Жанр: Драма
Dominus bonus^1 или последняя ночь Шехерезады
... еще как следует не думал...
- Наверное, мне надо было принести вам первую версию "Спора", - продолжала
Надя свои объяснения. - В ней утонувшая в шампанском героиня попадает в
непонятную, лишенную всякой логики страну, где ежесекундно меняется климат
и вообще ситуация в пространстве, и она то лежит в снегу, то изнемогает в
пустыне от жары, то оказывается на сцене театра, то в абсолютно безлюдном
месте. Все это должно было продемонстрировать различные стадии оргазма.
Юрий Владимирович зевнул.
- Но потом я все-таки отказалась от такого развития действия, - закончила
Надя.
- А зря, - заметил Юрий Владимирович, - могло бы получиться еще
интереснее... Так, что же мы еще тут имеем? - он вскочил с места, чтобы
немного размяться, и зашагал взад и вперед по комнате, разглядывая листочки
с Надиными рассказами.
Надя искоса наблюдала за ним.
"А что если б он взял, да и решил меня сейчас изнасиловать?.." - пришло ей
внезапно в голову.
Конечно, насилующий кого бы то ни было Юрий Владимирович относился в
представлении Нади к области фантастики, но теоретически это все же было
возможно. И особенно теперь, когда ситуация для осуществления подобных
намерений, если бы они вдруг действительно появились, складывалась как
нельзя более благоприятно. Ведь они абсолютно одни на даче. Насколько знала
Надя, жена Юрия Владимировича, с которой он развелся год назад, еще в конце
лета вернулась с дочкой в город. Так что на помощь звать было некого.
Впрочем, Надя, наверное, и не стала бы звать на помощь при условии, что
Юрий Владимирович начал бы с того, что согрел ее озябшие пальцы своими, как
она была уверена, теплыми ладонями...
- Ну, вторая история, "Поезд"**, как я понимаю, тоже про оргазм, - сказал
Юрий Владимирович, снова подходя к столу и облокачиваясь на него рукой. -
То есть поезд уносит героиню в волшебный мир оргазма. Вы это хотели
показать?
- Так тоже, конечно, можно интерпретировать, - отозвалась Надя. - Вообще-то
я имела здесь ввиду освобождение творческой энергии, которая как бы
выталкивает человека из реального мира. Но творческая энергия и оргазм -
это все равно очень родственные понятия.
"Про энергию бы она лучше молчала", - усмехнулся про себя Юрий
Владимирович, хотя и пропустил мимо ушей половину сказанного только что
Надей, так как все это время был занят разглядыванием ее волос, таких
гладких, что казалось, в них можно увидеть собственное отражение.
Но особенно поразил Юрия Владимировича при тщательном рассмотрении цвет
Надиных волос. Такого цвета был ванильный пудинг, который он любил готовить
себе по утрам, используя для этого импортный порошок-концетрат из пакетика.
Откуда взялся у нее вдруг этот сладкий, ароматный оттенок, заставлявший
Юрия Владимировича почти что пускать слюнки?
"Раньше-то, вроде, по-другому было, - подумал он. - Наверное, перекрасила
там как-нибудь в Германии. Или просто свет так падает."
- Ну что ж, - он снова зашагал по комнате. - С "Поездом" все ясно. Теперь
давайте обсудим "Кошку"***.
- Да, давайте.
Надя снова попыталась представить себе, как Юрий Владимирович стал бы ее
насиловать.
"В принципе, - размышляла она, - это, наверное, не так страшно, а, может,
даже и приятно, ведь он же должен знать, что к чему, - Надя нервно поерзала
на стуле. - Только надо будет закрыть глаза и чтоб он, не дай Бог, не начал
меня целовать. - Надя остановила взгляд на его узких, как ниточки, губах,
покрытых какой-то белой корочкой, вроде диатеза, - Фу, как противно!" - она
вздохнула.
- Если честно, - проговорил Юрий Владимирович, - "Кошкой" я остался очень
недоволен.
- Правда?
Надя немного испуганно и, в то же время, с какой-то доверчивой надеждой
взглянула на него снизу вверх. Так больные смотрят на поставившего им
только что неутешительный диагноз врача, ожидая, что он вот-вот пропишет им
чудо-лекарство, способное решить все их проблемы. Этот взгляд очень
понравился Юрию Владимировичу: он представил себе свой разгоряченный конец
у Нади во рту, и сладкая дрожь прошла по его телу при мысли, что ее глаза
могли бы в тот момент быть устремлены на него с таким же доверчивым и
покорным выражением, как сейчас. Но сидящая перед ним Надя через пару
секунд снова опустила глаза к полу. Юрий Владимирович рассердился и решил
повторить процедуру.
- Да, очень, очень неудачный рассказ, - сказал он, подчеркивая каждое
слово.
Эффект, которого Юрий Владимирович добивался, не заставил себя долго ждать:
Надя снова вскинула на него испуганные и умоляющие о помощи глаза.
"Вот так-то лучше", - похвалил он ее про себя.
И чтобы ей, не дай Бог, не пришло в голову снова опустить ресницы, Юрий
Владимирович продолжал:
- Я, честно говоря, не ожидал от вас такого. Довольно бледно и
невыразительно. И вообще, зачем вам понадобилось описывать эту историю с
кошкой и живодерами, если в последнем предложении и без дополнительных
деталей все становится ясно: "Люблю сильных мужчин!" Для чего же тогда
такое предисловие? Вы бы лучше взяли и поставили это предложение в самое
начало. Из него можно было бы развить намного более тонкую и многомерную
историю.
- Я... я, - попыталась оправдаться Надя. - Это... что-то вроде притчи
должно было получиться...
- А получилось что-то вроде анекдота, - оборвал ее Юрий Владимирович.
- Хорошо, - согласилась Надя, - я, может быть, переделаю.
- Да что толку переделывать? - пожал плечами Юрий Владимирович. - Тут
заново написать легче. Вот возьмите, - он протянул ей назад папку с
рассказами.
- Спасибо, - тихо сказала Надя, принимая рассказы у него из рук.
Юрий Владимирович сделал еще один энергичный круг вокруг стола и, закурив,
снова опустился в подвижное кожаное кресло.
- Вы мне сегодня еще что-то принесли? Совсем свеженькое? - спросил он.
Надя замялась.
- Да, - сказала она наконец. - Но не знаю, будет ли это вам интересно...
- Ну я тоже не знаю, пока не прочитаю, - пожал плечами Юрий Владимирович.
Поколебавшись еще несколько секунд, Надя положила перед ним на стол
бумажную папку, которую все это время крепко прижимала к груди. Юрий
Владимирович распахнул ее легким профессиональным движением руки и прочитал
вслух напечатанное большими буквами на первой странице название - "DOMINUS
BONUS". Хм, это все один рассказ что ли? - он оценивающе пощупал пачку
листков тонкими длинными пальцами. - Немаленький. Вы его в Германии что ли
написали?
- Нет, уже здесь, когда вернулась.
- Он тоже в сборник "Предпоследняя ночь Шехерезады" войти должен?
- Да нет, это не для сборника, это просто так. Я там вообще в совершенно
другом стиле пишу, то есть - как бы это сказать? - совсем без стиля.
- Ну ладно, посмотрим, - сказал Юрий Владимирович, захлопывая папку. - В
течении ближайших двух-трех недель обязательно прочитаю, - он взглянул на
часы. - Вам, между прочим, пора собираться. Последняя электричка через
полчаса, а до станции еще идти...
- Да, конечно, - Надя поднялась с места, но не направилась к двери, а
осталась почему-то стоять перед Юрием Владимировичем.
- Что-нибудь случилось? - спросил он удивленно.
Надя в волнении переступала с ноги на ногу.
- Не могли бы вы, - сказала она, смущенно покусывая губы, - не могли бы вы
прочитать мой рассказ как-нибудь побыстрее? Понимаете, это для меня
совершенно особенный рассказ, я в таком роде еще никогда ничего не писала,
и теперь мне очень важно как можно скорее знать ваше мнение...
- Хм, - Юрий Владимирович почесал затылок. - Ладно, попробую справиться за
недельку. Приезжайте ко мне в следующую среду.
- Только в среду? - немного разочарованно переспросила Надя.
- А что же вы хотите? - развел руками Юрий Владимирович. - У меня и другие
дела есть.
- Да, понимаю, - Надя грустно опустила глаза. - Только я теперь, наверное,
до среды ни разу не смогу заснуть, все буду насчет рассказа волноваться...
"Это уже прямо насилие какое-то", - подумал Юрий Владимирович, однозначно
польщенный тем, как высоко ставит Надя его мнение.
- Ну хорошо, - сказал он наконец. - Думаю, сегодня перед сном я его
как-нибудь осилю. Если хотите, оставайтесь у меня ночевать, и завтра утром
я вам скажу, как мне ваш рассказ понравился.
- Правда? - обрадовалась Надя. - У вас можно остаться?
- Почему нет? Вы все равно уже, я думаю, на электричку не успеете. Так что
пойдемте, я вам постелю внизу, в комнате для гостей.
Когда они спускались по лестнице, Надя обернулась к следующему за ней Юрию
Владимировичу:
- А может, вы мне еще сегодня свое мнение скажете?
- Ну-ну-ну, - покачал головой Юрий Владимирович. - До завтра-то вы, я
думаю, дотерпите. Утро вечера мудреней.
Проводив Надю в гостевую комнату и пожелав ей спокойной ночи, Юрий
Владимирович вернулся с ее рассказом наверх. Перешагнув порог своей
спальни, он, не раздеваясь, прилег на кровать и включил стоявшую на
тумбочке лампу. Конечно, он мог бы в этот вечер заняться чем-нибудь
поинтереснее чтения Надиных творений, но раз обещание дано, то ничего уже
не поделаешь. Юрий Владимирович сознавал, что согласившись в такой короткий
срок прочитать и оценить по всей вероятности не самое значительное и не
самое занимательное произведение в истории мировой литературы, он приносит
некоторую жертву, и чувствовал себя теперь удивительно добрым и способным
на поистине героическое снисхождение к окружающим его существам, как это, в
принципе, и подобает сильным мира сего. В таком вот благостном расположении
духа и взял он в руки первую страницу:
DOMINUS BONUS
"Dominus Bonus, Domini Boni, Domino Bono..."(2)
Кто такой этот dominus bonus, которого я должна склонять, готовя домашнее
задание по латыни? Он уже прочно вошел в мое сознание: даже когда учебник
давно уже отложен в сторону, я все еще продолжаю по инерции мусолить его
про себя во всех падежах. Но что мне известно о нем? Не так уж много: в
моем распоряжении только отдельные сведенья, разбросанные в текстах
учебника. К тому же я не уверена, что речь там идет все время об одном и
том же добром господине. В конце концов, кто сказал, что их не может быть
несколько, ведь истории-то с ними происходят все время разные и между собой
никак не связанные? И все же, в моем представлении существует только один
dominus bonus, проходящий лейтмотивом через все тексты, которые мы читаем
на занятиях по латыни.
Итак, что мне о нем известно, кроме правил, по которым он склоняется? Я
знаю, что у него есть большой дом, жена, дети, старательные рабы (servi
probi), которые работают для него на полях. Он хорошо обращается со своими
рабами, заботится о них, а если и наказывает, то всегда справедливо и за
дело. В свободное время dominus bonus увлекается классической философией,
благодаря чему умеет владеть собой даже в экстремальных ситуациях.
Например, однажды, возвратившись после какого-то путешествия назад в
большой и красивый дом, он, к своему ужасу, обнаружил, что его раб не
разложил собранную в поле пшеницу по мешкам, как ему было строго-настрого
наказано перед отъездом. И что же сделал обескураженный такой
безалаберностью dominus? Да ничего! Он просто сказал мудрую, заимствованную
у кого-то из великих философов фразу: "О раб! Почитай себя счастливым, что
меня раздирает ярость, а не то бы я тут же, не сходя с места, убил тебя
ударами моего кнута!" То есть добрый господин не хотел принимать сгоряча
никаких решений, и если бы ему действительно в один прекрасный день
вздумалось убить старательного раба, то можно не сомневаться, что сделал бы
он это только на трезвую голову, хладнокровно и без эмоций, как истинный
философ.
О внешности доброго господина в текстах, которые мы читали на занятиях, не
содержалось никаких сведений. Зато в учебнике было навалом самых
разнообразных картинок из римской жизни. Так что я довольно быстро
составила себе представление о том, как мог выглядеть мой господин:
высокий, широкоплечий, с мускулами, вырисовывающимися под шелковой тогой, с
курчавыми темными волосами, выразительным античным лицом и, конечно же, с
неизменным свитком папируса в руке: почему-то почти все римляне в учебнике
изображались с такими изящными свитками. Что же содержится в этом свитке?
Быть может, какие-нибудь бухгалтерские рассчеты (ведь хозяйство у господина
большое, и за ним нужен глаз да глаз), а может, произведения почитаемого им
философа или даже - чем черт не шутит? - его собственные сочинения. Ведь он
вполне мог оказаться поэтом! И даже наверняка был им! Разве не располагает
к поэзии взгляд из окна верхнего этажа большого красивого дома на
расстилающиеся вокруг бескрайние поля, по которым снуют туда-сюда похожие
издали на муравьев старательные рабы, вспахивающие плугом землю?..
В мой первый месяц в Германии я вообще очень часто размышляла о личности
доброго господина и не только потому, что мне там приходилось много
заниматься латынью, которая до сих пор входит в обязательную программу
любого немецкого студента, выбравшего себе гуманитарное направление. Просто
я чувствовала себя в Кельне ужасно одинокой и dominus bonus был одним из
немногих "местных", с которыми я с самого начала имела контакт в этом
городе, воздвигнутом и долгое время управляемом, как известно, древними
римлянами. Еще и теперь в Кельне можно наткнуться на ту или иную античную
развалину. И все-таки едва ли кто-то из живущих здесь теперь немцев ощущает
кровное родство с древними легионерами, пришедшими сюда когда-то из далекой
Италии. Так что получается, что dominus bonus как бы и не совсем местный.
Второй местный, с которым я регулярно общалась с первых же дней моего
пребывания в Германии, был при ближайшем рассмотрении даже и совсем не
местным. Я имею в виду профессора Петерса, приехавшего работать по
контракту из Новой Зеландии и проводившего в Кельнском университете семинар
о поэзии Рильке. Будучи известным специалистом в области немецкой
литературы, Петерс, разумеется, прекрасно владел немецким языком и вообще
чувствовал себя в Германии как дома, поэтому я условно считала его местным.
По иронии судьбы, он тоже был господином, то есть я обращалась к нему Herr
Peters (господин Петерс), отдавая дань абсолютно нормальной в Германии
форме вежливости между студентами и преподавателями.
Петерс оказался, как и dominus из учебника по латыни, очень добрым
господином. Если кто-то не успевал по каким-то причинам подготовить вовремя
доклад, он всегда мог войти в положение, на опоздания и пропуски вообще
смотрел сквозь пальцы, а главное - не досаждал студентам усыпляющим
бормотанием, подобно иным своим коллегам, а старался построить занятия как
можно интереснее. Вернее, нет - он совсем не старался, у него это как-то
само собой получалось. Господин Петерс даже бумажек с тезисами с собой
никогда не носил - какое уж тут старание? Впрочем, немного постараться ему
все-таки приходилось. Дело в том, что дверь, ведущая в аудиторию, где он
проводил свой семинар, открывалась по причине какого-то технического
дефекта только одной створкой, в результате чего в распоряжении входящего
был довольно узкий проход, который, впрочем, любой человек средней
комплекции преодолевал без особых затруднений. Но живот господина Петерса
не хотел укладываться в эти тесные рамки, поэтому профессору приходилось
несколько попотеть, прежде чем он в конце концов протискивался внутрь.
Зато, как только это препятствие оставалось позади, все текло уже как по
маслу: Петерс непринужденно становился у доски и, покручивая в руке мел,
которым, кстати, почти никогда не пользовался, рассказывал прямо из головы
вещи, заставляющие студентов вытягивать вперед шеи, чтобы, не дай Бог, не
пропустить ни слова.
В отличии от римлянина из учебника, Петерс, скорей всего, сам не был
поэтом. Да и зачем? Ведь практически все значительные европейские поэты
девятнадцатого-первой половины двадцатого века находились в его
распоряжении, как старательные рабы у доброго господина. Dominus bonus,
наверняка, и не подумал бы собственной персоной выходить в поле, чтобы
помочь потеющим там за плугом рабам обрабатывать землю, так и господину
Петерсу не было, совершенно очевидно, никакой надобности вступать самому на
зыбкую почву литературного творчества, когда самые отборные служители музы
и без того вращались вокруг него, как планеты вокруг солнца. Он глядел на
них сверху вниз, подобно восседающему на Олимпе Зевсу, окидывающему зорким
оком свои владения. Все эти молодые поэты с горячими сердцами и сверкающими
от вдохновения глазами жили, творили, мучались, страдали, искали,
испещряли страницы своих писем и дневников бесконечными вопросительными
знаками и не могли, не могли дать ни одного однозначного ответа. Но вот,
много лет спустя, пришел добрый господин Петерс и навел порядок в
казавшемся неуправляемом и лишенным всякой логики царстве поэзии. Для
начала он разделил творческую продукцию каждого отдельного поэта на стадии
и периоды, затем установил, каким событиям в частной жизни писателя мы
обязаны разнообразием его поэтических импульсов, и в конце концов определил
прямое и косвенное влияние литературных гигантов друг на друга,
окончательно дав таким образом рациональное объяснение всему, что
заставляло в свое время учащенно биться их мятежные сердца.
А может, ниоткуда господин Петерс не появлялся и не раскладывал по полочкам
ничьи непослушные строки. Может, он всегда существовал где-нибудь за
кулисами литературной сцены и просто дергал за невидимые веревочки
марионеток-поэтов, заставляя их двигаться, жить и писать согласно заранее
продуманному им сценарию. Несчастный Рильке - он-то воображал, что пестует
и лелеет новый стиль, открывшийся каким-то чудесным образом лишь его чуткой
душе, мучительно переживал удары равнодушия и высокомерия, которыми
награждала его публика и обосновавшиеся в журналах коллеги, неспособные еще
понять... Но на самом-то деле волноваться было абсолютно нечего: ведь
ниточка, двигавшая его пером, и та, что раскрывала рты воинственным
невежам-оппонентам, находилась все равно в одних и тех же надежных руках, в
руках господина Петерса, еще тогда, вероятно, предусмотревшего каждую
деталь в судьбе своего подопечного. Ведь если хорошенько вслушаться в то, с
какой легкостью Петерс ориентируется в подробностях творческой биографии
анализируемого им поэта, как грациозно лавирует он среди хрупких
конструкций витиеватых строк, сотканных прихотливой лирой, как четко
проводит границу между "состоявшимися" и "несостоявшимися" стихотворениями,
то невозможно удержаться от мысли, что перед вами стоит не автор
многочисленных литературоведческих монографий, а человек, принимавший
активное участие в составлении той самой книги за семью печатями, в которой
все, чему суждено когда-либо разыграться в этом мире, заранее
предопределено и снабжено соответствующей оценкой по пятибалльной системе.
Казалось, Петерс проглотил непокорных некогда поэтов и все они томились
теперь в его тучном теле, как бабушка с Красной Шапочкой в животе у волка.
Освободить их не было никакой возможности, и потому мы, студенты, раскрыв
рты, наблюдали за тем, как он, словно завхоз, в чьем распоряжении находятся
ключи от алмазного фонда, достает время от времени наружу то или иное
сокровище, благосклонно позволяя нам любоваться частичкой своего богатства.
И сколько ни старалась я уговорить себя, что литература принадлежит всем
без исключения, все равно каждый раз, раскрывая теперь стихотворение Рильке
или кого-либо из его современников, не заглянув предварительно в
составленный Петерсом комментарий, я не могла отделаться от мысли, что
держу в руке яблоко, сорванное тайком в чужом огороде. Вот-вот, думалось
мне, господин Петерс как законный хозяин подоспеет к месту преступления и,
плотно прикрыв калитку, откажет мне в качестве наказания в праве посещать
организованные экскурсии по возделываемому им участку. Так и останусь я
одна со своими украденным яблоком, без всякой надежды насладиться
когда-либо цельной панорамой этого райского поэтического сада с той
единственной платформы обозрения, путь к которой знает только профессор
Петерс.
Разумеется, я не хотела навлечь на себя подобное проклятие и потому на
всякий случай садилась каждое занятие в самый первый ряд, чтобы как можно
подробнее законспектировать все сказанное профессором. Вскоре мне
представилась и замечательная возможность пообщаться с ним лично. Дело в
том, что при распределении тем для письменных зачетных работ в нашем
семинаре мне достался "Образ ангела в лирике Рильке". С тех пор я почти
каждую неделю заходила в кабинет господина Петерса, чтобы поговорить с ним
про ангелов и про то, как найти к ним научно-аналитический подход. Сам
Петерс прекрасно разбирался в этой теме, он даже когда-то, лет десять
назад, написал целую книгу про значение ангелов в одном из поздних
сборников Рильке. В своей книге профессор противопоставлял образ ангела,
исполняющего в глазах лирического героя роль посредника между земной и
божественно-небесной сферой, образу возлюбленной, затягивающей преданного
ей героя в какие-то головокружительные пропасти, прочь от той лестницы к
небесам, вверх по ступенькам которой его манит невинный ангел. Всякий раз,
когда мы с ним встречались, чтобы поговорить о моей работе, господин Петерс
повторял мне этот тезис на разные лады, подкрепляя его любопытными
примерами из текстов. Мне оставалось лишь согласно кивать головой.
Да, я соглашалась с ним, но только потому, что я в то время ничего толком
не знала об ангелах, так как мне еще не приходилось общаться с ними на
практике. Вообще, в тот первый месяц в Германии, как я уже говорила, мне
почти ни с кем не приходилось общаться и мои дни протекали довольно
однообразно. Утром я просыпалась в малюсенькой комнатке студенческого
общежития и прямо в пижаме отправлялась на кухню, чтобы приготовить себе
кофе со сливками. Или без сливок. Это уж как получится: все зависело от
того, удастся ли мне отыскать в холодильнике, забитом продуктами соседей по
коридору, мой собственный пакет сливок. Вероятность составляла примерно
пятьдесят процентов. Но даже в случае успеха надо было еще разыскивать
принадлежащую мне посуду, которая за прошедшие сутки почему-то успевала
переместиться на чужие полки. Я завидовала героине одной из русских
народных сказок, нашедшей способ следить на расстоянии за сохранностью
испеченных ею пирожков и потому с полным правом утверждавшей: "Высоко сижу
- далеко гляжу". Мне тоже хотелось знать, куда делась моя посуда и в какой
угол холодильника переместились мои сливки. Но как простая смертная я была
абсолютно бессильна перед хаосом, постоянно царившем на нашей кухне. Вот и
сейчас я могу лишь описать ту картину, которая каждое утро открывалась
моему удивленному взору, вынужденно оставляя без ответа вопрос о том, что
конкретно разыгрывалось здесь во время моего отсутствия. Так уж устроен
мир: причины намного труднее находить, чем их следствия.
Кроме переместившихся в пространстве чашек, ложек и продуктов питания меня
встречали на кухне столпившиеся на столе полупустые бутылки из-под пива,
холодные сосиски в бумажных тарелках и какие-то грязные лужи на полу.
Впрочем, больших проблем с этими молчаливыми свидетелями того, что накануне
здесь имело место нечто хоть и не совсем понятное, но весьма грандиозное, у
меня не было: я довольно быстро научилась весьма ловко перепрыгивать через
лужи, а на стоявшие на столе объедки вообще выработала совершенно особый
взгляд, позволявший мне созерцать их с определенной мысленной дистанции,
будто они были всего лишь частью некоего экстравагантного
трехдимензионального натюрморта. Все равно, пока я готовила свой кофе, а
затем пила его, пристроившись к свободному краешку стола, в моей голове
беспрерывно скакали ангелы из книги господина Петерса, иногда подгоняемые
ударами кнута, которым так прекрасно владел dominus bonus из учебника
латыни, и каким-либо посторонним мыслям вряд ли нашлось бы там место.
После завтрака я одевалась, шла в университет, в промежутке между лекциями
обедала в студенческой столовой, вечером, если было желание, гуляла немного
по городу, а потом возвращалась в общежитие, чтобы приготовить уроки
назавтра. Залезая перед сном в кровать, я ловила себя на том, что думаю об
ангелах и о добром господине с кнутом, вернее, я за весь день и не
переставала о них думать. Получается, куда бы я ни ходила, что бы ни
делала, мои мысли постоянно оставались на одном месте.
Я чувствовала, что лишь что-то абсолютно сверхъестественное могло нарушить
привычное течение моей жизни, как внешней, так и внутренней. И вот в один
прекрасный день я оказалась на этой вечеринке. Каким образом меня туда
занесло? Это почему-то стерлось из памяти. Скорей всего, тут уже было некое
предопределение, так что не все ли равно, какое именно обстоятельство
избрал строгий перст судьбы, чтобы указать мне мое место?
Поначалу, правда, я едва ли ощущала себя там на своем месте. Да, даже
места, куда можно было бы присесть, мне на этой party не нашлось: вот я и
перемещалась бесцельно, как сомнабула, из одной полутемной комнаты в
другую, не решаясь опуститься на пол, как это сделали прочие гости, которым
тоже не хватило стульев, кресел и диванов. Музыку, рычавшую из
расставленных по всей квартире динамиков, я уже перестала воспринимать -
только оглушительный бас время от времени ударял меня в спину или в грудь
мощной звуковой волной, и тогда я инстинктивно протягивала руку к ближайшей
стенке, чтобы не упасть. Кто-то прополз мимо и, подобрав валявшуюся под
столом пачку картофельных чипсов, уполз назад в свой угол. Кто-то зажег
сигарету об одну из полурастаявших свечек, покоившихся в высоком,
по-антикварному изящном подсвечнике и, закурив, стряхнул пепел в фарфоровое
блюдце, расписанное голубовато-розовыми балеринами. Кто-то громко
взвизгнул, подпрыгнул вверх, сверкнув глазами, но тут же снова замолк, осел
и слился с многозначительной темнотой.
Больше на этой вечеринке ничего не происходило. Тем эффектнее было
появление среди гостей парня в переливающейся разноцветными блестками
футболке и с выкраше
...Закладка в соц.сетях
