Жанр: Драма
Баллада о бомбере
... у пилота. Я-то, как
видите, ростом небольшой, сжался за ней, только в штурвал вцепился - и лечу!
Глава четвертая
- Как они сзади зайдут - по бронеспинке как горохом стегнет! Я в кожаном реглане
был - так полы все в клочья очередями изорвало. Даже локти, рукава сбоку посечены! А
бронеспинка - хорошая была броня, не пробивалась. Только она меня и спасала.
А потом чувствую - машина вверх полезла. Задирает нос и задирает. Я назад высунулся
чуть, посмотрел, а хвоста-то у меня больше нет. Вообще как нет. А машина летит!! И нос
кверху лезет. Уже стоймя стала. И начинает лезть прямо в мертвую петлю, вверх ногами.
Штурвал - какое там, болтается... а моторы держат же обороты!
Ну, я фонарь открыл, ремни отстегнул, и когда она стала вверх дном - оттолкнулся и
вывалился.
Но вывалился недалеко, и хорошо, что сразу парашют не дернул. Потому что машина
полет свой, похоже, закончила - и падает следом за летчиком, прямо сверху на него.
Раньше прыгать надо было.
Но я-то думал что? Хоть сколько возможно, каждый километр лишний - поближе на
восток, линию фронта перетянуть. А где она точно - сказать никто не может, потому что
два часа назад была в одном месте, а сейчас в другом. Немец идет быстро, на броне и
колесах. Вот я и тянул.
А теперь стал барахтаться в воздухе, делать какие-то плавательные движения, чтоб из-под
обломков вынырнуть, с пути их отвернуть. А без самолета в воздухе, знаете, не очень-то
полетаешь. Я все-таки летчик, а не профессиональный парашютист.
Не знаю, сколько я так падал рядом с машиной и отдельно от нее, но как-то все-таки она
стала кувыркаться и пронырнула мимо. Тогда я дернул, значит, за кольцо, хлопок, и
парашют раскрылся.
И в этот миг мне стало спокойно. Чувство спасения. Хорошо так, отчетливо помню.
Дыхание перевел. В лямках устроился поудобнее. Тихо спускаюсь себе вниз. Земля внизу
зеленая, небо кругом голубое, парашют над головой белый, и я цел, ни единой ведь
царапины.
И только подумал: ну вот и конец пятой эскадрилье, нет ее больше.
И только я это подумал - слышу моторы, поворачиваю голову: заходит на меня пара
"мессершмиттов".
И открывает огонь.
Вот тут уже я закрыл глаза и думаю: ну, все. Все.
Решили, значит, в воздухе меня расстрелять. А что там. Полное господство. Почему не
потренироваться.
Ударило меня по ноге, и потерял я сознание.
...Очнулся: мокро. Открываю глаза. Лежу в какой-то луже. Трава кругом, заросли.
Парашют рядом, погашенный. Стал себя ощупывать. Вроде цел. Отстегнул лямки. Стал
подниматься на ноги, и тут в бедре такая боль - что снова потерял сознание.
Снова очнулся, в той же луже. Вечереет уже. Нога ноет все сильнее. Проверил: пистолет в
кобуре.
Ну что, думаю, у наших я или у немцев? Стреляться, или погодить еще? Стреляться,
конечно, неохота.
Нет желания. Да и жалко по ситуации, понимаете: такое сейчас прошел, вытянул, остался
живой - так что же теперь... чего ради. Уж лучше 6 тогда в воздухе сразу, в бою, от
немецкой пули.
А двигаться не могу. Нога не пускает. Как свинцовая стала, и при малейшем движении -
боль... страшная боль, честное слово.
Ладно, думаю. Полежу тут пока. Водички похлебаю. Поглядим, что там будет. Если
немцы подойдут - застрелиться успею. А может, убью раньше одного. Или даже двух.
Чего задаром-то умирать, да раньше времени. Воздух хороший. Птички поют. Нога не так
уж и болит, если не шевелиться. Поживу еще сколько можно.
И слышу вдруг тихий такой голос: "Дяденька! А, дяденька! Эй, дяденька летчик!.. Ты
живой?.. Не бойся, мы свои, русские. Мы пионеры. Не стреляй!.."
Это, значит, они видели, как меня сбили и как я с парашютом опускался, и пошли меня
искать.
Выручать, значит. А маленькие еще. В камыше в болоте спрятались и смотрели, как я
лежу. А подойти боялись.
"Ребята, - говорю, - вы откуда?"
"Из деревни".
"Да сколько вас там, вылезайте, не бойтесь".
Один выходит - а остальные сидят, прячутся.
"В деревне-то вашей, - говорю, - наши, или немцы пришли?"
"Никого, - отвечают, - нету. - Наши ушли, и немцев нет. Но, вроде, должны прийти".
"А взрослые-то есть в деревне вашей?"
"Да никого почти и нету. А ты что так лежишь? Ты раненый? Ходить не можешь? Ты
погоди тут, мы лошадь найдем, и телегу найдем, приедем за тобой. Ты есть хочешь? Ты
лежи пока тут, а мы вернемся скоро".
Вот, понимаете, такое, как в книжке.
И в самом деле, вернулись они вскоре с лошадью и телегой, и помог я им положить меня
на эту телегу - и снова без сознания.
Просыпаюсь ночью. Телега трясется мягко. По дороге едет, тихо едет, шагом. Один
пацаненок вожжи держит, второй сидит рядом - на меня смотрит. Нога у меня чем-то
перевязана.
"Не бойся,- говорят,- мы дорогу знаем. К нашим тебя вывезем. Завтра будем. Пить
хочешь? А ты на каком самолете летал - на том самом бонбардировщике? А ты немцев
много убил?"
...Ну, это все уже лирика. Детали, к делу не относящиеся. В общем, они действительно
меня доставили к вечеру следующего дня в расположение наших частей, сплошной линии
фронта не было. И оказалось это буквально в полусотне километров от нашего аэродрома.
Нас ведь использовали как фронтовую авиацию и передвинули на запад после начала
войны.
Бывает такое везение. Часть стояла без приказа, копала оборону, и упросил я доставить
меня к своим.
Выделили мне ездового с повозкой и, значит, довезли.
Там уж со мной, конечно, попрощались, списали. Из вылета не вернулся. Хотели
отправить в госпиталь, но я уперся, пусть своя санчасть лечит. А то пока довезут, пока тосе,
это хуже может обернуться. Здесь по крайней мере свои, если что - так не бросят. И
потом, после госпиталя неизвестно куда тебя сунут, обратно в свою часть никогда ведь, в
общем, не попадали. А здесь дома.
Ну и... вот. Повалялся, отдохнул, поправился.
От дивизии осталось всего несколько машин. Отвели нас под Москву, на
переформирование. Развернули в корпус.
И в сентябре я уже летал. Бомбили немцев под Смоленском.
Потом - оборона Москвы. Потом зимнее наступление. Потом назначили меня
командиром эскадрильи.
В общем - все обычно.
Что тут рассказывать?.. Летали.
Вот вы говорите - сто пятьдесят шесть вылетов. Так а как, спрашивается, иначе? Война,
приказ - летали. Как мы летали... как щепки из-под топора мы летали. А куда ты
денешься.
Правда, обычно начальство летало поменьше. Командиры полков уже старались сами-то
поменьше в воздух подниматься. Что было, то было. Никому не хочется лишний раз под
смертью летать.
Ну, а мне это было как-то неловко. Вроде, других отправляешь, а сам на земле
отсиживаешься. Когда сам летаешь - к тебе и подчиненные иначе относятся, и настрой в
полку лучше.
Бывали ведь куда более тяжелые на войне работы, чем наша. И морально, и в смысле
риска.
Вот в сорок втором нас одно время использовали для связи с партизанами. Грузы
доставляли, раненых забирали иногда. А пару раз диверсионные группы с воздуха
десантировали.
- Из бомбардировщика - десантировали?..
- А дело в том, что мы тогда летали на американских "дугласах". У нас их обычно
называли "Ли-2".
- Это те, что потом у нас выпускали как "Ил-12"?
- Так точно.
- Но ведь это транспортные машины.
- Ну и что же. Машина прочная, цельнометаллическая. Дальность неплохая, и
грузоподъемность достаточная - пару тонн всегда возьмет. И скорость тоже. На ДБ-ЗФ у
нас было двести восемьдесят - а тут триста восемьдесят, на сто больше. И как ночной
дальний бомбардировщик машина очень даже годилась.
- А куда же бомбы-то в транспортном самолете загружать?
- А это сами уже переделывали. Техники приваривали наружные бомбодержатели. И в
фюзеляже прорезали бомболюк, делали стеллажи - для малокалиберных бомб. Сверху
ставили плексигласовый колпак для стрелка-радиста. И очень даже неплохо было на них
летать.
И вот тогда, летом сорок второго, как-то и столкнулись с таким случаем...
Понимаете, на фронте ничего от людей утаить невозможно. Каким образом информация
всегда просачивается - сказать буквально невозможно. Но, раньше или позже,- все всё
знали.
Значит, дается нам задание - принять группу из четырех человек. Доставить в такой-то
квадрат за линией фронта, во столько-то часов, обнаружить там внизу четыре костра
квадратом и выбросить их с парашютами.
Ну, для надежности решил я лететь сам.
Привозят их вечером в "виллисе" прямо на аэродром, сопровождает офицер фронтовой
разведки. Наше дело маленькое: принял - доставил.
Трое ребят и девушка-радистка. Совсем девочка, маленькая такая.
Так дело-то, понимаете, вот в чем... Как бы сказать. Мы-то это уже потом узнали...
У немцев ведь все службы хорошо были налажены. В том числе и контрразведка, и
полевая жандармерия. Работать в их тылу было очень трудно. Группы эти сгорали очень
быстро. И чтоб внедриться, был такой способ. Группа приземлялась, начинала работу - и
один из них сдавал немцам всех остальных.
Заслуживал, таким образом, доверие. Его, конечно, проверяли и потом обычно
использовали в их разведке.
А на самом деле он работал на наших.
- А остальные?
- Что - остальные... Остальные - по законам военного времени. Остальные шли под
расстрел. Или в лагерь, если повезет.
И вот мы их везем. Они там сидят рядом, переговариваются о своем. И трое не знают, что
четвертый их завтра выдаст. И девочка эта не знает. Что не выполнят они никаких
заданий. Что все их задание - умереть у немцев.
- Вышли мы вовремя в заданный район, нашли внизу костры, выбросили группу. Мы ведь
тогда не знали еще, что троих привезли, можно сказать, прямо на расстрел. В том числе и
девочку эту.
Потом рассказывали, что тот, который их должен был выдать, ее любил. Вот такой
роман...
Правда это, нет,- кто знает. Приврать народ тоже любит. Но ведь и такое могло быть,
верно?
Да... А если б мы и знали - чего нам никак не полагалось - какая разница? Наше дело
маленькое. Выполнил приказ - и ничего тебя не касается.
- А что с ними было дальше - не знаете?
- Понятия не имею. Да и откуда. Тем более что в тот именно вылет меня сбили во
второй раз... и своих хлопот было выше головы.
И такое совпадение - это было седьмого июля сорок второго года. День в день - ровно
через год после того, как меня сбили в первый раз. И тоже над Белоруссией.
Ветер был, гроза. И стали мы грозу обходить с севера. А поправку на боковой ветер учесть
в воздухе довольно трудно. Короче, оказались северней, чем думали, километров на
тридцать.
Темь полная, иду по приборам. И вдруг - будто взрыв у меня перед лицом, чувствую -
словно глаза выжгло. Зажмурился, ничего не соображаю. Что такое?!
Штурман кричит:
- Прожектор! Уходи!
Тогда я понял, что это нас прожектор поймал. Ощущение - непередаваемое. Полная
беспомощность.
Будто тебя на ладонь посадили. Глаза открыть невозможно - словно бритвой их режет
этот ярчайший свет, прямо в мозг ломит. Попасть ночью в прожектор, неожиданно, сразу
- это очень деморализует, прямо парализующее действие оказывает.
Ну, я на ощупь выдвинул до отказа газ обоим моторам, штурвал от себя, и на полной
скорости - машина вниз скользит, как с горы, почти пикирует - отдаю левую педаль,
чтоб как-то выйти из луча. И тут - разрыв!
Это немецкие зенитки дали залп, и первым же залпом они нас сняли. Служба ПВО у
немцев, надо сказать, очень хорошо была поставлена, четко работали.
Потом уже оказалось, что мы проходили прямо над Витебским железнодорожным узлом.
Они, видимо, засекли нас на подходе звуколокаторами, определили нашу высоту и курс, и
когда мы подошли поближе - сразу врубили прожекторы и открыли огонь на
изготовленных установках. Вот так - ошибся немного штурман мой в расчетах...
Очевидно, у меня осколком перебило бензопровод в правой плоскости, потому что оттуда
сразу пошел шлейф пламени. А я был в левом довороте, на скорости, пламя срывалось -
и огонь сразу перекинулся на фюзеляж, хвост гореть начинает.
Сзади - стрелок:
- Командир! Горим!
Ну а что - горим... Я сам вижу.
Единственный выход - попробовать сбить пламя. Моторы у меня на полном газу, правый
уже захлебывается, я - штурвал круче от себя, пикирую с левым креном, скорость уже за
семьсот, машина трещит... хорошие самолеты были "дугласы", прочные.
И как-то в самом деле удалось мне сбить пламя, бензин правому мотору я перекрыл, резко
взял вправо, и вдруг - хоп! - ослеп. Ну ничего не вижу, словно черной тряпкой по
глазам ударили. Это, значит, выскочили мы из прожекторного луча. Это я только через
несколько мигов сообразил.
- Вроде, погасло, - докладывает стрелок-радист.
- Ниже давай! - кричит штурман,- чтоб не зацепили снова!
А я выше и не могу. Только один двигатель тянет. Второй, погорелый, заглушенный, я уж
и не трогаю, естественно.
Снизились мы по приборам метров до пятисот, чапаем домой. Скорость - двести сорок
- двести пятьдесят, сопим, значит, на честном слове и на одном крыле.
Но настроение - прекрасное! Летим - и поем:
"В далекий край товарищ улетает!.." Ведь уже сбитые - а сбили пламя, ушли, не потеряли
способность к полету. Как второй раз родились! Через час дома будем.
И тут - шарах! - какой-то странный свет. Откуда-то сверху, и тоже вполне яркий, ну...
как фары догоняющего автомобиля.
Стрелок-радист докладывает:
- Похоже, ночной истребитель.
И начинает там сзади стрелять из пулемета. А нам в ответ - тр-р-р-р! - очередь сверху,
одна пуля сквозь крышу прямо передо мной в приборную доску воткнулась, прямо в
высотомер, только пыль стеклянная брызнула.
Это, значит, нас по выхлопу засек немец сверху. Они в качестве ночных перехватчиков
любили использовать Ю-88. Машина скоростная, радиус действия большой, экипаж
четыре человека - вот они на малом газу патрулируют квадрат и головами вертят. А тут
им, видимо, передали наши координаты, и они специально нас высматривали, чтобы
добить.
- Иван Григорьевич, но ведь... Ю-88 - это же бомбардировщик.
- Ну и что? Скорость у него - 480, любого нашего ночника он догонит спокойно.
Бортовое вооружение вполне мощное. А летать может долго. И бронирован. Вполне
успешно они их использовали в таком качестве.
Врубает он прожектор, специально для удобства поставленный, освещает цель - и
штурман, значит, садит из своего спаренного крупнокалиберного пулемета.
И бывает же такое невезение, снова поджигает мне правую плоскость и мотогондолу. А
тут уже пламя не собьешь, не выскользнешь - он выше, и быстрее, и видит тебя как на
ладони, а у меня уже ни скорости, ни маневра - на одном-то двигателе. У меня на
"Дугласе" и в целом виде скорость на сто километров ниже, чем у него, и маневренность
хуже, и скороподъемность - он ведь все-таки настоящий бомбер, а я - переделанный
грузовик.
- Яша, - говорю по связи стрелку-радисту, - давай, милый, тут уж последняя надежда
только на тебя... а то сожжет он нас сейчас, паразит, как головешку.
И представляете - Яша его сбил! Как он там исхитрился, куда попал, может - прямо в
носовой фонарь очередь уложил и летчика убил со штурманом - а только прожектор
погас, стрельба по нас прекратилась, а Яша орет так, будто ему Героя Советского Союза
дали:
- Все!!! П...ц! Срубил! Валится!!!
Ну, мне назад ничего на "Дугласе" не видно, да и темно, да и мне не до сбитого немца -
мне своих хлопот хватает. Потому что я горю, и никакой надежды сбить пламя нету.
Выжимаю последний газ - какое там...
Когда машина в воздухе горит - это такое ощущение, будто кто-то тебя держит за хвост и
старается не пускать вперед. Прямо физически ощущаешь, как машина задерживается, не
лезет вперед, тормозится. И уже вся в огне, мы уже дым глотаем!
Ну что делать. Чувствую - запас живучести на исходе. Сейчас падать будем. Еле
удерживаю машину, чтоб не свалилась, она уже рыскать начала, рулевые тяги, похоже,
перегорают.
Даю команду:
- Экипажу - покинуть машину.
А сам-то я сижу без парашюта. Кабина-то у меня - транспортного самолета. Сзади за
спину парашют поместить некуда - там дюралевая переборка, она в жесткости
фюзеляжа встроена, не уберешь. И снизу - тоже некуда, кресло низенькое и пол, так что
штурманский парашют под себя тоже не приспособишь, и поэтому мой парашют лежит в
фюзеляже прямо за переборкой, там всегда его и оставлял, потому что в кабине-то некуда,
нет лишнего места.
И я ребятам говорю:
- Вы мне только мой парашют подайте сюда, помогите лямки накинуть.- Потому что
управление мне не отпустить ни на секунду.
Ну и по запарке, все-таки горим, падаем, они мне в толкучке как-то парашют дать и
забыли.
Выпрыгнули все, значит, и остался я один.
Ну, что мне остается? Все... Единственная возможность - это все же попытаться как-то
посадить машину. Шансов, конечно, немного. Что внизу - не вижу. Топлива у меня в
баках еще много - взорваться могу в любой момент. А чем я уже рискую? Да ничем. Так
что можно спокойно пытаться сажать машину.
Открыл я форточку, буквально высунул в нее голову - смотрю, что внизу. Снижаюсь. Ни
хрена, конечно, не видно.
Еще ниже. Разбираю: лес.
Ну - лес, ночью, горю - это, конечно, конец. Сейчас зацеплю за верхушку, удар, взрыв,
- прощай, Родина.
Но, думаю, а дай я поищу - вдруг какая поляна, прогалина там попадется? Чем черт не
шутит. Терять-то мне нечего.
И, значит, изо всех сил стараюсь замедлить снижение и делаю маленькие довороты влево
вправо: а вдруг?
И представьте себе: ведь действительно нашел вырубку! И притер, как мог, аккуратно
машину, сажаю на брюхо, но вырубка-то все же в пнях, и вот в один пень, высокий такой,
больше метра, наверно, прямо по курсу - я и воткнулся.
Наделся фонарем на пень, машина скапотировала и начала разрушаться. Тащит ее по
инерции, развернуло... Я уж в штурвал вцепился обеими руками, напряг все мускулы, но
меня от удара приложило лицом о приборную доску - сломало челюсть, зубы все
выбило, рассекло язык, глаз поврежден... но понимаю - сел! живой!
Выбираюсь я кое-как в фюзеляж, ползу на четвереньках к двери - а она закрыта...
Значит, они все попрыгали через бомболюк, штурман открыл, мне было не до этих
подробностей... а сейчас его прижало к земле, не выберешься. А дверь от удара заклинило.
И никак мне ее не открыть.
А машина полыхает! на мне уже комбинезон дымится!
Ох, как обидно. От прожектора ушли, пламя сбили, от истребителя избавились, на лес сел,
жив остался - и вот сейчас, уже на земле, заживо сгореть.
Пихаю я эту проклятую дверь - а сил-то уже никаких нет, сознание теряю.
И тут слышу:
- Эй!!! Командир!!! Эй!!!
И вижу, что в пламени скачет какая-то фигура. Приплясывает, как индеец, руками машет
и матерится отчаянно!
Оказалось что. Яша передавал на землю сообщение, что полет наш, так сказать,
прекращается, и замешкался. Все уж попрыгали, а он только закончил свой прощальный
сеанс связи. Прыгать поздно, деревья под брюхом летят, что делать? А он старый
воздушный волк, на гражданке пятнадцать лет бортрадистом отлетал. Ну, он схватил оба
чехла от двигателей, которые в хвосте лежали в полете, и вот на них в самом хвосте
устроился, обложился, расперся в борта руками. Правильно зная, что хвост всегда
страдает в самую последнюю очередь при вынужденной посадке. Даже при скоростном
падении тут уцелеть можно.
И представьте - ни одной царапины! Нос мы разбили - а он в хвосте цел абсолютно. А
дверь в огне найти не может!
Я ору:
- Сюда давай! Дверь здесь!
- Командир, это вы?! - он ко мне прыгает.
Ну, вышиб он кое-как ногами дверь, помог мне выбраться, машина горит как костер... и
только мы метров на сто отбежали с той скоростью, на которую были способны, как
остатки топлива в баках взорвались.
У меня уже и ноги не идут. Полежать хочется. Все-таки шок, травма, явная контузия. А
лежать некогда.
Потому что слышим мы: мотор где-то тарахтит; может быть и за нами пожаловали. Зона
же немецкая.
А я бежать не могу. Тащусь кое-как, а иногда Яша поднимает меня на закорки и тащит на
себе.
А там уже у самолета мотоциклы тарахтят, собаки лают: точно, отрядили группу
поглядеть, что там со сбитым русским самолетом и нельзя ли захватить летчиков, если
живы. Нет, все-таки наземные службы были у немцев очень хорошо поставлены.
Ну что, держим мы темп, как можем. А можем не очень. Собачки след наш взяли, и
голоса немецкие с лаем все ближе.
И тут на наше счастье болото на пути. Тут уж особо опасаться не приходится: или плен,
или болото.
Влезли мы в воду подальше, по самые ноздри, за кочку с кустом каким-то спрятались, и
стоим: стараемся даже не дышать. Собаки - такое чувство, что прямо над головой лают.
Это они бегают взад-вперед по берегу, явно в воду след, а дальше его нет. И люди в болото
соваться не хотят...
Солдаты покричали:
- Рус, выходи! Рус, капут! Жить, хорошо, капитулирен!
Попускали ракеты над болотом, дали несколько очередей поверх голов - одна листья
прямо с нашего куста срезала,- плюнули и через какое-то время ушли. А мы всю ночь и
утро, до ясного света, так в воде и простояли. Убедились - точно ушли немцы.
Вылезли, обсушились, и тут я чувствую - жар у меня. Яша там клюковки пособирал, а я
даже ее есть не могу: рот разбит, язык рассечен, распухло все и горит. Только водички
могу попить.
Ремешок планшета оборвался у меня, когда Яша меня в дверь тащил, так что карты нет, да
и толку с нее было бы немного, эти белорусские болота ни на каких картах не
обозначены. Но все же надо двигаться на восток, в сторону своих... а что еще делать.
Может, на партизан наткнемся, если повезет.
И вот так мы шли восемнадцать дней. Яша хоть ягоды собирал, корешки там какиенибудь,
а я мог только воду пить. И сам идти уже не мог, он меня поддерживал. На лбу у
меня, где рассечено, рана нагноилась, видеть хуже стал, потом совсем почти ослеп. Если
бы не Яша - конечно пропал бы. Но у него даже мысли не было меня бросить, все
подбадривал... хотя в такой ситуации бросить обузу, тяжелораненого, - довольно
естественно ведь, чего там, прямо сказать надо.
И набрели мы на восемнадцатый день на какую-то избушку в лесу. Я уже наполовину без
сознания все время, вообще плохо соображал. В избушке бабка какая-то жила, и вот Яша
ее упрашивает (я-то уж и говорить практически не мог): мать, значит, где тут у вас
партизаны, мы советские летчики, наши, нам к своим надо, сбили нас, пробираемся к
фронту, значит. А она все отнекивается.
Но потом пришел парень какой-то назавтра, с лошадью и телегой, меня положили на
телегу... и привезли нас в партизанский лагерь. Там Яша рассказал все, что с нами было. А
мне срочная помощь нужна, я уже, в общем, одной ногой там, на том свете.
И что ж вы думаете. У партизан в деревне неподалеку была знакомая врачиха, она им
помогала. А здесь-то операцию делать надо, а меня в деревню как приволочь? Полицаи в
деревне! Вот ночью партизаны пришли к врачихе, и она сама вызвалась, обо всем они
договорились. Партизаны симулировали налет на деревню, как будто силой захватили
врачиху и увезли к себе в лагерь. А инструменты и лекарства та взяла с собой,
естественно. И вот прямо в лагере, на пне, застеленном куском парашютного шелка,
инструменты в котелке прокипятили, она сделала мне операцию. Вскрыла нагноение, все
вычистила, продезинфицировала, зашила рану. Гноя вышло много. И мне сразу стало
легче, видеть стал немного уже на следующий день.
И зубы она мне осколки корешков повытаскивала, и на язык рассеченный несколько швов
наложила, и уже вскоре мог кашу кушать, стал поправляться.
И партизаны говорили же ей: нельзя в деревню возвращаться, полицаи все равно
подозревают! Оставайся в лагере, с нами, нечего тебе в деревне больше делать. Она ни в
какую - у нее там дети остались. Они ей предложили детей тоже выкрасть, увезти, и
будут они тут всей семьей. А она: нет, ни в какую. Огород там, хозяйство, все знают ее,
везите обратно.
А потом оказалось, после войны уже я узнал, что вернулась она - и расстреляли ее
полицаи вместе с детьми, прямо на их же огороде.
Это я узнал уже потом. А сейчас в лагере стал собираться транспорт - идти через линию
фронта. Трое девочек там было из армейской разведки, после глубокого рейда, и человек
десять тяжелораненых. И мы с Яшей. Раненых привязали на волокуши, и пошли, значит.
Вел проводником старик один, который эти места всю жизнь знал. И прошли мы фронт
через так называемые Сурожские ворота - там болота непролазные, и по ним линии
фронта не проходило.
Ну, и перешли нормально, прибыли в свое расположение. Тут, значит, партизаны пошли в
госпиталь, на них были соответствующие документы. Девочки из разведки - в особый
отдел и дальше по своей линии. А нас с Яшей прихватил прямиком СМЕРШ:
- Кто такие? Откуда? Какие задание?! Мы им все рассказываем: как и куда летели, как
сбили нас, как выбирались, - нет, ни в какую слушать не хотят. Крики, оскорбления,
бьют, грозят расстрелом. И ничего же слушать не желают!
Яша уж говорит: лучше бы, говорит, нас немцы тогда перестреляли.
Мы говорим:
- Ребята, да пошлите вы запрос! Вот номер полка, полевая почта такая-то, дислокация
такого-то числа, когда мы улетали, была там-то, фамилии командира, начальника штаба,
задание было такое-то! Командир второй эскадрильи Богданов и воздушный стрелокрадист
Яков Туликов! Чего же проще - вот все данные, убедитесь сами.
Ни в какую. Бьют они нас и слушать не хотят. Сознавайся, сволочь фашистская, кто тебя и
зачем заслал!
И хоть ты тресни.
Плохо дело. Расстрелом грозят. А это ведь - очень запросто. Расстреляли двух
диверсантов - и дело с концом. Кто нас искать станет. В полку наверняка давно списали.
Кинули в подвал. Лежим в грязи. У меня опять рана моя нагноилась.
И пальцы они мне ломать стали. Каблуками. Боль большая. Иногда думаешь, что если они
с нами так подольше - тут во всем, знаете, признаться можно.
Но все же не расстреляли. Кинули в грузовик и отправили в корпусной СМЕРШ. Мол, там
с вами не так поговорят.
Лежим в кузове, трясемся, стонем иногда невольно. Руки связаны. У Яши ребра
поломаны, зубы выбиты.
А конвоир в кузове - молодой такой парнишка, светлоглазый. Лицо чистое, хорошее.
Я говорю ему:
- Братишка. Как солдат солдата, прошу тебя. Ошибка вышла, клянусь. Позвони ты в
Москву. Хоть телефонограмму отправь, хоть радио, хоть как. Лично генералу Голованову,
он при Ставке, командующий Авиацией дальнего действия. Скажи - Богданов, старший
л
Закладка в соц.сетях
