Жанр: Драма
Мосты округа Мэдисон
...ерком:
"Если хотите поужинать снова "в час, когда белые мотыльки начинают свой
танец", приходите сегодня вечером, после того как закончите работу. Любое
время подойдет".
Ее записка с Розового моста. Он сохранил на память даже этот маленький
клочок бумаги.
Потом Франческа вспомнила, что эта записка была единственной вещью,
которая осталась у него от нее, единственным доказательством, что она вообще
существовала, не считая призрачных образов на рассыпающейся от времени
пленке. Маленькая записка с Розового моста. Она вся была в пятнах и
потертостях на многочисленных изгибах, как если бы ее долго хранили в
бумажнике.
Как часто он перечитывал записку, вдали от холмов Срединной реки?
Франческа представляла, как он держит в руке этот клочок бумаги и
перечитывает его в который раз под слабой лампочкой в самолете, когда летит
куда-нибудь на край света, или как он сидит на земляном полу бамбуковой
хижины посреди джунглей и, освещая записку карманным фонариком, читает ее,
складывает и убирает в бумажник, или в дождливый вечер у себя в квартире в
Беллингхеме, он достает ее, а потом смотрит на фотографии женщины,
прислонившейся к столбику забора летним утром или выходящей на закате солнца
из-под крыши Кедрового моста.
Во всех трех коробках лежали фотоаппараты и к ним объективы. Они были
покрыты многочисленными царапинами как боевыми шрамами. Франческа
перевернула один из аппаратов и прочитала на наклейке "Никон". В верхнем
левом углу виднелась буква "Ф". Это был тот самый фотоаппарат, который она
подала ему, когда он работал у Кедрового моста.
Наконец дошла очередь до письма. Оно было написано от руки на бумаге с
его штампом. В конце стояло число: шестнадцатое августа тысяча девятьсот
семьдесят восьмого года.
"Дорогая Франческа!
Надеюсь, это письмо благополучно дойдет. Не знаю, когда ты получишь
его. Возможно, когда меня уже не будет в живых. Сейчас мне шестьдесят пять
— тринадцать лет прошм с тех пор, как я подъехал к твоему дому, чтобы
спросить, куда мне ехать дальше.
Я рискнул послать тебе эту посылку и надеюсь, что она не доставит
серьезных забот. Просто мне невыносима была сама мысль, что эти аппараты
попадут на полку какого-нибудь заштатного магазина подержанных вещей или
просто в чужие руки. Они в довольно-таки неважном состоянии, но мне больше
некому оставить их. Пожалуйста, прости меня, что я подвергаю тебя
неприятностям, посылая их тебе.
Почти все это время, с шестьдесят пятого по семьдесят пятый год я
находился в разъездах. Мне необходимо было избавиться хотя бы частично от
постоянного острого желания позвонить тебе или приехать за тобой. С этим
желанием я просыпался и засыпал. Поэтому я соглашался на любые задания, лишь
бы уехать куда-нибудь подальше от тебя. Бывали моменты — и очень часто --
когда я говорил себе: "К черту все! Я поеду в Уинтерсет и заберу Франческу с
собой, чего бы это ни стоило".
Но я помню твои слова и не могу не уважать твои чувства. Наверно, ты
поступила правильно. Ясно только одно: уехать от тебя в то жаркое утро в
пятницу было самым трудным из всего, что мне приходилось делать в жизни.
Честно говоря, я сильно сомневаюсь, что кому-нибудь выпадало испытать
похожее.
В семьдесят пятом году я ушел из "Нейшнл Джиографик" — решил, что
остаток жизни стоит посвятить работе на самого себя. А чтобы прожить, я беру
мелкие заказы для наших местных издательств — снимаю окрестности или
выезжаю на несколько дней, не больше, куда-нибудь в переделах штата. Деньги
мне, конечно, платят ничтожные, но я вполне обхожусь, как, впрочем, и всегда
обходился.
Снимаю я в основном пейзажи рядом с Пъюджет-Саунд. Это мое любимое
место. Я так думаю, когда человек стареет, его начинает тянуть к воде.
Да, у меня теперь есть собака, золотистый ретривер. Зовут его
Хайвей[*]. Он почти всегда путешествует со мной — высунет голову
из окна и вынюхивает, что бы еще поснимать интересного.
В семьдесят первом году я упал со скалы в штате Мэн — работал там в
Национальном парке "Акадия" и сломал лодыжку. Пока я летел, у меня сорвалась
с шеи цепочка с медальоном. К счастью, они оказались недалеко от того места,
где я упал. Я нашел их и отдал ювелиру починить.
Все эти годы, Франческа, я живу с ощущением, будто мое сердце покрылось
пылью — по-другому это не назовешь. До тебя в моей жизни было немало
женщин, но после тебя — ни одной. Я не давал никаких обетов, просто эта
сторона жизни меня больше не интересовала.
Как-то я видел канадского гуся — его подругу подстрелили охотники. Ты,
наверно, знаешь, эти птицы спариваются на всю жизнь. Бедолага несколько дней
кружил над прудом, улетал, потом снова возвращался. Последний раз, когда я
видел его, он одиноко плавал среди стеблей дикого риса — все искал свою
подругу. Возможно, такая аналогия покажется слишком очевидной для
литературно-образованного человека, но, должен признаться, чувствую я себя
именно как этот канадский гусь.
Знаешь, очень часто туманным утром или днем, когда солнечные лучи
скользят по водам нашего северо-запада, я пытаюсь представить, где ты и что
делаешь в тот момент, когда я думаю о тебе. Наверно, ничего такого, что было
бы недоступно пониманию — бродишь по саду, сидишь на крыльце дома, стоишь у
раковины на кухне. Как-то так.
Я все помню. Помню, как ты пахнешь, и какая ты на вкус — летняя. Я
чувствую прикосновение твоей кожи к моей и слышу, как ты что-то шепчешь,
когда мы лежим вместе.
Однажды Роберт Пенн Уоррен[*] сказал: "Мир, покинутый
Богом". Неплохо звучит.
Я не жалуюсь и не жалею себя — никогда этим не занимался и не склонен
к этому. Просто благодарен судьбе за то, что по крайней мере я встретил
тебя. Ведь мы могли пролететь друг мимо друга, как две пылинки во Вселенной.
Бог, космос или как там еще называют ту великую силу, что поддерживает
мировой порядок и равновесие, не признает земного времени. Для Вселенной
четыре дня — то же самое, что четыре миллиарда световых лет. Я стараюсь
помнить об этом.
Но все-таки я — человек, и никакие философские обоснования не могут
помочь мне не хотеть тебя, не думать о тебе каждый день, каждую секунду, и
беспощадный вой времени — того времени, которое я никогда не смогу провести
рядом с тобой, — не смолкает в моей голове ни на мгновение.
Я люблю тебя, люблю так глубоко и сильно, как только возможно любить.
Последний ковбой, Роберт.
P.S. Прошлым летом я поставил Гарри новый мотор, и он теперь отлично
бегает.
Посылка пришла пять лет назад, и с тех пор Франческа перебирала эти
вещи каждый год в день своего рождения. Она держала их — фотоаппараты,
браслет и цепочку — на полке платяного шкафа, в деревянном сундучке,
который по ее просьбе сделал из ореха местный плотник. Она сама придумала
конструкцию и попросила, чтобы изнутри сундучок был обит войлоком и снабжен
фильтром, чтобы в него не попадала пыль. "Хитрая вещица", — заметил ей
плотник, но Франческа только улыбнулась в ответ.
И наконец, после осмотра ящичка наступала очередь последней части
ритуала — рукописи. Франческа читала ее при свечах, когда уже становилось
совсем темно. Она принесла ее из гостиной на кухню, села за покрытый желтым
пластиком стол поближе к свече и закурила свою единственную за весь год
сигарету — "Кэмэл". Потом она глотнула бренди и принялась читать.
Устремляясь из измерения "Зет"
РОБЕРТ КИНКЕЙД
Существуют в пути повороты, суть которых я никак не могу понять, хотя
всю жизнь, кажется, скольжу по их изогнутым хребтам. Дорога переносит меня в
измерение "Зет", и мир становится просто плотным слоем вещей и существует
параллельно мне, где-то в другом месте, как если бы я стоял, засунув руки в
карманы и сгорбив плечи у витрины огромного магазина, и заглядывал сквозь
стекло внутрь.
В измерении "Зет" происходят странные вещи. Долго-долго я еду под
дождем через Нью-Мексико, и за крутым поворотом к западу от Магделены
магистраль превращается в лесную дорожку, а дорожка — в звериную тропу.
Один взмах щеток на лобовом стекле — и перед глазами предстает нехоженая
чаща. Еще взмах — и снова все изменилось. На этот раз передо мной вечные
льды. Я крадусь по низкой тропе, завернувшись в шкуру медведя, волосы
всклокочены на голове, в руке копье, тонкое и твердое, как сам лед. Весь я
— комок мускулов и неукротимое коварство. Но за льдами, дальше, в глубине
сути вещей, находятся соленые воды, и тогда я ныряю. У меня есть жабры, я
покрыт чешуей. Больше я уже ничего не вижу, кроме бесконечного планктона на
отметке "нуль".
Эвклид* не всегда был прав. Он исходил из параллельности во всем, от
начала до конца. Но возможен и неэвклидов путь, когда параллельные прямые
встречаются, далеко, но встречаются, — в точке, которая отодвигается, по
мере того как приближаешься к ней. Это называется иллюзия конвергенции,
мираж, в котором сливаются две параллельные прямые.
И все-таки я знаю, что такое возможно в действительности. Иногда
получается идти вместе, и одна реальность выплескивается в другую. Возникает
своего рода мягкое переплетение двух миров. Не строгое пересечение нитей в
ткацких машинах, как это происходит в мире точности и порядка — нет. Здесь
не услышать стука челнока. Оно... просто... просто дышит. И это тихое
дыхание двух переплетенных миров можно услышать и даже ощутить. Только
дыхание.
И я медленно наползаю на эту реальность, обтекаю ее, просачиваюсь под
нее, сквозь нее, сворачиваюсь рядом — но с силой, с энергией, и всегда,
всегда я отдаю ей себя. Она это чувствует и приближается навстречу со своей
собственной энергией и в свою очередь отдает себя — мне.
Где-то глубоко внутри дышащей материи звучит музыка, и начинает
закручиваться долгая спираль странного танца — танца со своим собственным
ритмом, и первобытный человек с всклокоченными волосами и копьем в руке
подчиняется этому ритму. Медленно-медленно сворачивается и разворачивается в
темпе адажио — всегда адажио. Первобытный человек устремляется... из
измерения "Зет" — в нее".
К вечеру этого дня — ее шестьдесят седьмого дня рождения, — дождь
прекратился. Франческа положила коричневый конверт на дно ящика старого
секретера. После смерти Ричарда она решила, что будет хранить конверт в
сейфе банка, и только раз в году на эти несколько дней она приносила его
домой.
Затем наступил черед орехового сундучка — захлопнута крышка, и
сундучок вернулся на свое место в платяном шкафу ее спальни.
Днем она ездила к Розовому мосту. Теперь же можно выйти на крыльцо. Она
вытерла полотенцем качели и села. Доски очень холодные, но она посидит всего
несколько минут, как и всегда.
Она поднялась, подошла к воротам и постояла немножко. Последнее, что
осталось сделать — выйти на дорожку. Спустя двадцать два года она все еще
видела его, — как он выходит из кабины грузовика в тот жаркий день, потому
что ему надо было узнать, куда ехать дальше. И еще она видела, как
подпрыгивает на ухабах сельской дороги грузовик Гарри, останавливается, на
подножке появляется Роберт Кинкейд — и оборачивается назад.
Письмо Франчески
Фратеска Джонсон умерла в январе восемъдесят девятого года. К тому
времени ей было шестьдесять девять лет. Роберту Кинкейду в этом году
исполнилось бы семьдесят шесть. Причина смерти была обозначена в
свидетельстве как "естественная". — Она просто умерла, — сказал Майклу и
Кэролин осматривавший ее врач. — Хотя вообще-то мы в некотором недоумении.
Дело в том, что нет явной причины ее смерти. Сосед нашел ее — она упала на
кухонный стол.
В письме к своему адвокату от тысяча девятьсот восемьдесят второго года
Франческа просила,чтобы тело ее предали огню, а пепел развеяли у Розового
моста. Кремация была делом необычным для округа Мэдисон, а все необычное
наводило здесь людей на подозрения в левом образе мыслей. Поэтому ее
последняя воля вызвала немало толков в городских кафе, на заправочной
станции "Тексако", а также в магазине скобяных товаров. Место захоронения ее
праха было решено не обнародовать.
После отпевания Майкл и Кэролин поехали к Розовому мосту и выполнили
последнее распоряжение Франчески. Хотя мост находился недалеко от их дома,
он ничем не заслужил, насколько они помнили, особого внимания со стороны их
семьи. Вот почему Майкл и Кэролин снова и снова задавали себе вопрос, как
получилось, что их в высшей степени здравомыслящая мать повела себя столь
загадочным образом и не захотела, чтобы ее похоронили, как это принято,
рядом с их отцом на кладбище.
За похоронами последовал долгий и болезненный процесс разборки вещей в
доме, а когда они побывали у адвоката, им было разрешено забрать то, что
хранилось у их матери в сейфе банка.
Они разделили все бумаги пополам и начали их просматривать. Коричневый
конверт достался Кэролин, он лежал третий по счету в пачке. Она открыла его
и в некотором замешательстве вынула содержимое. Первым ей попалось письмо
Роберта Кинкейда, написанное в шестьдесят пятом году, и она начала читать
его. Затем она прочла письмо семьдесят восьмого года, а после — послание от
юридической фирмы из Сиэтла и наконец вырезки из журнала "Нейшнл
Джиографик".
— Майкл.
Он уловил нотки волнения и растерянности в голосе сестры и поднял
глаза.
— Что такое?
В глазах Кэролин стояли слезы, и голос ее задрожал, когда она сказала:
— Мама любила человека по имени Роберт Кинкейд. Он был фотограф.
Помнишь тот случай, когда мы все должны были прочитать в "Нейшнл Джиографик"
рассказ о крытых мостах? И вспомни еще, ребята рассказывали, как странного
вида тип бродил здесь с фотоаппаратами через плечо? Это был он.
Майкл расстегнул воротничок рубашки и снял галстук.
— Повтори, пожалуйста, помедленней. Я не совсем уверен, что правильно
понял тебя.
Кэролин протянула ему письмо, и Майкл начал читать. Закончив, он
поднялся наверх в спальню Франчески. Ему прежде никогда не приходилось
видеть ореховый сундучок. Теперь он вытащил его и открыл крышку, после чего
отнес сундучок на кухню.
— Кэролин, здесь его фотоаппараты.
В углу сундучка они увидели запечатанный конверт с надписью "Кэролин
или Майклу", сделанной рукой Франчески, а между фотоаппаратами лежали три
толстых тетради в кожаных переплетах.
— Знаешь, боюсь, я не в состоянии читать ее письмо, — сказал Майкл.
— Прочти вслух ты, если можешь.
Кэролин распечатала конверт и приступила к чтению.
"Седьмое января тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.
Дорогие Кэролин и Майкл!
Хотя в данный момент я чувствую себя прекрасно, но, думаю, пришло время
привести, как говорится, все дела в порядок. Существует одна очень, очень
важная вещь, о которой вы должны узнать. Вот почему я пишу вам это письмо.
Когда вы просмотрите все бумаги из моего сейфа в банке и найдете
большой коричневый конверт со штемпелем шестьдесят пятого года, адресованный
мне, я уверена, вы в конце концов дойдете и до этого письма. Если можете,
сядьте, пожалуйста, за старый кухонный стол и читайте письмо там. Вы скоро
поймете, почему я прошу вас об этом.
Поймете ли вы, дети, то, что я собираюсь сейчас объяснить вам. Мне
очень трудно, но я должна это сделать. Просто есть нечто слишком великое и
слишком прекрасное, чтобы с моей смертью оно ушло навсегда. И если вы хотите
узнать о своей матери все хорошее и плохое, то соберитесь с силами и
прочтите это письмо.
Как вы уже, наверно, поняли, его звали Роберт Кинкейд. Второе его имя
начиналось на "Л", но я никогда не интересовалась, что за ним. Он был
фотограф, и в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году приехал сюда снимать
крытые мосты.
Помните, как взволновался весь наш город, когда статья и фотографии
появились в "Нейшнл Джиографик"? Возможно, вы также помните, что как раз
тогда я начала выписывать этот журнал. Теперь вы знаете причину моего
внезапного интереса к этому изданию. Между прочим, я была с Робертом (несла
один из его рюкзаков с аппаратурой), когда он снимал Кедровый мост.
Понимаете, я любила вышего отца, любила спокойной, ровной любовью. Я
знала это тогда, знаю и сейчас. Он был порядочный человек, и он дал мне вас
двоих — мое самое драгоценное в жизни сокровище. Не забывайте об этом. - Но
Роберт Кинкейд был чем-то совершенно особенным. Я никогда не встречала, не
слышала, не читала о таких людях, как он. Я не в силах сделать так, чтобы вы
поняли, что он за человек — это попросту невозможно. Во-первых, потому что
вы — другие. А во-вторых, потому что нужно быть рядом с ним, видеть, как
Роберт двигается, слышать его слова и то, как он их произносит, когда
говорит о том, что его путь ведет в тупик эволюционного развития. Наверно,
мои тетради и вырезки из журналов помогут вам немного разобраться в нем, но
этого, конечно, все равно будет недостаточно.
В каком-то смысле Роберт был чужим на этой планете. Мне он всегда
казался пришельцем, который прибыл в наш мир на хвосте кометы с дальней
звезды, чьи обитатели похожи на леопардов. Он двигался, как леопард, его
тело было телом леопарда. Он соединял в себе огромную силу с теплотой и
мягкостью. А еще в нем было какое-то неясное ощущение трагичности. Роберт
чувствовал, что становится ненужным в мире компьютеров, роботов и
упорядоченной системы существования. Он воспринимал себя "как одним из
последних оставшихся на земле ковбоев" (это его собственное выражение) и
называл себя старомодным.
Впервые я увидела его, когда он остановился около нашего дома, чтобы
спросить дорогу к Розовому мосту. Вы трое были тогда на ярмарке в Иллинойсе.
Поверьте, я не бросалась в разные стороны в поисках приключений. Подобные
вещи никогда меня не интересовали. Но уже через пять секунд общения с ним я
поняла, что хочу всегда находиться рядом с ним, — правда, это было не так
сильно, по сравнению с тем, что испытала я потом, когда узнала его ближе.
И, пожалуйста, не думайте о нем, как об этаком Казанове, который в
поисках любовных авантюр забрался в деревенскую глубинку. Он совсем другой
человек. Честно говоря, Роберт был даже немного застенчив, и для продолжения
нашего знакомства моих усилий приложено не меньше, чем его. И даже гораздо
больше. Та записка, что прикреплена к браслету, написана мной. Я повесила ее
на Розовом мосту сразу после нашей первой встречи, чтобы он увидел ее утром.
Все эти годы она служила ему доказательством моего существования --
единственным, помимо фотографий. Она поддерживала в нем уверенность, что я
--не сон, что все действительно было на самом деле.
Я знаю, что для детей естественно воспринимать своих родителей своего
рода бесполыми существами. И все-таки я надеюсь, что вы не будете слишком
потрясены моим рассказом, и ваши воспоминания обо мне не будут омрачены моим
откровением.
В нашей старой кухне мы с Робертом провели много часов. Разговаривали и
танцевали при свечах. И--да-да — занимались любовью там, и в спальне, а еще
на пастбище, прямо на траве. И везде, везде, где только нам приходило в
голову. Наша любовь была невероятной, по своей силе она переступала все
пределы возможного. Наше желание было неукротимым, мы не могли оторваться
друг от друга и все эти дни занимались любовью. Когда я думаю о нем, мне
всегда приходит в голову слово "могучий". Да, именно таким он был, когда мы
встретились.
Его силу я сравниваю со стрелой. Я становилась совершенно беспомощной,
когда Роберт овладевал мной. Не слабой — зто слово не подходит к моим
ощущениям. Я просто была переполнена его абсолютной физической и
эмоциональной властью. Однажды, когда я прошептала ему об этом, он сказал:
"Я — путь, и странник в пути, и все паруса на свете".
Позже я заглянула в словарь. У слов бывает несколько значений, и он
должен был помнить об этом. Можно представить себе свободную сильную птицу,
можно — бродягу, а можно — кого-то, кто чужд всем обычаям и
порядкам.[*] По-латыни слово "перегринус" означает "странник". Но
он был все вместе — вечный странник в пути, человек, чья личность чужда
всем остальным людям и кто отвергает для себя общепринятые ценности, и
бродяга тоже. Есть в нем что-то и от сокола. Именно так лучше всего
представить, кто он такой.
Дети мои, трудно найти слова, чтобы объяснить вам мое состояние.
Поэтому я просто желаю вам, чтобы когда-нибудь вы пережили то, что
испытывала я. Хотя это вряд ли возможно. Конечно, в наши просвещенные
времена немодно говорить такие вещи, но тем не менее я глубоко убеждена, что
женщина не может обладать той особой силой, которая была у Роберта Кинкейда.
Поэтому ты, Майкл, сразу отпадаешь. Что касается Кэролш, то боюсь, что и ее
постигнет разочарование. Роберт Кшкейд был один на свете. Второго такого не
найти.
Если бы не ваш отец и не вы, я бы поехала с ним куда угодно, не
задумываясь ни на мгновение. Он ведь просил, умолял меня об этом. Но я не
могла, а он был слишком чутким, понимающим человеком, чтобы позволить себе
вмешаться в нашу жизнь.
И получился парадокс: ведь если бы не Роберт Кинкейд, я не уверена, что
осталась бы на ферме до конца моих дней. Но в эти четыре дня я прожила целую
жизнь. Благодаря ему я обрела Вселенную, он слепил из отдельных кусочков
целое — меня. Я никогда не переставала думать о нем — ни на секунду, даже
если в какие-то моменты не сознавала этого, и чувствовала его присутствие
постоянно. Роберт всегда был рядом со мной.
Но моя любовь к вам и вашему отцу никуда не исчезла. Поэтому, хотя в
отношении самой себя я, возможно, решила неверно, но, если принять во
внимание вас, мою семью, я знаю, что поступила правильно.
Но чтобы быть честной до конца, хочу сказать вам, с самого начала
Роберт понял все лучше меня. Думаю, я не могла осознать значение того, что с
нами произошло, и только со временем, постепенно я наконец поняла,
разобралась в своих чувствах. Если бы это случилось со мной в те минуты,
когда он находился рядом и просил меня уехать с ним, — говорю вам, если бы
я тогда поняла то, что открылось мне позднее, я бы скорее всего уехала с
ним.
Роберт считал, что мир стал слишком рационален и люди перестали верить
в волшебство, — а вроде бы должны. И я часто потом думала: не была ли и я
такой рациональной, когда принимала решение остаться.
Не сомневаюсь, что вы сочли мою просьбу в отношении похорон
неподобающей, вызванной, возможно, причудой выжившей из ума старухи. Но,
прочитав письмо от адвоката из Сиэтла и мои тетради, вы теперь понимаете,
чем она была вызвана. Я отдала моей семье жизнь. То, что осталось от меня,
пусть принадлежит Роберту Кинкейду.
Думаю, Ричард догадывался о чем-то. Иногда я задаю себе вопрос, а
возможно, он нашел коричневый конверт? Раньше я держала его в доме, в ящике
бюро. Когда ваш отец уже лежал в больнице в Де-Мойне, в один из последних
дней он сказал: "Франческа, я знаю, у тебя были свои мечты. Прости, что не
смог осуществить их". Это — самый щемящий момент в моей жизни.
Не хочу, однако, чтобы вы чувствовали себя виноватыми или жалели меня.
Я пишу вам письмо вовсе не с этой целью. Мне просто хочется, чтобы вы, дети,
знали, как сильно я любила Роберта Кинкейда. И прожила с этим всю свою
жизнь, день за днем, год за годом — и так же он.
Нам ниразу больше не пришлось разговаривать, но мы остались тесно
связаны друг с другом — насколько это возможно на расстоянии. Я не могу
выразить свои чувства словами. Лучше всего сказал бы об этом Роберт. Мы
прекратили существование как отдельные личности, и вместе создали что-то
новое. Так оно и есть, это правда. Но, к сожалению, оно было обречено на
скитания.
Кэролин, помнишь, как мы однажды жутко поссорились из-за моего розового
платья? Ты увидела его и захотела надеть. И сказала, что раз я никогда его
не ношу, значит, оно мне не идет. Это — то самое платье, в котором я была в
нашу первую с Робертом ночь любви. Никогда в жизни я не выглядела такой
красивой, как в тот вечер, и это платье — маленькое, глупое воспоминание о
тех днях. Вот почему я никогда больше не надевала его и не позволила тебе
его носить.
Когда Роберт уехал, я через некоторое время поняла, как, в сущности,
мало знаю о нем --я имею в виду его детство, семью. Хотя, наверно, за эти
четыре коротких дня я узнала почти все, что действительно имело значение:
Роберт был единственным ребенком в семье, родители его умерли, в детстве он
жил в маленьком городке в Огайо.
Не уверена, учился ли Роберт в колледже, и даже не знаю, окончил ли он
школу. Ум его был блестящим в каком-то первобытном, неотшлифованном, я бы
сказала, таинственном смысле. Да, вот еще одна подробность. Во время войны
он был фотокорреспондентом и участвовал в боях частей морского десанта в
Тихом океане.
Когда-то давно, еще до меня, он женился, но потом развелся. Детей у них
не было. Его жена имела какое-то отношение к музыке, по-моему, он говорил,
что она исполняла народные песни. Его долгие отлучки, когда он уезжал в
экспедицию, оказались губительными для их брака. В разрыве он обвинял себя.
Другую семью Роберт, насколько я знаю, так и не создал. И я прошу вас,
дети мои, каким бы трудным для вас это поначалу ни показалось, пусть Роберт
станет для ва
...Закладка в соц.сетях
