, словно ее и не
было никогда,
она сама меня учила, не нужно запрещать себе никаких мыслей, о самых постыдных
своих
желаниях надо уметь думать, но я спрашиваю себя - осталась бы она подле меня,
знай она о
всех моих постыдных желаниях? Ибо в том и было мое тайное торжество, но и моя
глубочайшая тревога - в вожделении своем я от нее ускользнула, она, знавшая обо
мне,
казалось, больше меня самой, понятия не имела, куда посягают мои желания, какой
они
приняли образ, или, вернее, к чьему образу они прилепились. Или к чьему голосу,
ибо первое,
что я услышала, когда очнулась от своего забытья, - голова моя по-прежнему
доверчиво
покоилась у нее на коленях, у-у, гадина, - был голос.
- Она приходит в себя, - произнес мягкий и озабоченный мужской голос, мой
взгляд
узрел дивное лицо, надо мною склонившееся, и утонул в этих неописуемо синих
глазах: Ясон.
Я увидела его будто впервые, я ловила звуки его голоса, слушала, как он
переговаривается с
этой женщиной о моем самочувствии, и на душе у меня стало так - не найду слов, я
поднялась,
мне было и лучше, и хуже одновременно, ведь нельзя же, невозможно направить свое
вожделение на мужчину, который принадлежит той, этой женщине, и невозможно, уже
нельзя
его оставить.
- Ты столько лет, - сказала она мне, - пыталась соединить несоединимое, от
этого и
болела.
После той дикой ссоры с отцом, свидетельницей которой я стала почти в
младенчестве,
моя красавица мама отдалилась от меня, казалось, она избегает малейшего со мной
соприкосновения. Вскоре я вся, с ног до головы, покрылась сыпью, которая
чесалась и страшно
меня мучила, только тогда мама снова пришла ко мне, делала мне примочки с
творогом и
молоком, пела мне песенки, которые я вот сейчас снова припомнила, только не
знаю, от чистого
ли сердца, или она всегда ту, другую, любила больше...
- Какую другую? - конечно же, тут же спросила та женщина, мы ведь теперь
беседовали непрестанно, где бы ни встречались, впрочем, в дворцовом дворе уже
никогда, и у
меня в комнате тоже почти нет, похоже, она стала дворца избегать, вызывала меня
через
Аринну, но тоже так, чтобы никто не знал, снова и снова неведомо как побуждала
меня
рассказывать ей все подряд, все, что в голову взбредет, я заметила, что все чаще
про маму
говорю, которая меня покинула и о которой я больше знать ничего не желаю.
- Может, все-таки желаешь, - обронила она, - желаешь хоть что-то о ней
знать.
Ты хоть знаешь, почему она в этих мрачных покоях живет и никого к себе не
допускает?
- Этого, - быстро сказала я, - я знать не хочу, Турон говорит, она не
совсем в своем
уме, и я думаю, так оно и есть, ведь видно, я же сама ее видела за праздничной
трапезой, сидела
подле отца, как мумия, на отца жалко было смотреть, а когда она, даже не
взглянув в мою
сторону, даже головы ко мне не повернув и вообще не поинтересовавшись, есть я
или нет, взяла
и ушла, просто встала и ушла, и на меня опять моя напасть накатила, да -
крикнула я ей с
гневом, - это она наколдовала, всякий раз, как я ее вижу или о ней говорю, на
меня
накатывает...
- Раньше, может, так оно и было, - сказала эта колдунья, - но не сейчас.
Невероятно, но она, похоже, почти обрадовалась, когда у меня опять высыпала
эта
мерзкая сыпь, я была вне себя от ярости, когда она снова началась, сперва в
складках кожи,
потом все шире расползаясь чуть ли не по всему телу, отвратительная, мокрая,
зудящая, это,
утверждала она, признак выздоровления, "как ты говоришь - молоко и творог?" - и
она стала
делать мне те же примочки, что и мама, пела мне мамины песенки, поила меня
самыми
противными своими настоями, показывала места на моем теле, уже полностью
очистившиеся от
сыпи, новая кожа, совершенно чистая, а ты шелушишься, Глаука, - приговаривала
она
весело, - шелушишься, как змейка". А еще говорила о втором рождении. Это были
дни,
исполненные надежды, пока она меня не бросила, не оставила в беде, как покинула
когда-то
мама, никогда, никогда не надо было со мной так поступать. Ненавижу ее.
Ничего, теперь весь гонор с нее вмиг слетит. Все громче молва, будто это
она убила
своего младшего брата, а теперь вот раздаются голоса, называющие ее имя в связи
с чумой, что
уже пожала первые жертвы в нижних, бедняцких слободах нашего города, Агамеда,
которая так
трогательно обо мне заботится, упомянула об этом вроде бы невзначай, а сама, как
мне
показалось, пристально за мной наблюдала, но я и бровью не повела, хотя у меня
дыхание
перехватило от ликования и ужаса. Теперь она получит по заслугам. Теперь я
навсегда ее
потеряю. Они все что-то против нее затевают. От меня они это таят, но я все
равно все
разузнаю, с глупейшей физиономией буду задавать челяди самые наивные вопросы,
они
настолько привыкли держать меня за дурочку, да просто за слабоумную, что без
стеснения обо
всем говорят в моем присутствии. Когда тебе страшно, надо очень хорошо знать,
что творится
вокруг, как слабому зверьку в дремучих дебрях, та женщина хорошо это понимала,
она-то
знала, как трудно прогнать страх, как глубоко он гнездится, как внезапно
выпрыгивает, и она
пыталась, я не отрицаю, доколе возможно, не упускать меня из поля зрения -даже
тогда, когда
у нее самой появились причины для страха.
Как-то раз Аринна, притворно наивная, как всегда в таких случаях, спросила,
нет ли у
меня желания посмотреть одного из лучших скульпторов и каменотесов нашего города
за
работой. Его звали Ойстр, и я много о нем слышала, он ваяет надгробья для
знатных особ, боги
дали ему золотые руки, так о нем говорят, но первое, что увидела я, были глаза,
серо-голубые,
проницательные глаза, приветливые, да, но не только приветливые, еще и пытливые,
хотя я не
обнаружила в них и тени того любопытства, той назойливости и зависти, которые
поблескивают в глазах большинства коринфян.
- А-а, - сказал он, - Глаука, хорошо, что ты пришла.
Волосы у него ржаво-рыжего цвета, в Коринфе это редкость и считается
недостатком, но
не у Ойстра, к нему издевки и дурная молва не пристают, он водил меня по своей
мастерской,
рассказывал про различные сорта камня и для чего какой сорт применяется,
показывал, как
работать резцом, подводил к разным глыбам и заставлял гадать, какая фигура в
какой глыбе
прячется, ибо отнюдь не в каждом камне таится какая угодно фигура, для меня это
было внове.
"Это как у людей, - сказал Ойстр, - не из каждого куска плоти можно извлечь
человека,
иногда бывает утешительно это знать, ты не находишь?" Он обходился со мной как с
равной,
смеялся громко и заразительно, на раскаты его смеха из двери соседней комнаты
выглянули две
женские головки. Я обмерла от страха. Она была здесь, эта женщина. Вторую я не
знала.
- Ах да, - сказал Ойстр, - тебя, по-моему, ждут, - и подтолкнул меня к
двери.
Я и представить себе не могла, что в нашем городе может быть такое красивое
помещение. Аретуза, которая здесь жила и, похоже, была в самых дружеских
отношениях с той
женщиной, имя которой я называть избегаю, оказалась резчицей по камню, ее
точеная головка в
профиль очень напоминала геммы, которые она вырезала из камня, темные курчавые
волосы
были искусно завязаны в высокий пучок, платье на ней подчеркивало талию и щедро
приоткрывало грудь, я просто глаз от нее не могла оторвать. "Почему я раньше
тебя не
видела", - вырвалось у меня невольно, Аретуза улыбнулась. "По-моему, - сказала
она, - мы
вращаемся в разных кругах, к тому же я много работаю и редко выхожу". Просторная
ее
комната имела большой проем на запад, весь заставленный редкими растениями, так
что не
сразу можно было понять, где находишься, в доме или на улице, тут хорошо было бы
жить,
подумала я, и сердце мое тоскливо сжалось, потому что места вроде этого, где так
покойно и
уютно живется, мне заказаны, но теперь мне и об этом надо думать в прошедшем
времени; ведь
дом, где жили Аретуза и Ойстр, как я слышала, сильно пострадал от землетрясения,
и мне даже
некого о них расспросить. Что до меня, то в моих окрестностях совсем другое
землетрясение
произошло, от которого дома не рушатся, зато исчезают люди. Всех людей, кто был
связан с
этой особой, будто слизнуло, я бы сочла, что это жутко, когда бы все не делалось
ради моей же
пользы, ибо что мне теперь с Ойстром и Аретузой обсуждать, кроме судьбы этой
женщины,
судьбы, которая, я очень ясно предчувствую, движется прямиком к катастрофе, а я
этой
катастрофы и страшусь, и страстно жажду. Так пусть же она наконец грянет!
Вот это, я наверно знаю, единственное чувство, которое я разделяю с Ясоном.
Ясон,
который теперь чаще стал около меня появляться, отчего у меня всякий раз
радостно
подпрыгивает сердце, слишком глупое, чтобы понять и помнить: это отец его ко мне
посылает.
Что он другую любит и всегда будет любить, я же знаю, от нее не избавишься. Но
не мне, не
такой, как я, отвергать подарок богов, лучше довольствоваться крошками с чужого
стола, они
хоть и горьки, но как же при этом сладки, тем слаще, чем больше он от меня
удаляется, тогда он
со мною в моих мыслях, и говорит со мной так, как никогда не говорил, и трогает
меня так, как
никогда не трогал, даруя мне счастье, какого я не ведала, о Ясон.
Та женщина погибнет, и это хорошо. Ясон останется. Коринф получит нового
царя. А я
займу подле этого нового царя свое законное место и смогу, наконец-то снова
смогу забывать,
забывать, забывать. Чего она, та женщина, мне ни за что не хотела позволить, мне
просто худо
делается, стоит мне вспомнить, как она меня мучила, особенно в тот день у
Аретузы, когда мы,
все пятеро - к нам присоединился Ойстр, а еще, к моему изумлению, Леукон, тот
самый,
который про звезды больше всех в Коринфе знает и перед которым я всегда немного
робела, -
сидели на воздухе, в красиво вымощенном внутреннем дворике, обставленном со всех
сторон
скульптурами Ойстра, словно стражниками, апельсиновое дерево дарило нам свою
тень, мы
пили дивное питье, которое Аретуза приготовила, я чувствовала себя словно в
другом мире,
застенчивость моя улетучилась, я говорила наравне с другими, спрашивала. Я
узнала, что
Аретуза попала сюда с Крита, она и еще несколько счастливцев успели на последнем
корабле
спастись с этого острова, которому угрожала гигантская волна, Аретуза была еще
очень юной
тогда, почти ребенком, но все-таки сумела привезти с родины некоторые обычаи,
секреты блюд
и напитков, а также искусство резьбы по камню. "Но главное, саму себя", -
вставил Леукон и
мягко погладил ее по плечу, она же, перехватив его руку, прижалась щекой к его
ладони. У
меня словно пелена с глаз спала, да я тут среди любовных пар! Ибо, хотя Ойстр и
та женщина,
чьего имени я не называю, редко касались друг друга, взгляды их почти не
разлучались. Я едва
верила своим глазам: Ясон свободен!
Вот так мы сидели и беседовали, и пили, и ели вкусные лепешки с мясом,
которые подала
Аретуза, послеполуденная жара постепенно спадала, свет меркнул, собеседники один
за другим
выходили из комнаты. Я осталась с женщиной наедине. Она отвела меня на несколько
шагов в
сторону, к искусственному ручейку, что вытекал из оправленного камнем родника,
мы присели
на лоскуток свежей травы, я что-то говорила о прекрасном дне и о том, как я по
таким вот дням
тоскую, потому что у меня их так мало бывает, и, наверно, я снова раскрыла ей
душу, и она
опять сумела спровадить меня в ту глубь, где дремлют картины прошлого. В ту
бездну, где я
увидела себя, еще совсем маленькую, на каменном порожке между одним из покоев
дворца и
длинным стылым коридором - я сидела на этом порожке и плакала. Что это за
комната, на
пороге которой я сижу, пожелала она знать, но я не хотела оборачиваться, мне
было страшно,
тут она опять околдовала меня своими тихими увещеваниями - и я против воли
оглянулась.
Это была комната, в которой жила девочка. Дивными красками расписанный ларь, на
спальном
ложе брошенные платья, маленькое зеркальце в золотой оправе, но ни малейшего
признака, кто
здесь живет.
- Ты это знаешь, Глаука, - сказала та женщина, - ты это очень хорошо
знаешь.
- Нет! - выкрикнула я. - Нет! - заорала я. - Не знаю я, откуда мне знать,
она ведь
пропала и никогда больше не показывалась, никто никогда о ней даже не упоминал,
и комната
исчезла, я, наверно, все это просто выдумала, ее, наверно, и не было никогда...
- Кого "ее" , Глаука? - спросила та женщина.
- Сестры, - выкрикнула я, - Ифинои!
-
Ифиноя. Я ни разу с тех пор этого имени не слышала и не произносила, даже
мысленно,
поклясться могу, с тех пор ни разу, да и с какой стати, ее же не было, старшей
сестры, красивой,
умной, которую мама всегда любила больше, чем меня. И которая в один прекрасный
день
исчезла, уплыла на этом корабле, говорит Турон и пялит на меня свои близко
посаженные
глаза, с этим прекрасным юношей, говорит он и придвигается совсем близко,
обдавая меня
кислым дыханием, с этим царски
...Закладка в соц.сетях
