Жанр: Драма
Лох
...неприятности от родителей, наконец,
несправедливое, обидное изгнание из бомонда — все это произвело на молодого
честолюбца столь тягостное впечатление, что он едва опять не взялся за перо,
измученный одним-единственным вопросом:
как теперь жить?
Мысль эта Леву лихорадила. Он чувствовал, что пристала ему пора
подводить итоги первых двадцати лет своей жизни, а итоги эти были
малоутешительными. Он ничего не добился, занимался тем, что его вовсе не
влекло, страшился будущего и томился ощущением, что жизнь проходит мимо. Она
казалась ему.^е^^дохожей^на .детскую игру с фишками, где надо дойти до
конечного пункта, бросая кубик, и где есть такие поля, с которых летишь
кубарем вниз, и неизвестно еще, хватит ли у тебя времени и сил подняться и
догнать тех, кто ушел вперед.
Отчаяние его доходило порой до такой степени, что ему казалось, скажи
сейчас кто-нибудь: все исчезнет, он умрет или случится неслыханная
катастрофа, начнется третья мировая война, о которой так много говорили в ту
жесткую весну. — и он только с облегчением вздохнет и ни о чем не пожалеет.
Вокруг была все та же беспросветная мгла, ненавистные трубы Пролетарского
района, спившиеся рожи автозаводских мужиков, хамство и наглость продавщиц и
совершенно не понимающий, в каком он дерьме живет, народ.
Бунтовать, протестовать, требовать справедливости — все было
бессмысленно. Надо было как-то приспосабливаться и что-то делать. И Лева
делал. Он уже второй год стоял в партрезерве, терпеливо ожидая своей
очереди, но с его анкетными данными — какая к лешему партия? И в ту самую
пору, когда Тезкин сидел над учебниками, вспоминая Серафиму Хре-нову и
запоздало думая, что при всей своей стервозности она была неплохой
учительницей и кое-что сумела заронить в его бестолковую голову. Левушка
решил, что, может быть, и не надо ни к чему стремиться. В конце концов в его
жизни тоже есть маленькие радости, вроде собирания книг, походов в театр и
консерваторию, ночного кофе и прогулок по Арбату, есть милая девочка Анечка
Холмогорова из подмосковного города с инфернальным названием Электроугли, по
сравнению с которым его Кожухово — что твой Париж. Эта Анечка была словно
по ошибке забредшим на грешную землю ангелом, и непонятно было Леве, за что
ему такая милость была явлена. Она дарила любовь, не требуя ничего взамен и
ни на что не рассчитывая, покупала ему рубашки, кормила обедами и
выслушивала долгие жалобы и сетования.
. — Нам жутко не повезло, — говорил ей Лева. — Мы попали в эпоху
безвременья, которой нет ни конца, ни края. Но что делать — время не
выбирают, как не выбирают ни родителей, ни родину, ни кровь. Если бы у меня
было десять жизней, я, может быть, и согласился бы прожить одну из них здесь
и сейчас, но у меня жизнь только одна, и утешительного в ней слишком мало.
Ты понимаешь меня?
Анечка кивала прелестной головкой, ни в чем ему не перечила, не
задавала глобальных вопросов и была так мягка и заботлива, как бывают только
провинциальные девушки. Они давно уже обо всем серьезно поговорили,
выяснили, что жениться они не могут, потому что жить им все равно негде и
ничего хорошего их не ждет, но. покуда они нужны друг другу, они будут
вместе, а как только ему или ей подвернется хорошая партия, расстанутся, но
сохранят друг о друге самые теплые воспоминания.
И все выходило на словах очень гладко, без взаимных претензий и
упреков, но, когда Левушка в полумраке кожуховской квартирки раздевал свою
возлюбленную, торопясь успеть до возвращения с работы матушки, он испытывал
такую нежность и ярость одновременно при здысли, что эта женщина может
достаться другому, что ему хотелось убить и ее, и себя. Он с безумной
отчетливостью понимал в эти минуты, что любит ее так, как никого больше
любить не будет, и она любит его, что они Богом друг для друга созданы и нет
худшей, более преступной глупости, чем через эту любовь переступить.
Но слишком хорошо Лева понимал и другую вещь: жениться — значит
поставить на себе крест, значит, повторить судьбу отца и в конечном итоге
сделать несчастным и себя, и Анечку, и уж точно ни в чем не виноватых своих
детей, которые рано или поздно спросят его: зачем тогда было нас рожать? Для
какой жизни? Нет, детей стоит заводить лишь тогда, когда будешь уверен в
том, что они будут расти не как быдло и не среди быд-ла, что они получат и
увидят лучшее, что есть в этом мире. И все-таки отдать Анечку — это было
выше Левиных сил, выше любого голоса рассудка. это значило отломить что-то
от самого себя.
Левушка измучил себя, истерзал сомнениями, не зная, как быть. Он снова
бродил вечерами с Тезкиным по Автозаводскому скверу и, внимая абитуриентским
страстям своего приятеля, думал: "Мне бы твои заботы, милый". А Тезкин тем
временем сдавал экзамены. С грехом пополам написав письменные работы на
тройки, он очаровал сердца экзаменаторов сворй непобедимой страстью к
небесной тверди, и те, сами на себя дивясь, подавили ему четверку;
проверявшая его сочинение на свободную тему ученая дама с филфака и вовсе
растрогалась до такой степени, что взяла синюю ручку и самолично исправила
все его ошибки, коих бы набралось на три двойки, и поставила высший балл.
Этого в сумме оказалось достаточно для поступления на физический факультет,
конкурс куда был совсем не такой, как два десятка лет назад, когда советское
человечество делилось на физиков и лириков. Уже чувствовалось неумолимое
приближение эпохи бухгалтеров и коммерческих директоров, для которых
небесные светила были пустой вещью.
Иван Сергеевич и Анна Александровна не знали, какому богу ставить
свечку. Они были счастливы, и казалось им, что жизнь их третьего сына,
которого они оба, не сговариваясь и не признаваясь в том друг другу, любили
больше старших, вошла в колею и самое желанное их дитя наконец утешится.
И только Леву удача друга не обрадовала нисколько: он отдалился от
него, они встречались все реже и все реже говорили по душам, а когда
сталкивались случайно возле метро, то не знали, о чем говорить. Иногда
Тезкин видел Голдовского с худенькой, невысокой темноволосой девушкой и,
глядя на них, ощущал неведомо откуда взявшуюся грусть. То ли это была
зависть, что\у него такой девушки нет, то ли тоска о Козетте, но вся его
нынешняя суматошная студенческая жизнь с ее походами в театр или в пивную,
островком притулившуюся возле громадного китайского посольства и оттого
названную "Тайванем", лекции, семинары, умные разговоры и пьяные посиделки в
общаге — все это казалось ему таким ничтожным, что хотелось отринуть все и
вернуться в сырость далеких апрельских вечеров, в красноказарменную школу,
туда, откуда он когда-то так рвался, и поискать там тайну самой загадочной
физической категории — тайну утерянного времени.
8
Университетская карьера Тезкина оказалась не слишком успешной и не
слишком продолжительной. Очень скоро Саня понял, что звезды остались в той
же безудержной вышине, что и раньше, а покуда надо было заниматься. вещами
более приземленными и мало трогавшими его романическую душу. Учился он так
же скверно, как и в школе, но, поскольку со студентами в университете
носятся как с писаной торбой и больше всего боятся обидеть и уж тем более
исключить, Саня худо-бедно прорывался сквозь сессии, сдавая что со второго,
а что с третьего раза, а в остальное время предавался нехитрым радостям
великовозрастного недоросля.
Будущее было где-то далеко, и только в сырой и прохладный апрельский
день, справляя очередной день рождения, он ни с того ни с сего думал, что
вот ему уж двадцать один, двадцать два, молодость проходит и рано или поздно
начнется иная жизнь, а кто он, что будет с ним дальше — этого он совсем не
представлял. Однако ж чувствовал, что университет нимало не приближает, но
лишь отдаляет его от этой жизни, в чем, наверное, и была его высшая
прелесть.
И все же мысли эти не давали Тезкину покоя. Сидя за праздничным столом,
он тихо внимал нравоучительным тостам братьев, призывавших его стать
посерьезней, наконец повзрослеть и, коль скоро не очень получается у него с
учебой, заняться тем, что в ту пору обозначалось изрядно позабытым ныне
понятием "общественная работа". Разомлевший именинник покаянно тряс головой,
понимая, что все хотят ему блага, и даже обещал об этом подумать. Но день
рождения заканчивался, Саня выбрасывал все дурные мысли прочь и уматывал с
такими же оболтусами друзьями и веселыми подружками в' Купавну, где плясал
до изнеможения под "Битлов" и Давида Тухманова. еще не зная, с какой
красавицей свалится в светелке на втором этаже садового домика и кому,
смятый воспоминаниями, теперь уже совсем далекими, станет читать:
И так как с малых детских лет Я ранен женской долей...
Он слыл среди своих друзей отчаянным повесой и волокитой, и мало кто
догадывался, что на самом деле Саня мечтал о женитьбе, мечтал с тайным
замиранием сердца, с каким иная барышня в крещенский вечерок силится
разглядеть в расплывчатых очертаниях воскового пятна облик будущего
избранника.
Но женщины — существа чуткие и рассудочные. В отличие от простодушных
мужчин они слишком хорошо чтут разницу между Эросом и Ги-менеем, а с этим
божеством Санечке не везло. Несколько бурных романов, череда бессонниц,
свидании и объяснений, так легко увенчивающихся победой там, где должна
сдаваться женщина и торжествует мужчина, оборачивались крахом, стоило
Тезкину произнести заветное для девичьего слуха слово "замуж". Что уж так не
нравилось хорошеньким студенточкам в их пылком возлюбленном — Бог знает, но
они всякий раз находили благовидный повод с ним расстаться, уверяя, что
сохранят в душе самые теплые воспоминания и непременно будут друзьями. С
одной из своих пассий он даже прожил несколько недель вместе, покуда ее
родители катались на лыжах в доме отдыха "Красновидвво". Как высший символ
семейной жизни сохли на батарее в ванной ее прозрачные и тезкинские в
горошек трусы, но дальше совместного проживания белья дело так и не пошло.
Вернулись объевшиеся манной кашей родители, и Тезкину вместе с трусами
пришлось отбыть в Тюфилеву рощу, а его подружка три месяца спустя вышла
замуж и очень мило ему улыбалась, когда они сталкивались на аккуратных
университетских аллейках. Герою моему ничего не оставалось, как в очередной
раз уезжать в Егорьевск, Зарайск или Малоярославец и зализывать новую
сердечную рану.
Катерина его утешала, давала советы, которым он, впрочем, никогда не
следовал, и если Тезкину поначалу было довольно неловко обсуждать с ней свою
личную жизнь, то постепенно он к этому привык. Однако странная штука! --
ничего он так и не узнал про нее, она упорно избегала каких бы то ни было
разговоров о себе, не рассказывала о своем муже, про то, как они живут,
счастлива она или нет, и даже хваленая тезкинская интуиция не давала
никакого ответа.
Козетта держала себя на той же дружеской, участливой ноте, которую они
взяли в первое неожиданное свидание в Коломне, никогда не вспоминала их
предыдущих встреч и пресекала все попытки изменить характер их нынешних
взаимоотношений. Тезкину пришлось принять этот негласный уговор, быть
предупредительным и сдержанным, хоть и было это нелегко, природа его
восставала против подобной нелепицы, но ни изменить что-либо, ни отказаться
от этих встреч-прогулок он был не в состоянии.
Она без усилий взяла над ним власть, быть может, еще большую, чем
прежде, и под ее влиянием Тезкин немного поостыл к своим амурным затеям и
матримониальным замыслам. Главное место в его жизни занял тесный дружеский
круг факультетских умников, людей, о ком было сказано:
много званых, но мало избранных.
Это была компания молодых людей, которая только в университете и могла
возникнуть.
Главными понятиями в этом кругу были личная порядочность и честь. В
своей горячности эти люди могли извинить любой проступок, кроме малодушия и
трусости, грезили выдающимися открытиями и бескорыстным поиском истины.
Молодое честолюбие в них не преступало черту карьеризма, они презирали
компромиссы, вели порою весьма опасные разговоры, но не из духа
противоречия, как на гуманитарных факультетах, а единственно из потребности
установить истину, чего более всего не любила тогдашняя власть (как,
впрочем, не любит и нынешняя и всякая другая), и в любом ином месте не
сносить бы им было головы. Но в университете в ту пору на подобное
вольнодумство смотрели сквозь пальцы, и их проказы оставались без
последствий. Напротив, начальство, как могло, заступалось за своих
воспитанников, чего те, увы, часто не понимали.
Однако такова молодость — она наивна и слепа, и, верно, по той же
причине Тезкину казалось, что круг их никогда не распадется. Хотя он
понимал, что по сравнению с этими людьми он ничто, сама мысль об их союзе
грела его душу, а той симпатии, которую они к нему Бог весть за что
испытывали, ему вполне хватало. Он уже понял тогда, что ни ученого, ни
преподавателя, ни даже мэнээса из него не получится, но был безумно
благодарен судьбе за то, что она свела его с этими людьми, и они в первую
очередь, а не лекции и экзамены были его университетом.
С Левой же Тезкин разошелся к той поре окончательно. Они перестали друг
Другу звонить, совсем не виделись и столкнулись однажды на Тверской возле
кафе "Лира". Это произошло в памятный всем год, когда взошла неверная звезда
Михаила Меченого и в Москве проходил фестиваль молодежи и студентов, на
котором тезкинский названый брат работал переводчиком. Чистенький, аккуратно
одетый в выглаженные брюки и светлую рубашку с короткими рукавами и узким
галстуком, Лева был холоден чрезвычайно, разговаривал сквозь зубы, а Тезкин,
возвращавшийся с очередной посиделки из общаги, напротив, не в меру
обрадовался и на вопрос "как жизнь?" завел длинную восторженную речь о
вольном духе университетского братства.
— Понятно, — перебил его Голдовский, — стало быть, ты остался таким
же идиотом.
— Да, идиотом, — ответил Тезкин с вызовом, — если понимать под этим
личную порядочность и честь.
— Я так и думал, — сказал Лева удовлетворенно, — что ты будешь нести
подобную околесицу до седых волос. Но имей в виду, мой милый, что твои
дружки тебя однажды сильно разочаруют. Знаю я этих чистых провинциальных
мальчиков-- без мыла в одно место залезут. /
— Не мерь всех по себе! ' /\
— Я не мерю, а вот ты еще мои слова вспомнишь.
На них с любопытством глядели несколько смуглых людей с живыми и юркими
глазами, звонко переговаривающиеся на похожем на автоматную очередь языке.
Они о чем-то спрашивали Голдовского, показывая на Тезкина, и тот нехотя
отвечал.
— Скажи им, — воскликнул юный физик запальчиво, — что все, что им
здесь показывают, — это ложь. Что настоящая молодежь — это не те стукачи и
прилизанные лизоблюды, которых вы им подсовываете.
— Ну, конечно, — усмехнулся Лева, — настоящая молодежь — это ты.
Герой нашего времени.
— А ты, я гляжу, хорошо устроился, — сказал Тезкин презрительно, — в
партию, наверное, вступил, да? Карьеру делаешь?
— А это не твоего ума дело! О себе позаботься.
И неизвестно, до чего бы договорились друзья детства, когда бы Лева
вдруг не заметил невысокого загорелого человека с белесыми глазами, скоро
приближавшегося к ним. На груди у него, как и у Левы, висела
аккре-дитационная карточка, только на Левиной было написано "Отель
Измайлово", а у мужчины лаконичное "всюду".
— Уходи немедленно, — сказал Голдовский, не разжимая гу.6.
— Эх, Левка, — пробормотал Тезкин, — до чего ж ты докатился! Ну черт
с тобой, пойду.
Он перешел на ту сторону, прошел вдоль фонтанов и дальше, беспечно
насвистывая "Калифорнию", побрел по бульварам, где гуляли они когда-то с
Козеттой, — по Страстному, Петровскому, Рождественскому. Дошел до
Меншиковой башни, и вдруг сделалось ему нехорошо, как бывает порою в
солнечный и жаркий летний день, когда вдруг все вокруг меркнет и в голову
лезут дурные мысли. Ему стало стыдно, что он наговорил кучу пустых и звонких
слов Голдовскому. Тезкин присел на лавочке напротив телешевского дома, возле
которого ходили смурные бородатые люди и толковали о восстановлении
памятников старины и враждебных происках против русской культуры, закурил
сигарету, и все поплыло у него перед глазами, так что он едва не потерял
сознание. Это было одно только мгновение, а потом все опять вернулось, но
что-то оказалось в этом мире нарушенным, и тезкинское сердце снова сжалось
от неопределенной, но мучительной тревоги и предчувствия надвигавшейся беды.
К середине третьего курса Саня вдруг стал с удивлением замечать, что
друзья его гораздо меньше толкуют о бескорыстии науки, уходят в серьезные и
взрослые дела, говорят о прозаических материях, а он никак не мог уразуметь,
почему так необходимо выбрать перспективную кафедру, завязать хорошие
отношения с научным руководителем, бояться получить тройку по какому-нибудь
истмату или же, например, посвящать досуг общественной работе и самое
главное: почему звезды — это невыгодно? Он по-прежнему любил смотреть, как
рассеивается туман над Бисеровым озером, философствовать за кружкой пива в
"Тайване", он не желал менять штормовку и брезентовые брюки на костюм-тропку
— в его глазах это было бы изменой далеким идеалам, о чем, быть может,
говорили они когда-то с Голдовским. Но, хоть столько воды утекло с тех пор,
Тезкин чувствовал, что остался все тем же — маленький и храбрый идеалист,
он хотел жить напе-' рекор всему так, чтобы доказать граду и миру --
продаваться не требуется, жить можно и должно свободно и легко. Но кто бы
стал его слушать?
Саня снова топал к Козетте, единственному не меняющемуся в мире
существу, и жаловался ей на своих друзей.
— Они все не москвичи,-- говорил он,-- и это не случайно. Москва, по
моему глубокому убеждению, город конченый. В конце концов я, мои братья,
Левка — не лучшее ли тому доказательство? Ничего хорошего ни родить, ни
дать миру она не может. И все-таки они приехали сюда, и это верно. Они нужны
Москве точно так же, как она нужна им. Она стала местом, где они
встретились, где есть библиотеки, театры, музеи, где есть, наконец,
университет. Но скажи мне, почему, попав сюда, они берут у этого города не
лучшее, а худшее, что в нем есть? Самые умные и честные из них спиваются,
прочие продают себя с потрохами, не понимая, а часто, что еще хуже. понимая,
какую цену они за это платят. Я им не судья, но, видит Бог, в моей
несчастной Машине куда больше искренности, чем в них.
Катя на сей раз возражать ничего не стала. Она выслушала Тезкина с
удивившей его серьезностью и проговорила:
— Ты мужик, тебе легче.
— Почему? — удивился он.
— Потому что ты можешь взять и послать все к черту.
— А ты?
— А я не могу, — заключила она с грустью и хотела что-то еще
добавить, но промолчала.
"Она несчастна,--подумал Тезкин,--она, точно, несчастна, хотя никогда в
этом не признается". И он не мог понять, радует его это или нет. Скорее
должно было бы радовать. Но по неведомым ему законам именно ее несчастность
стала последней каплей, переполнившей чашу тезкинского смирения. Как
алкоголик, некоторое время строго воздерживающийся от спиртного и ведущий
размеренную жизнь, вдруг срывается и уходит в запой, так и Тезкин,
прошагавший свой отрезок пути, слетел со всех катушек, и им овладели его
вечная безалаберность и хроническая непригодность к серьезному труду.
В ту весну он снова ощутил приближение тоски — верной спутницы и
предвестницы всех своих перемен. Все, точно в одночасье, ему обрыдло,
включая университет, снова в который раз захотелось куда-нибудь уехать, не
стало сил ходить на занятия и думать о сессии, вопросы метафизики
окончательно взяли верх над физикой, и он понял, что до конца университета
не дотянет.
В тот день, когда ему исполнилось двадцать три года и по обыкновению
посетили мысли о будущности и полезности своего существования в этом мире.
Александр забрал документы и послал запрос в Гидрометцентр с тем, чтобы его
отправили на какую-нибудь метеостанцию.
Ответ он получил через месяц. По странному совпадению это произошло как
раз в те дни, когда взорвался Чернобыль, и катастрофа, явившая собою начало
распада и переход в другое состояние всей российской жизни, стала
одновременно и переменой в его собственной судьбе. Он, быть может, не
обратил бы на это внимания, когда бы места, о которых довольно скупо
сообщали, не были знакомы ему воочию, и вдруг вспомнились ему голоса божьих
странниц, их мрачные предсказания, и печаль объяла тез-кинское сердце. И
печаль эта оказалась не единственной.
Друзья устроили ему грандиозные проводы в Купавне. Все было, как тогда,
когда только начиналась и была ничем не омрачена их юная дружба, все
воскресло, и почудилось ему даже, что незачем уезжать. Хотелось крикнуть,
напившись пьяным: "Друзья мои! Все вы так прекрасны, и я I вас так люблю.
Заклинаю вас чем угодно: не продавайте душу дьяволу — \| он купленного не
возвращает".
Но они могли сойтись теперь вместе лишь на мгновение, а с утра снова
разбрестись по своим делам, и ясно было, что воротить прошлое уже нельзя.
Однако как ни огорчили Тезкина эти похмельные и невеселые проводы, еще
горше оказалось прощание с Катериной. Она пришла за три дня до его отъезда.
Дома никого не было, они сидели на кухне, пили чай, и Тез-кин не мог ничего
понять. Он не узнавал, а вернее, только теперь стал узнавать свою
возлюбленную — ту Козетту, что шла с ним когда-то по Рождественскому
бульвару, водила в церковь и ждала в убогой теплостановской квартирке,
Козетту. что приехала к нему в армию. Куда-то делись вся ее рассеянность и
отстраненность, она была снова беззащитна и нежна, и он только боялся ее
вспугнуть, боялся, что ее нежность сейчас исчезнет, она встанет и скажет,
что ей пора. •
Он глядел на нее глазами влюбленного семнадцатилетнего мальчика и
мысленно заклинал: "Не уходи, только не уходи, ну побудь со мной хоть еще
полчаса". Было уже совсем поздно, гул города, шумной Автозаводской улицы,
стих, в наступившей тишине слышно было, как за домами и гаражами гудит
окружная железная дорога, и глаза Козетты становились все теплее. Они
сделались совсем шальными и юными, но Тезкин все еще не смел поверить в эту
неслыханную милость.
Настенные часы на кухне ясно и звучно возвестили о полуночи, и
Ко-зетта, чуть-чуть покраснев, как много лет (казалось, всю жизнь) назад,
проговорила:
— Сашенька, не заставляй меня саму вести тебя в спальню. И, не дав ему
опомниться, перебивая собственное смущение, прибавила:
— Ты иди первый и жди меня.
Он лежал на кровати в полной темноте, слышал, как льется в ванной
^вода, и даже не решался ни о чем подумать. За окошком виднелась громада
Тюфилевских бань, в гулкой квартире было тепло и тихо, но он дрожал от
озноба.
— Где ты? — позвала она.
— Здесь, — ответил он хрипло.
Она подошла к кровати, легла рядом, обняла его и шепнула:
— Подожди чуть-чуть, давай полежим просто. Я так когда-то об этом
мечтала... А теперь включи свет — я хочу, чтобы ты меня видел.
— Ты так красива. Боже мой. Я даже боюсь до тебя дотронуться.
— Не бойся, — проговорила она, и ему показалось на миг, что им снова
ему восемнадцать, ей девятнадцать лет и он через три дня уходит в армию, а
все последовавшее рухнуло в небытие, исчезло, стерлось или было им кем-то в
эту ночь прощено.
Но потом, когда недолгая майская ночь ушла на запад, Тезкин ощутил
такое отчаяние, какого никогда прежде не испытывал. Ах, если бы это
случилось не теперь, а пятью годами раньше, кто знает, может быть, тогда все
повернулось бы и в его, и в ее жизни иначе. От этой мысли, от того, что
понял он в эту минуту, что любит эту женщину, любил всю жизнь и будет любить
всегда и она любит его, а ее замужество и его многочисленные романы суть
нелепость и глупость смеющейся над ними судьбы, у Тезкина потемнело в
глазах.
— Хочешь, я останусь?
— Нет, Саша, ты поезжай, — сказала она ровно. — Я к тебе только
потому и пришла, что ты уезжаешь.
— Господи, зачем ты-это сделала? Ты ведь не любишь его.
— Не люблю, — ответила она, — так не люблю, что иногда кажется, с
ума от этой нелюбви сойду.
И от этих слов стало Тезкину еще дурнее.
— Почему ты меня не дождалась. Катя?
— Так уж случилось, — сказала она, глядя на него ясным взглядом, — и
я буду с этим человеком до тех пор, пока он сам от меня не откажется. Ты
уезжай — не судьба нам жить в одном городе. Как раньше, не получится, а как
сегодня — я не смогу.
— А если он откажется? — произнес Тезкин мучительно.
— Ты об этом не узнаешь.
Она сидела печальная на краю кровати, ее светлые, тяжелые волосы
спадали на плечи, доставая кончиками до груди, и она наматывала их на палец,
уже немного отрешенная и очень усталая. И Тезкин вдруг почувствовал
одновременно жалость к ней и вину: как бы страшно
...Закладка в соц.сетях
