Жанр: Драма
Встречный бой
Васильев Борис Львович
Встречный бой
Проект "Военная литература": militera.lib.ru
Издание: Васильев Б.Л. Завтра была война. Pоман, повести, рассказ. - М.: АСТ-ПРЕСС,
1994.
Книга на сайте: militera.lib.ru/prose/russian/vasilyev3/index.html
Иллюстрации: нет
Источник: Библиотека Александра Белоусенко (belousenkolib.narod.ru)
OCR, правка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com)
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
Рассвет в горах наступал медленно. Длинные тени ползли по долинам, нехотя отрываясь
от земли, туман плотно окутывал кусты, а поверх стлался синий пороховой дым, почти не
тающий в холодном воздухе.
Генерал смотрел в стереотрубу до рези в глазах. В искусственном, многократно
отраженном и преломленном мире оптики все казалось плоскостным, неестественным, а
радужная пленка, занимавшая восточную часть зоны обзора, раздражала ярмарочными
красками.
- Не вижу! - сердито сказал он.- Выбрали энпе, нечего сказать! Где танки
Колымасова?
- Левее моста, товарищ генерал,- негромко пояснил маленький капитан-разведчик,
оборудовавший для комкора этот наблюдательный пункт.
Генерал оторвался от окуляров, поправил сбитую на затылок фуражку.
- Выдвинуть вперед,- сказал он.- Так, чтобы я моторы слышал. Струсили под занавес,
разведчики? - Он насмешливо посмотрел на капитана покрасневшими от бессонницы
глазами и легко прыгнул на бруствер.- Связь, не отставать!..
Генерал шагал туда, где глухо гремел бой, прикрытый тугими клубами сизо-серой смеси
дыма и тумана. Он шел в рост, не пригибаясь от случайных снарядов, сунув руки в
карманы ватника и поеживаясь. За ним неслышно скользили адъютант и два автоматчика.
Было прохладно, и стволы автоматов покрылись мельчайшими капельками росы. Солнце
никак не могло перевалить через горы, в низине было еще по-ночному сумрачно, и только
высоко в редких прогалинах тумана угадывалось светлеющее небо.
- Три семнадцать,- сказал генерал, взглянув на часы.- Поздно здесь светает.
Генерала обогнали сначала разведчики во главе с капитаном, а потом и связисты,
тащившие катушки и дублирующую рацию.
- Чтоб связь работала! - крикнул вдогонку генерал.
- Так точно, товарищ генерал! - автоматически отозвался лейтенант-связист и побежал,
по временам пригибаясь и удобнее укладывая провод.
Разведчиков было шестеро - в ватниках, подпоясанных ремнями, с автоматами за
плечом, ножами и гранатами на поясе. Шестеро молчаливых, привыкших общаться скорее
знаками, чем словами, прошедших войну солдат. Они одинаково бесшумно, чуть
пригнувшись, шли след в след за капитаном, и по профессионально легкой, неторопливой
и расчетливой походке их можно было принять за пехотинцев, если бы не традиционные
черные шлемы, которые в танковых войсках носили все, даже тыловики, ремонтники и
связисты.
- Не вышло,- усмехнулся рыжеватый молодой разведчик, когда они обогнали
генерала.- Разве его обманешь?
- А бой-то, по всему видать, последний,- вздохнул рослый сержант, тащивший
стереотрубу.- Ковырнет какая-нибудь дура случайная - обидно...
Они говорили не о себе. Они говорили о генерале - командире их танкового корпуса. Он
разгадал наивную хитрость, с помощью которой они надеялись обезопасить его в эти
последние часы войны. Сказать, что они любили его, как любят солдаты смелых и
удачливых командиров, значило бы сказать мало и обычно, потому что они не просто
любили - они гордились им, как гордятся братья самым талантливым и счастливым в
семье. Гордились перед солдатами других корпусов, перед знакомыми и незнакомыми
офицерами и генералами, гордились перед семьями, и военная цензура подчас вставала в
тупик, натыкаясь в солдатских письмах на восторженные фразы о нашем. Его называли
так в разговорах: "наш сказал", "наш приказал", "наш велел". Называли все - и солдаты,
и офицеры,- и никто не знал, когда зародилось это теплое, почти семейное отношение к
командиру корпуса. А "наш" был нисколько не мягче, не добрее, не сердечнее любого
командира. Скорее наоборот: он был суровее многих, не терпел противоречий, а в бою
проявлял порой граничащую с жестокостью непреклонность. Он никогда не сбивался на
солдатские шуточки, бытовавшие в разговорах многих генералов, был замкнут, и мало кто
в корпусе мог похвастаться, что видел улыбку на его лице.
Он был храбр, но удачлив, резок, но демократичен, суров, но справедлив. Все эти качества
встречались у многих военачальников, но "наш" генерал имел еще одну и, вероятно,
решающую особенность: в августе этого года ему исполнялось тридцать лет...
- Мелешко, ты с него глаз не спускай,- сказал маленький капитан, устанавливая
стереотрубу на чердаке разбитой водонапорной башни - единственного уцелевшего
строения некогда обширного фольварка.
Сержант, тащивший стереотрубу, молча кивнул. Приказ этот означал, что отныне ему в
обязанность вменяется прикрыть генерала телом, если в этом возникнет необходимость,
но разведчик только заботливо обтер рукавом ватника автоматный ствол и ушел встречать
подопечного.
Генерал шагал быстро, но неторопливо: часто останавливался, наблюдал за боем, в
который втягивались подходившие части, рассылал связных по участкам. Он знал, что
наблюдательный пункт надо не только найти, но и оборудовать, и заранее давал своим
людям на это время, чтобы они не нервничали, видя торчащего над душой командира.
Связисты быстро готовили связь. Временами лейтенант включался в провод, проверяя, не
перебило ли его осколком, говорил несколько шифрованных слов и снова смыкал цепь,
следуя за своими телефонистами.
- Товарищ генерал!..- вдруг непривычно громко крикнул он, стоя на одном колене и
протягивая трубку.- Товарищ генерал, вас!
Генерал с удивлением посмотрел на его сияющее, счастливое и одновременно
растерянное лицо и взял трубку:
- Ну?.. Так...
Лицо его на мгновение дрогнуло, но он тотчас же придал ему прежнее замкнутое
выражение и только щелчком сбил на затылок фуражку. Молоденький лейтенант с
мокрым то ли от росы, то ли от слез лицом, восторженно улыбаясь, смотрел на него,
словно ожидая увидеть что-то очень необыкновенное, и генерал, поймав этот взгляд, чуть
сдвинул брови и положил руку на плечо лейтенанту.
- Понятно,- сухо и деловито говорил он в трубку.- Бой развивается нормально. Прошу
пока не сообщать. Да. Нас это не касается.
Он отдал лейтенанту трубку, серьезно и чуть печально посмотрел в его счастливые глаза и
тихо сказал:
- Молчать, лейтенант. Молчать до самого конца. И связистам своим закажи. Понял
меня?
- Понял,- кивнул лейтенант. Губы его вдруг дрогнули, и он шепотом добавил: -
Поздравляю вас.
- И тебя тоже,- сказал генерал и пошел.
К тому времени, когда солнце, с трудом разогнав туман, прорвалось наконец в низины,
бой затих. Немцы прекратили попытки с хода прорваться к перевалам и то ли
перегруппировывались, то ли чего-то ждали, изредка вслепую осыпая минами
перепаханные танками склоны. Наши молчали.
К наблюдательному пункту подтянулся штаб, появились люди. Все были в странно
возбужденном состоянии, словно в воздухе носилось что-то невысказанное, но уже
известное каждому, о чем почему-то до времени принято было молчать. И все с
удовольствием и почти весело играли в эту молчанку, но слаженный механизм гигантской
военной машины вдруг где-то нарушился, и хотя люди привычно делали привычное дело,
все сегодня выглядело не так: не так ходили, не так отдавали команды, не так ждали,
курили, разговаривали.
В низине под наблюдательным пунктом расположился узел связи: три огромные
автомашины, опутанные проводами и антеннами. Девушки-радистки сновали вокруг этих
машин, и солдаты, рывшие укрытия по гребню, часто прерывали работу и долго, опершись
о лопаты, смотрели вниз, на девушек, и во взглядах их было что-то новое, уже мирное.
Возле водонапорной башни мыкался младший лейтенант. Он с курсантской
торопливостью тянулся перед каждым офицером и все пытался доложить, что прибыл
"для прохождения дальнейшей службы", но командирам было не до него, и он, вздохнув,
отходил в сторону. Он очень хотел повоевать и тоже понимал, что этот бой - последний,
и радовался, и ужасался, что не успеет отличиться, и боялся погибнуть за полчаса до
конца войны. Это двойственное чувство жило в нем постоянно: решившись, он обретал
вдруг настойчивость и подскакивал к кому-нибудь из начальства, собираясь потребовать
немедленного назначения, но тут же скисал, мямлил что-то невразумительное и сразу же
отходил, втайне радуясь, что его никуда не послали.
В пять на "виллисе" приехал полковник Сергей Иванович Ларцев - замполит командира
корпуса. Он был грузен, добродушен и, с солдатской точки зрения, весьма стар, и поэтому
командир корпуса во всех случаях обращался к нему только по имени и отчеству, позволяя
себе откровенно нарушать устав. Увидев замполита, он тут же спустился к подножию
башни.
- Немцы отклонили ультиматум,- негромко сказал полковник.- В одном месте
обстреляли парламентеров.
- Ну и черт с ними,- резко отозвался генерал.- Упрашивать остаться в живых не
собираюсь. Передайте Колымасову: в пять сорок атака. И пока не возьмет мост, пусть на
глаза не показывается.
- Людей жалко,- вздохнул Сергей Иванович.
-Может, пропустим фрицев к американцам?
Полковник промолчал. Генерал покосился на него, сказал мягко:
- Мне, Сергей Иванович, тоже людей жалко. И не только этих,- он кивнул на
разведчиков, сидевших на корточках у стены,- но и тех, кого та сволочь лет через
двадцать в бой пошлет. Вот так. Готовьте атаку. И...- он твердо посмотрел в добрые, в
стариковских морщинках глаза,- помните: для нас она еще не кончилась...
-Товарищ генерал!.. Товарищ генерал!
Ликующий женский крик заглушил грохот выстрелов, вой мин, далекий рев танков - он
заглушил всё, саму войну.
- Товарищ генерал!
Снизу, от узла связи, изо всех сил бежала девушка в гимнастерке, перетянутой ремнем, в
узкой защитной юбке, в тяжелых кирзовых сапогах, смешно и трогательно хлюпающих на
стройных ногах. Берета на ней не было, и черные волосы метались вокруг головы. Она,
задыхаясь, лезла по крутому откосу, счастливая, восторженная, светлая. Торопясь
обрадовать людей, она забыла обо всем на свете и, всегда обычно осторожная и скромная,
сейчас совсем по-детски поддернула узкую юбку, бесстыдно сверкая голубой каймой
стандартных армейских штанишек.
- Товарищ генерал!..
Он понял, что означает этот звонкий, ликующий крик. Понял и бросился к ней,
оглушительно заорав:
- Молчать!..
От грозного окрика девушка споткнулась, упала, не отрывая глаз от подбегавшего
генерала.
- Товарищ...
- Молчать!..- второй раз рявкнул он и, запыхавшись от бега, остановился над нею.
Сзади него тут же выросла фигура разведчика. Девушка снизу вверх посмотрела на них,
все еще продолжая улыбаться.
- Мир!..
- Нет,- твердо сказал он и опустился рядом с нею на колено.- Нет мира, ефрейтор.
Бой идет. После боя мир будет. Поняла?
- Поняла.- Она послушно покивала, улыбаясь. Слезы текли по ее щекам, и она совсем
не по-ефрейторски шмыгала носом.- Мир, товарищ генерал. Война кончилась.
Генерал глядел на ее счастливое, зареванное лицо, и острая боль на мгновение сжала
сердце. Он опустил голову, наткнулся глазами на круглое, перепачканное землей колено и
сразу же поднялся.
- Встать,- негромко скомандовал он, и девушка, поспешно одернув юбку, тотчас же
вскочила и опустила руки по швам.- Вытрите слезы.
Она машинально пошарила по поясу, по обшлагам гимнастерки и, виновато улыбнувшись,
стала вытирать лицо ладонями. Генерал достал платок, стесняясь, сунул ей в руку.
- Идите к себе и не выходите. И всем скажите, чтобы носа не смели показывать. И
никому ни слова. Идите.
- Есть,- шепотом сказала она и пошла вниз, зажав в руке скомканный генеральский
платок.
Многие видели эту встречу, слышали крик, но никто не знал, о чем говорил генерал с
радисткой. Знал только рослый разведчик Мелешко, которому капитан приказал охранять
генерала, но он молчал, понимая, что в бою не следует делиться такой новостью.
- Хороши ножки,- заметил рыжеватый разведчик и вздохнул.- На такие бы ножки да
классные туфельки.
- Нашему Феде Гонтарю абы ножки,- усмехнулся другой разведчик.- А вот чего она
бежала...
- Нет, точно: классная девка,- опять начал Федор.- Главное - дичок. Полгода воюет,
а никто в корпусе и похвастать не может, что в руках подержал.
-Один, кажется, пробовал,- скупо улыбнулся капитан.- Пробовал, а потом неделю
рожу у санинструктора чинил.
Разведчики засмеялись.
- Я еще не пробовал,- сказал Федор.- Это так, разведка боем.
Грохот заглушил его слова: немцы начали энергичный и бессистемный обстрел. Солдаты
попрятались в наспех отрытые щели. Прятались они с шутками, уже не испытывая ни
страха, ни даже привычного нервного напряжения.
- Пугает фриц напоследок.
- Боекомплект расходует, чтоб драпать легче было!
- Ну, паразит, я тебе эту мину попомню!..
- Сейчас полезут,- сказал генерал и, не обращая внимания на мины, пошел к
водонапорной башне.
Мелешко шагал след в след, почти наступая на пятки. Генерал рассердился:
- Что ходишь как тень? Влепит в спину на прощание...
- У вас свой приказ, а у меня - свой,- ворчливо отозвался разведчик.
По шаткой лестнице они поднялись наверх. Башня гудела от разрывов. Генерал приник к
стереотрубе, произнес, не оглядываясь:
- Петя, на прямой - в третью бригаду. Скажи, чтоб перестроились уступом справа. И
чтоб Голубничий не зарывался!
- Есть,- сказал молодой и очень молчаливый адъютант. Он загрохотал сапогами по
лестнице. Навстречу, пыхтя, поднимался полковник Ларцев:
- Куда, орел?
- В третью.
- Передай, что персональное дело Вовченко слушать сегодня не будем в связи с...- Он
спохватился, посмотрел на адъютанта.- В общем, переносится.
- Понятно! - сбегая вниз, крикнул Петя.- В связи с тем самым!..
Полковник, отдуваясь, взобрался наверх. Налет кончился, и сразу стал слышен далекий
гул танковых моторов.
- Пошли,- сказал генерал.- К перевалу рвутся, черти. Передай Филину, чтоб
обороняться и не думал. Пусть наступает левым крылом по лощине.
- Есть,- ответил лейтенант-связист, лично обслуживающий генеральскую рацию.-
"Герань", я - "Ландыш", я - "Ландыш"...
- Надоел мне этот цветочный флирт,- вздохнул полковник.- В жизни стольких цветов
не видел, скольких за войну наслышался. И откуда у связистов такая склонность?
- Ботаники все,- проворчал генерал, не отрываясь от окуляров трубы.- Нахально лезут
немцы, очень нахально. Скажите Колымасову, чтоб начинал атаку на мост.
- А не рано? - осторожно спросил полковник.
-Чего тянуть? И так последними остались.
Лейтенант вновь припал к своей рации, вызывая далекого Колымасова:
- "Лютик", "Лютик", я - "Ландыш"...
Слева - совсем рядом - ударили выстрелы. Капитан бросился к пролому, выглянул:
стреляли в лесу, метрах в трехстах от башни.
- Что там еще? - недовольно спросил генерал.
- В лесу-то? - не оглядываясь, переспросил капитан.- В лесу минометчики наши
стоят.
- Может, немцы просочились? - предположил Ларцев.
- Пошлите кого-нибудь узнать,- нетерпеливо сказал генерал: Колымасов уже начал
атаку, и все внимание генерала занимал теперь мост.
Капитан молча спустился вниз. У входа в башню стоял младший лейтенант: его опять
обуял страх, что он не успеет выстрелить в этой войне.
- Товарищ капитан, разрешите...
- Возьмите отделение и проверьте, что за стрельба в лесу.
- Есть! - радостно крикнул лейтенантик и, путаясь в шинели, побежал к щелям, на бегу
вытаскивая из кобуры тяжелый "ТТ".- Отделение, за мной!..
Он бежал через поле, спотыкаясь и шарахаясь от случайных снарядов. Солдаты вразброд
бежали следом, и в беге их было что-то усталое и равнодушное: так спешат на скучную,
осточертевшую, но, увы, необходимую работу.
А стрельба в лесу продолжалась. Тренированное ухо уловило бы в этой стрельбе целую
гамму звуков. Гулкие винтовочные выстрелы, злую автоматную очередь, сухой и короткий
треск пистолетов. Но для мальчика-командира все выстрелы звучали одинаково и
говорили только об опасности, и снова - в который раз! - страх погибнуть в последние
мгновения войны зашевелился в нем, и, чтобы заглушить его, мальчик вдруг тоненько и
одиноко закричал:
- Ура!
Солдаты бежали молча, грузно топая сапогами по сырой земле, а младший лейтенант,
размахивая пистолетом, одиноко кричал, пока его не нагнал усатый пожилой сержант.
- Зря вы кричите, товарищ лейтенант,- добродушно сказал он.- Во-первых, фрицы все
равно ничего не слышат, а во-вторых, дыхание сорвете.
Вспотев от стыда, младший лейтенант сразу замолчал и опустил затекшую руку с
пистолетом. Сердце его билось часто и неровно, но он задохнулся не от крика, а от
волнения, потому что был значительно моложе и тренированнее своих солдат - в
большинстве пожилых, как это всегда бывало в комендантских взводах.
Они успели пробежать две трети расстояния до леса, когда оттуда густо высыпали люди.
- Ложись! - приказал младший лейтенант, падая на землю.
- Да свои это! Свои! - закричал пожилой сержант.
И опять младшему лейтенанту стало очень стыдно и досадно: его солдаты полукругом
стояли над ним, и он встал, пряча глаза и с излишней старательностью отряхивая
измазанную шинель.
Солдаты действительно были своими. Они бежали по полю, размахивая оружием, и чтото
неразборчиво и недружно кричали. Кто-то стрелял в воздух, кто-то вдруг пустил в небо
красную ракету, а вслед за ней - белую, и, когда ракеты эти с шипением поднялись вверх
и вспыхнули там, пожилой сержант зачем-то снял пилотку и тихо сказал:
- Вот оно, товарищи. Вот оно... Кончилась, значит, война...
- Застрял Колымасов! - гневно сказал генерал.- Сергей, машину!..
Один из автоматчиков, постоянно сопровождавших генерала, кубарем скатился с
лестницы.
- Вон в чем дело! - громко сказал Ларцев, наблюдавший за встречей возле леса.-
Узнали, обормоты. Ракеты пускают. Разнесут теперь по всему корпусу...
- Предупредить! - крикнул генерал.- Командира - под суд! Под вашу
ответственность, Сергей Иванович.- Он оторвался от стереотрубы, поправил фуражку.-
Я - к Колымасову.
У башни уже стоял "виллис". Автоматчик сидел сзади. Рядом с ним молча расположился
угрюмый Мелешко.
- К Колымасову,- сказал генерал, садясь впереди.- Быстро, Сергей!
Два "виллиса" почти одновременно отъехали от башни: один направился через поле к
радостной солдатской группе, до сих пор самозабвенно пускавшей в небо ракету за
ракетой; второй спускался вниз, туда, где гулко рвались снаряды.
Пойма реки была густо расчерчена танковыми следами. Жирная весенняя земля, кое-где
уже покрытая свежей травой, глухо вздрагивала от частых разрывов. "Виллис" швыряло из
стороны в сторону, но водитель не снижал скорости: генерал любил бешеную езду.
Пригнувшись к рулю, шофер остервенело крутил его, шестым чувством угадывая
безопасное направление. Комья земли стучали в кузов, уже дважды пробитый осколками,
но маленькая юркая машина каким-то чудом еще была цела, еще вертелась среди
разрывов, рыская из стороны в сторону.
Впереди уже виднелись танки. Они рассыпались за обратным скатом небольшого
пригорка, и вражеские снаряды либо летели через них, либо рвались на гребне. Это была
мертвая зона, недосягаемая для немецкой артиллерии, и танки умело использовали ее.
Чуть в стороне стояла одинокая "тридцатьчетверка". Она не дошла до спасительной
черты и теперь - черная, еще дымящаяся - уже не представляла собой ничего, кроме
обгоревшей, искореженной груды металла. Сорванная взрывом башня лежала метрах в
двадцати от машины, лежала на боку, обнажив ослепительно сверкающий круг
отшлифованного погона. Возле нее сидели двое: командир в разорванном комбинезоне, с
черным от копоти, сильно обожженным лицом, и второй - без сознания, с
забинтованной, как кукла, головой. Генерал на ходу спрыгнул с "виллиса", вгляделся:
- Ты, Брянский?
- Фаустники...- Командир с трудом разлепил обожженные губы, и по подбородку сразу
потекла кровь.- Фаустники у моста. Троих сожгли...
По остановившимся глазам и слишком мерному, громкому голосу генерал понял, что
командир не слышит ни его, ни грохочущих рядом разрывов.
- Отвезешь их, Сергей,- сказал генерал.- Ларцеву передашь, чтобы прислал
разведбатальон. Дай молоток.
Он взял молоток и пошел вперед, не пригибаясь, а лишь чуть ссутулив спину и сбив на
затылок тяжелую генеральскую фуражку. Разведчик шел за ним, стараясь прикрыть от
разрывов, а шофер и автоматчик укладывали в машину раненых танкистов.
Вокруг стояли вой и грохот. Комья земли стучали по генеральским сапогам. Волной
сорвало фуражку, он наклонился за ней, и в это время разведчик вдруг резким толчком
бросил его на землю и упал рядом, закрывая телом. Над головами с визгом пронеслись
осколки.
- Цел? - спросил генерал, поднимаясь.
-Цел,- сказал Мелешко.- Флягу пробило. Жалко.
Он отцепил от пояса флягу. Из рваной дыры с бульканьем вытекала вода.
- Ты на генералов не очень-то бросайся,- ворчливо сказал генерал.- Что за манера -
генерала в задницу толкать.
-Вышло так,- без улыбки ответил разведчик.
Они еще раз упали от близко разорвавшегося снаряда, перебежали открытое место, упали
снова и вскоре вступили за ту черту, ближе которой снаряды уже не рвались и где
приходилось опасаться только осколков или случайных мин.
- Проскочили,- улыбнулся генерал.- Закурим, разведчик?
Он достал помятую пачку "Казбека", с трудом отыскал две целые папиросы. Остальные
были поломаны, и он бросил пачку, но хозяйственный разведчик подобрал ее.
- Заклеить можно.
Генерал безошибочно определил танк командира, подошел. Люки были задраены, но
сквозь толстую шершавую броню чуть доносилась музыка. Генерал удивленно послушал, а
потом наотмашь застучал молотком. Тотчас же откинулся люк, из танка вырвалась
мелодия веселого праздничного марша, а потом высунулся молодой офицер. Он был без
шлема, с перемазанным пороховой копотью лицом.
- Товарищ генерал? - скорее радостно, чем удивленно, крикнул он и махнул рукой:
музыка смолкла.
- Почему стоишь? Почему не атакуешь?
- Мир! Ребята Москву поймали! Мир, товарищ генерал! Приказ Верховного
Главнокомандующего...
- Отставить! - Генерал яростно стукнул по броне молотком, и танк загудел гулко и
тревожно.- Есть мой приказ! Мой, понятно?..
- Понятно,- тихо сказал офицер.- Виноват...
- Вперед! Подавить огневые точки. Атаковать и взять мост.
- Фаустники
- Вас прикроет разведбат.- Генерал в упор заглянул в погрустневшие глаза офицера,
добавил негромко: - Последний бой, Колымасов. Часок еще, а?..
И, словно застеснявшись, повернулся и зашагал к соседнему танку, размахивая
молотком...
Больше он не командовал, не кричал, не сердился. Он ходил по изрытому полю,
стройный, в ловко сидевшем куцем солдатском ватнике, в щегольских хромовых сапогах,
перемазанных жирной землей, стучал молотком по броне и каждому черному,
замурзанному танкисту негромко говорил одни и те же слова:
- Последний бой, ребята. Прошу. Очень прошу.
Он просил. Он - горластый и энергичный, резкий, дерзко настойчивый - просил своих
офицеров продолжать этот последний, трижды проклятый бой и сам удивлялся мягкости
собственного тона. Нет, он понимал, что просить совсем не обязательно, что танкисты
беспрекословно пойдут в атаку и по приказу, и по жесту, и даже если он просто
выматерит их тремя хлесткими словами. Понимал, но почему-то не мог заставить себя
закричать, заругаться, просто рассердиться, как еще совсем недавно сердился на
наблюдательном пункте. Здесь, в непосредственной близости от врага, для которого тоже
кончилась война, но который почему-то не желал этого признавать, он вдруг
почувствовал, что в нем нет сил приказать своим ребятам идти на смерть в день, который
вся земля, все страны и народы уже объявили днем величайшего счастья.
Командиры машин - кто молча, кто озорно, а кто и грустно - кивали, захлопывали
люки. Ревели моторы, и танки, срывая дерн, ползли по откосу к гребню. Высунув из-за
него башни, они открывали огонь, и пороховой дым, смешиваясь с голубыми облаками
газойля, медленно сползал в низину.
Вскоре подошел разведбат во главе с молчаливым маленьким капитаном. Выслушав
задачу, в которой тоже звучали непривычные просительные нотки, капитан тихо сказал
"Есть", распределил людей по машинам и сам вскочил на танк Колымасова. Танки
вздрогнули и, заваливаясь на корму, один за другим стали исчезать за крутым гребнем
холма. Генерал снял фуражку и вытер рукавом лоб.
- Закурите.- Разведчик протянул ловко заклеенную папиросу.
Генерал прикурил, сделал несколько затяжек и бросил окурок:
- Пошли, разведчик.
Они поднялись на холм и легли на скате, глядя на поле боя.
Танки шли, рассыпавшись веером и стреляя на ходу. Местность была сильно
пересеченной, и механики, боясь заглушить моторы, жали на максимальных оборотах.
Густые клубы выхлопов шлейфами тянулись за машинами, и фигуры разведчиков
прятались в дыму.
- Молодец Колымасов,- сказал генерал.- Все учел: даже что воздух в низине сырой.
За изрезанной складками и оврагами низиной виднелся каменный мост. Перед ним в
глубоких окопах и развалинах казарм охраны засели немцы. Судя по частоте огневых
вспышек, система обороны моста была мощной, заранее продуманной, и генерал остро
пожалел, что поторопился и завязал бой, не подтянув артиллерию.
- Огоньку бы сюда,- вздохнул он.
- Поздно,- сказал Мелешко.
Маленькие фигурки уже прыгали с танков и, пригнувшись, перебегали впереди машин,
прочесывая кусты и лощинки густым автоматным огнем: там, очевидно, прятались
немецкие фаустники. Два танка на левом фланге уже горели: черный дым сплошной
полосой тянулся по ветру; два других, забравшись в воронки, вели яростный огонь, но с
места не двигались.
- Да, поздно,- вздохнул генерал.- Черт!..
Он вскочил и побежал вперед, и разведчик, неодобрительно покачав головой, пошел
следом.
Позднее генерал часто спрашивал себя: зачем он это сделал? Почему, вдруг забыв, что он
- командир корпуса, что в его руках мощнейшие средства уничтожения, которые только
ждут сигнала, чтобы обрушиться на врага (его сигнала!),- он полез в бой на узком
участке, словно был еще тем молодым выпускником бронетанковой академии, которым
закончил еще финскую,- неопытным и горячим комбатом? Д
...Закладка в соц.сетях
