Жанр: Драма
Затонувший ковчег
...ейшей судьбе их ничего известно не было, а сама Бухара
заперлась и никого в себя больше не впускала.
В "Сорок втором" все эти изменения живо обсуждались, особенно среди старух,
но как на самом деле жила деревня и что творилось за ее высоким забором,
отныне не знал никто. Говорили про таинственных соседей разное, однако
какую-то силу они внушали и право на особую жизнь за ними признавали, равно
как и питали тайную уверенность, что им дано ведать нечто такое, чего не
ведает никто иной.
Разговоры эти особенно усилились после того, как над тайгою вдруг стали
зажигаться таинственные огни, раздавался грохот и свистящие линии света
пронзали ночную тьму. Это не могло быть ни сполохами, ни зарницами и рождало
в душах пугливых посельчан чувство тревоги и беззащитности. Маленький
поселок жался к деревне и точно искал у нее опору, сознавая ущербность и
неполноценность, краткий срок своего нелепого и обременительного
существования и вечность Бухары, не утратившей веры в истину и жившей так,
точно все эти годы были ожиданием и подготовкой к весьма значительным
событиям, которым предстояло на этой земле и в эти сроки развернуться.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОБРЕТЕНИЕ МОЩЕЙ
Глава I. Бог не выдаст - свинья не съест
Появление на свет каждого человека таинственно и непостижимо, как и его
судьба. Ни вины, ни заслуги нашей в том нет, но еще до своего рождения все
дети делятся на желанных и нежеланных, на жданных и нежданных, и это как
родимое пятно, которое остается на всю жизнь. Сорокасемилетняя нормировщица
из "Сорок второго" Шура Цыганова забеременела в ту пору, когда думала, что
случиться такого с ней уже не может. Вне себя от гнева она побила
пьяницу-мужа, но в больницу за сто с лишним верст от дома и хозяйства не
поехала, решив, что избавится от непрошеной беременности народными
средствами. Ходила через день в жарко натопленную баню, прыгала с
полутораметрового мучного ларя, но вытравить плод ей не удалось. Дряблый
Шурин живот после двадцатилетнего простоя снова округлился, поселковые
женщины начали искоса на нее поглядывать и за спиной шептаться, а потом
приступили к сконфуженной Шуре с расспросами. Та от их пересудов
отмахивалась, звала балаболками и пустобрехами, на виду у всего мира метала
сено, все еще надеясь на выкидыш, но неразумную природу не перехитрила: в
положенный срок измученное чрево Цыганихи исторгло двойню - мальчика и
девочку.
Мальчик умер наутро, девочка же оказалась живучей, крикливой, и доведенная
до очаяния женщина бросила ее на ночь к свинье, что бывало в тех местах не
редкостью и в многодетных семьях большим грехом не считалось. Свинья,
однако, младенца не тронула, всю ночь грела и наутро не захотела отдавать
бесчувственной родительнице. Так в хлеву началась жизнь еще одной
цыгановской девочки, которую назвали в честь свиньи Машкой.
Детей у Шуры было четверо, и все девки. Из "Сорок второго" они уехали,
устроившись кто хуже, кто лучше в городе, съезжались только в особых случаях
и при этом не упускали возможности в глаза побахвалиться друг перед другом,
а за глаза позлословить. Признаться им в том, что на старости лет у нее
родилась дочка, Шуре казалось невыносимо стыдным. Она как могла оттягивала
этот момент и не писала о прибавлении в семействе, так что впервые
последышек предстал перед сестрами только тогда, когда их пожилая матушка
зарезала Машку и дочки приехали за мясом. Большого восторга у родни дите не
вызвало. Младшую сестру, появившуюся на свет по недоразумению, единодушно
держали за дурочку, из которой ничего путного не выйдет, и судьбу ей
предсказывали не слишком счастливую - куковать до скончания века в поселке.
Если повезет, выйдет замуж не за горького пьяницу, а за умеренно пьющего,
народит детей, рано поблекнет и к пятидесяти годам будет выглядеть старухой,
как выглядела в этом возрасте их собственная мать.
От такой судьбы они бежали в город, надеясь сыскать там лучшую долю, и в
самые тяжкие минуты городских мытарств эти картины их подхлестывали и
заставляли цепляться и держаться на плаву. Но слабенькую, едва уцелевшую
сестренку они считали на подобные испытания не способной. Была она даже по
деревенским меркам чересчур застенчива и кротка и тем напоминала отца,
молчаливого и доброго человека, который, кажется, сам не успел понять, как
он, родившийся в деревне под Старым Осколом и в семилетнем возрасте с семьей
высланный на север, привыкший к степному приволью и сильно тосковавший в
лесном краю, был взят в мужья первой леспромхозовской красавицей и навсегда
остался в этом постылом месте.
Теперь, глядя на морщинистую, беззубую Цыганиху, кто бы поверил, что в
девках Шура была хороша необыкновенно. Много из-за нее крови на танцах и
посиделках было пролито и гораздо больше пролилось бы, когда бы кровь эта не
потекла обильно на войне с немцем и вслед за тем не настало немилосердное к
бабьей доле послевоенное время. Выбирать не приходилось, и так почти всю
работу в лесу делали женщины, и пошла Шура за нищего, за голь перекатную, на
кого прежде и не взглянула бы.
Семейная жизнь у молодых не заладилась. Говорили, что Шура погуливает и
неясно, чьих детей растит бедолага скотник. От этих ли слухов или оттого,
что так и не увидел он больше своей вольной степи, с годами Шурин мужик
превратился в бессловесную рабочую скотину, запил, но даже в пьянстве буен
не был и ничего, кроме откровенного презрения, в доме не встречал. Только
младшая дочь его жалела и утешала. Он, как мог, отвечал ей, но по причине
того, что трезв был нечасто, эта любовь была скорее бременем. Однако других
радостей ей и вовсе не перепадало. Единственная из детей была она в
отцовскую породу и тем раздражала Шуру неслыханно, напоминая о прожитой с
нелюбимым человеком жизни.
Маша о душевных переживаниях матери вряд ли догадывалась, и жаловаться на
свою долю в голову ей не приходило. Она помогала старикам по хозяйству,
летом собирала в лесу ягоды и грибы и ездила вместе с Шурой продавать их на
далекую железнодорожную станцию Чужгу, где проходили за сутки один
пассажирский поезд дальнего следования и два местных, именуемых "тещами".
Шура скоро торговалась с пассажирами и радовалась, когда ведро клюквы или
брусники удавалось продать за трешник, а то и за целых пять рублей. Машка
испуганно и тоскливо глядела на дрожащий, готовый сорваться с места и
умчаться состав. Но Шура точно знала, что на старших девок надежды мало и
младшую она никуда не отпустит.
Так что скорее всего вышло бы все, как предсказывали гадалки-сестры, но в то
лето, когда девочке исполнилось четырнадцать лет, с нею произошел
удивительный случай.
В самом начале августа, в день Ильи Пророка, когда уже с утра большая часть
поселка, включая и женскую его половину, была по случаю праздника
недееспособна, над леспромхозом разыгралась страшная гроза. Она нагрянула с
юга и небывалым ветром и ливнем обрушилась на небольшое таежное поселение.
Буря повалила не одну сотню деревьев в лесу, и только благодаря сильному
дождю не начался лесной пожар. Сорвало и на десятки метров отбросило крыши
домов и овинов, разметало стога и повалило ограды. Молнии били так часто и с
такой яростью, что не успевал отгреметь гром после одной, как вспыхивала
другая, и в домах даже с отключенными пробками мигали лампочки. Плакали
дети, набожные старухи, единственные, кто, кроме младенцев, был трезв,
молились перед образами или прятались в погреба, зажигали сретенские свечи
громницы, которые особо берегли для таких случаев. Ни черта не боявшиеся
леспромхозовские мужики покуривали цигарки и пьяно качали головами, старики
в перерывах между раскатами грома толковали о том, что прежде таких напастей
не было, а началось все после того, как в тайге построили секретный пусковой
объект.
Гроза продолжалась больше часа и не утихала. Казалось, кто-то с воздуха
давал команду бомбить несчастный поселок. Оборвалась телефонная связь,
отключилась подстанция, в окнах дребезжали стекла. Потом наконец молнии
ослабели, но мощный ливень продолжал обмывать землю и неубранное сено,
вздулись лесные ручейки, и поднялась вода в речке, грозя снести лавы. Только
через три с лишним часа туча иссякла и над землею поднялся и закурился
дымок. Залаяли собаки, закукарекали петухи, народ вывалил на улицу, и
заиграла гармошка. Праздник разгорелся с новой силой, готовясь к тому, чтобы
перейти от веселья к следующей стадии - мордобою со скорым примирением. Все
пошло своим чередом, и только в цыгановском доме не было покоя.
Шура ждала Машку, которую с утра услала на мшину за морошкой.
- Ну, я ей дам, ну, я ей дам, негоднице! - бормотала она, вздрагивая и
торопливо крестясь при каждом ударе молнии.- Пусть только появится! Мать
места не находит, а она шляется где-то! И все я одна, все одна!
Последнее полностью соответствовало действительности, ибо Алексей Цыганов с
утра по случаю праздника набрался так, что никакие неблагорастворения
воздухов не могли привести его в чувство. Впрочем, волновалась старуха
больше для порядка: в глубине души она была уверена в том, что с Машкой
ничего серьезного стрястись не может.
Но вот кончилась гроза, прогнали стадо коров, и Шура поняла: как ни крути,
что-то случилось, надо звать людей. Цыганиха металась от дома к дому, тщетно
пытаясь найти хоть одного трезвого, а в спину ей злобно шептали грамотные по
части небесной канцелярии бабки:
- Услала девку в праздник на мшину - жди беды.
Шура от них отмахивалась, как от оводов, а перед глазами у нее вставала
свинья Машка и укоризненно качала головой. Жалобно бился и стонал под лавкой
степняк Алеша, бессмысленно крутя головой, и, как малое дите, мамку звал:
- Маша, Машенька...
К вечеру на двор прибежали соседские ребятишки. Шура вышла на крыльцо не чуя
ног. Счастливые от того, что первыми могут сообщить поразительную новость,
дети наперебой радостно закричали:
- Тетя Шура, тетя Шура, в твою Машку молния попала! Илья Петрович ее нашел!
Старуха охнула и без чувств сползла на землю. Очнувшись, она увидела
здорового мужика, которому впору было одному на медведя ходить. То был
директор местной школы Илья Петрович, и Шура не раз имела с ним неприятные
разговоры, когда не пускала малолетнюю работницу на уроки из-за накопившихся
домашних дел. Но теперь лицо у Ильи Петровича было задумчивым и
необыкновенно нежным. На руках у него лежала девочка.
Шура пристально на него глядела и боялась пошевельнуться.
- Вот,- выдохнул именинник и бережно опустил Машу возле крыльца.- Надо
показать ее врачу.
- Морошка где? - подозрительно спросила Шура и поджала губы.
Отвезти Машу в медпункт или вызвать врача оказалось невозможным, поскольку
узкоколейка во многих местах была повреждена, а линии связи и электропередач
нарушены. Но ни в какой помощи девочка не нуждалась. Хотя от красавицы
сосны, под которой пряталась от грозы Маша, остался один обугленный ствол и
мох вокруг не рос еще очень долго, а земля почему-то выглядела как будто
вскопанной, отроковица была цела и невредима. Директор школы, чувствуя свою
ответственность за происшедшее и радуясь возможности продемонстрировать
ученикам редкое физическое явление, весьма популярно объяснил, что заряд
был, вероятно, не слишком сильным и сразу ушел в землю, и лишний раз
напомнил ребятишкам, что, если их застигнет гроза, ни в коем случае нельзя
становиться под одинокие высокие деревья. Выжженный мох вокруг сгоревшего
дерева вряд ли говорил в пользу директорской гипотезы, но спорить с ним
никто не стал. Илью Петровича в "Сорок втором" уважали, и авторитет его
сомнению не подлежал.
Однако с той поры иные особо чувствительные старухи стали улавливать в
последней Шуриной дочке какую-то избранность. На что была она избрана, кем и
для какой цели - все это было и странно, и неясно, во всяком случае, никаких
людей, отмеченных святостью, в ее роду не было, а о благочестии родителей и
вовсе говорить не приходилось. Но в отличие от просвещенного директора им
хорошо было известно, что просто так молния в человека не попадает, и
независимо от того, погибнет он или нет, сие есть знак свыше.
Пока вспоминали старину, пока судили да рядили, что это могло бы значить,
пока невзначай останавливали Машу на улице женщины и спрашивали, не было ли
ей какого-либо видения, на что Маша даже как-то виновато говорила, что не
помнит ничего, заболел Илья Петрович.
Болезнь его была необычной. У него поднялась температура, день ото дня
больному делалось хуже, и поселковая фельдшерица, кроме аспирина, иного
лекарства не знавшая, понятия не имела, как его лечить. Директор лежал в
жару, бредил, и слухи о болезни ходили самые разнообразные. Но чаще всего
припоминали его авторитетные объяснения по поводу заряда и вообще то
обстоятельство, что учитель был человеком неверующим, более того, учил
неверию детей и нечистыми руками посмел коснуться отроковицы и усомниться в
чуде. Разумеется, большинство в это не слишком верило, но фактом оставалось
то, что Илья Петрович на глазах у всего поселка угасал.
Полмесяца спустя в самый праздник Преображения, особо почитаемый в наших
северных землях, в "Сорок второй" прибежали пастухи и сказали, что из Бухары
вышел крестный ход и направился к поверженному древу. Новость эта облетела и
всполошила поселок, и в первую очередь его женскую половину. Побросав
домашние дела, старушки, молодухи и женщины средних лет отправились на
мшину. Следом за ними потянулись мужики, прихватив закуску и водку, ибо
праздник на то и праздник, чтобы пить не просто так, а по достойному поводу.
Численность поселковых была не меньше, чем скитских, так что у сгоревшей
сосны сошлось больше сотни человек и мшина издали напоминала народное
гулянье в предвкушении занятного зрелища. А поглазеть было на что: первый
раз за долгие годы заточения таинственная Бухара, о которой столько было
разговоров и слухов и так мало достоверно известного, вышла за ограду и
явила себя миру.
Роковое место встречи находилось на полпути между Бухарой и "Сорок вторым" и
прозывалось "Большим мхом". Когда-то здесь стоял лес, но теперь от него
осталась лишь заболоченная вырубка, пересеченная полусгнившими лежневками.
На них в изобилии росла лесная ягода, начиная с морошки и заканчивая
клюквой. Это было самое близкое к жилью ягодное угодье, и во избежание
недоразумений оно было поделено на две половины: леспромхозовскую и
скитскую. Граница между ними проходила как раз через то место, где
возвышалась до последнего августа чудом уцелевшая от топора красавица сосна.
Бухаряне шли торжественно и неспешно. Только к полудню процессия с
хоругвями, иконами, крестом вышла из леса и стала спускаться с гряды.
Впереди шествовали старец Вассиан и иные белобородые красивые старики, за
ними мужчины помоложе, подростки мужеского полу, следом старухи, женщины
средних лет, молодицы в белых платках и нарядных одеждах, дети, и все они
стройно и истово пели. Иные из леспромхозовских женок заохали, стали
кланяться и падать на колени, осуждая тех, кто выказывать свои чувства
прилюдно стеснялся или же чувств таких не испытывал. Но большинство, что
делать и как вести себя, не знало и попросту выбрало местечко в некотором
отдалении.
У сосны крестный ход остановился. Бухаряне встали полукругом, отдельно
женщины, отдельно мужчины, и начали служить благодарственный молебен своей
мученице за чудесное избавление отроковицы Марии. Служили долго и
обстоятельно. Народ утомился и начал здесь же праздновать на свой лад,
кое-кто из мужичков отошел в сторонку и неспешно закурил, пошла по рукам
бутылка, послышались матерные переборы, на охальников шикали, но без успеха
- среди зрителей началась перебранка, молодежь расшумелась, и мирские парни
начали жадно разглядывать скитских дев, а леспромхозовские девицы глупо
хихикать и строить глазки всем подряд.
Бухаряне, однако, не обращали на эти шуточки внимания и не делали никаких
попыток отогнать нечестивцев. Постепенно большая часть пришедших потеряла
интерес и к сосне, и к молящимся, но к тому моменту, когда наиболее
легкомысленные готовы были повернуть к дому и продолжать пьянствовать по
избам, началось самое удивительное.
Белобородый старец взял лопату и принялся копать. По толпе пронесся ропот,
затем стало тихо, и тишина эта показалась странной при таком стечении народа
- слышна была только лопата. Копал Вассиан недолго. Старца сменили мужчины
помоложе, не прошло и получаса, как из скудной земли извлекли нечто,
завернутое в промасленную холщовую ткань. Когда ткань развернули, то
оказалось, что под нею скрывается довольно большой продолговатый ящик. Он
напоминал по форме гроб и был чудесно изукрашен по сторонам изображениями
святых. Ковчег открыли, бухаряне как по команде попадали ниц, и поверх их
поверженных спин приблизившиеся зрители увидели человеческие останки. Одна
из конечностей была зажата капканом.
Мигом исчезли бутылки и стаканы, стихли шуточки и затушены были все
сигареты. Теперь уже и верующие, и неверующие, потомки раскольников и
переселенцев, коммунисты и передовики производства - весь "Сорок второй",
пораженный, стоял и молчал. Старец облобызал мощи и бережно закрыл ковчег.
После новых томительных песнопений, во время которых никто не двинулся с
места, крестный ход потянулся длинной вереницей на древнее кладбище. Прочий
же народ в безмолвии разошелся по домам, и в этот день пили в поселке меньше
обычного. Не было ни пьяных драк, ни скандалов, коими, как правило,
заканчивались все большие и малые революционные и церковные празднества.
Машу Цыганову и ее непутевую мамашу со всех сторон обступили сведущие
старухи:
- Богом твоя девка отмечена. Уберегла ее Евстольюшка, смиловалась и взяла
под свой покров. Отдай девку в скит. Отмолит грехи твои.
- Ну вот еще! - фыркнула Шура, но под сердцем у нее недобро засосало, и
перемешались в голове странное позднее зачатие, свинья Машка, дитя не
тронувшая, молния эта. Все же по-крестьянски расчетливая Цыганиха
заколебалась, что будет выгоднее: лишние килограммы грибов и ягод или же
душевное спасение? И выбор остановила на мирском, рассудив, что о душе можно
будет позаботиться позднее.
Однако Машина жизнь переменилась, к ней ходили теперь всякий раз, когда
случалась большая или маленькая беда, и она почувствовала себя в родном
поселке непривычно и не знала, что отвечать просившим о помощи людям. А так
как церкви в "Сорок втором" не было и некому было разъяснить темным бабкам
их суеверие, строго по-пастырски отчитать и наложить епитимью, за дело
взялся давний и заклятый оппонент Бухары, уже много лет в одиночку с ней
воюющий,- директор леспромхозовской школы Илья Петрович. Тот самый, кому
выпало быть свидетелем чуда и который в день обретения мощей неожиданно
почувствовал себя совершенно здоровым.
Илья Петрович был, вероятно, единственным на весь "Сорок второй" человеком,
приехавшим в поселок добровольно. Выпускник московского пединститута, он сам
выбрал отдаленную школу, где имелась вакансия учителя физики. По приезде
оказалось, что не заняты также вакансии других учителей-предметников и
директора. Молодому педагогу предложили временно сделаться местным
Ломоносовым и целиком возглавить обучение в школе. Илья Петрович взвалил эту
ношу и уже семь лет ее на себе волок. К той поре, когда произошла история с
Машей Цыгановой, директору было чуть больше тридцати, но выглядел он старше
своих лет, быть может, потому что одиноко и нелюдимо жил на казенной
квартире при школе. Широкоплечий, рослый, но как-то неладно скроенный, он
внешне напоминал скульптуру, которую попытался высечь из цельной каменной
глыбы незадачливый мастер. Тесал, тесал, да, так и не доделав или отчаявшись
обработать неподатливый материал, бросил как есть.
Директор вел жизнь, совершенно недоступную пониманию посельчан. Он не пил
водку, не курил и не ругался матом, но зато выписывал массу журналов и
газет, о которых в "Сорок втором" не слышали, а когда ездил в район, то
привозил оттуда всякий раз несметное количество книг. Известно было также -
хотя Илья Петрович факт этот не афишировал и даже как будто немножко
стеснялся, но в маленьком поселке попробуй что-нибудь скрой - что время от
времени отсылал он в редакции московских и ленинградских журналов объемные
бандероли и некоторое время спустя получал в ответ тоненькие письма, надолго
погружавшие его в печаль.
Родители его побаивались, дети обожали. Несмотря на грозную внешность, они
чувствовали в нем необыкновенную доброту. К тому же знал он так много
интересного и так здорово умел об этом рассказывать, что самые отпетые
лентяи и хулиганы на его уроках смиренно сидели, слушая поразительные
истории о великих открытиях, далеких землях, полетах в космос, роботах,
компьютерах, освоении Севера и прочих достижениях постаревшего человечества.
На каникулы он уходил с учениками в лыжные, пешие и водные походы по тайге и
порожистым рекам. Он возил детей на экскурсии в большие и малые города,
показывал им музеи и выставки и старался сделать все, чтобы его воспитанники
по причине отдаленности их малой родины не чувствовали себя брошенными или в
чем-то ущемленными. Одно время Ильей Петровичем интересовались местные
власти и предлагали поменять Богом забытое поселение на работу в роно или
даже в райкоме партии, намекая на то, что при его данных он мог бы сделать
карьеру партийного работника. Но директор все посулы отклонил и продолжал
заниматься тем, что считал главным делом жизни.
Польза от него в "Сорок втором" была огромная, и не только потому, что он
учил детишек. В эпоху массовой радио- и телефикации Илья Петрович был
единственным человеком на сотни километров вокруг, умевшим чинить бытовую
технику. Потерять его жители страшно боялись и, чтобы понадежнее привязать
молодого да к тому же непьющего мужчину, не раз пробовали женить, но Илья
Петрович не поддавался. На танцы он не ходил, в кино не бывал, дружбу почти
ни с кем не водил, а когда его спрашивали, собирается ли он обзаводиться
семьей, шутливо отвечал, что невеста его еще не подросла.
И по своей загадочности, и по влиянию на умы посельчан он вполне успешно
конкурировал с бухарянами. Но, поскольку двум медведям в одной берлоге не
ужиться, Илья Петрович вскоре по приезде в "Сорок второй" объявил
диссидентам беспощадную войну. Поначалу сама мысль, что в его просвещенное
время существуют не просто люди, подверженные религиозным предрассудкам, но
настоящие фанатики, не признающие электричества, медицины, брезгающие пить и
есть из той же посуды, что и все смертные, его удивила и позабавила. Но,
когда узнал, что несколько десятков детишек, вместо того чтобы слушать про
Джордано Бруно, Галилея, Коперника, Ломоносова и Эйнштейна, проводят дни и
ночи в тупых молитвах, Илья Петрович почувствовал себя лично задетым. Он
поклялся, что не уедет из "Сорок второго" до тех пор, пока хоть один ребенок
в Бухаре останется неграмотным.
Однако все его попытки с наскоку взять сектантскую цитадель и доказать
упрямцам, что Бога нет, а их Бога нет вдвойне, оказались безрезультатными.
Из Бухары Илью Петровича, невзирая на его директорский авторитет, вытолкали
взашей, пригрозив спустить собак, если он хоть раз еще приблизится к ограде
скита. Он ушел, сопровождаемый взглядами двух людей - приземистого, тощего
мужичка-келаря и высокого, худощавого старца. Эти две пары глаз, особенно
Вассиановы, впоследствии долго преследовали Илью Петровича. Взгляд келаря
ничего, кроме ненависти, не выражал, но глаза старца поразили директора
каким-то нездешним, невиданным одиночеством. Выражение это, впрочем,
промелькнуло только на мгновение, Вассиан отвернулся, и Илье Петровичу
пришлось несолоно хлебавши идти домой.
Потерпев неудачу добиться своего добром, педагог призвал на помощь
начальство. Но, к его удивлению и возмущению, в том месте, где, казалось бы,
по долгу службы давно должны были принять соответствующие меры, к его
действиям отнеслись неодобрительно.
Председатель поссовета - хохол-западенец из бывших бендеровцев, застрявший в
этих краях после отсидки и избранный на высокую должность благодаря тому
обстоятельству, что никого менее пьющего подыскать не смогли,- прикрыл дверь
и сказал буквально следующее:
- Илля Петровычу, та не чипайте вы их.
- Это еще почему?
- Воны дуже добри працивныкы.
- Значит, вам всего дороже план ваш?! - воскликнул Илья Петрович так, что
слышно было на всем этаже.- А какой ценой вы этого добиваетесь, вы подумали?
- Бачыте, Илля Петровычу,- ответил председатель осторожно.- Вы людына нова и
трошки не розумиетеся. Мы тут живемо, як на острови. Кругом дыбри ат
бездорижжя, телефон обризаты як пыты даты. Багато наших жителив колышни
заключонни. Колы щось станеться, мы з вами перши до них побижимо. Бухара це
наш оплот, и сварытыся з нею мы не можемо. Та й старець там, повим вам, дуже
цикава людына. Не пудло бы було вам з ным познайомытыся.
- Это еще зачем? - обиженно сказал самолюбивый педагог.- Да я ему руки не
подам.
- Ну це вже як вы захочете, хоч щодо Вассияна, вин разумный и нас з вамы за
пояс заткне.
- Что ж у него тогда дети в школу не ходят, если он такой умный?
- А нащо им, по совисти сказаты, школа? Чому треба, вин их и так навчить.
- Да как вы так можете рассуждать?
- Илля Петровычу, Илля Петровычу,- вздохнул председатель, наливая ему и себе
по стопочке.- Молоди вы и життя не знаете.
- Я не пью,- встрял директор.
- Так я й кажу, що не знаете. Давайте так ся договоримо: воны наших дитей не
чипають, а вы их не чипайте.
- С каких это пор дети стали на наших и ненаших делиться?
- Ну вот что, товарищ директор,- сказал председатель, переходя на чистейшую
российскую мову,- вы эту демагогию оставьте. Мы вас очень ценим, но, если не
нравятся наши порядки, задерживать вас никто не станет.
Были у бухарян и другие защитники. Порой из Москвы или Ленинграда приезжали
экспедиции с бородатыми мужами и совсем молоденькими девочками, пытались
купить книги и иконы, записать песни, предания или молитвы этих реликтовых
люде
...Закладка в соц.сетях
