Жанр: Драма
Европейская новелла Возрождения
...анцузский престол; и долго не кончался большой праздник. Это
всеобщее ликование лишь разожгло в душе
матери молодого короля умысел извести его юную супругу, но исполнить задуманное
ей не удалось, поскольку тому
препятствовали телохранители молодой женщины, назначенные самим королем. Тогда,
не сумев с помощью яда добиться
желаемого и не зная, как по-другому насытить свою ненависть, какую несправедливо
питала к невестке, она тайно повелела
своим доверенным людям, для такого злодейства примеченным, послать письма ее
сыну якобы от имени тех, кого оставил он
стеречь жену, где было бы написано, что оберегаемая ими женщина
прелюбодействовала с каким-то простолюдином и что
этим проявила свое презренное происхождение, ничтожность родителей, и далее в
подобном духе. Гнусные и коварные
приспешники королевы с усердием написали все это королю, который всего чего
угодно ожидал, но не такого. И нет нужды
спрашивать, сокрушался ли он по этому поводу. С одной стороны, им владела
бескрайняя любовь к безвинной молодой
супруге, с другой же стороны, не покидало его справедливое негодование о таком
безумном поступке. Наконец он написал в
ответ, чтобы до его возвращения жену оберегали, как и прежде, поскольку он сам
желал дознаться о столь тяжком
преступлении и, если все окажется правдой, наказать ее со всей подобающей
суровостью. Но мать короля, что денно и нощно
не смыкала глаз, этот ответ перехватила и взамен написала другой, где будто бы
король распоряжался по получении письма
несчастную его супругу без промедления убить, а коли не выполнят приказ, он,
вернувшись, посчитает это величайшим
оскорблением короны. Прочли эти лютые письма достойные мужи и более, чем можно
вообразить, пришли в смятение. Не
разумея, откуда такому взяться, они стали ревностно перебирать в памяти все ее
непорочные и святейшие деяния, коим были
свидетелями, и в один голос утверждали, что столь прекрасной, столь похвальных
правил и целомудрия женщины нигде
более не сыскать; и не нашлось среди них смельчака, кто отважился бы исполнить
столь жестокий приказ. Правда, они не
показывали ей королевское письмо, но и любезное обхождение, каким обыкновенно
окружали ее, прекратили; заметив это,
прозорливая дева неоднократно терялась в догадках, но, видя, что подобное
отношение к ней продолжалось, она призвала их
к себе и смиренно молвила:
- Я по некоторым признакам догадалась, что вы немилостивы ко мне; может
статься, сама не ведая, я в чем-то не
угодила вам или даже разгневала короля, моего господина? Так сжальтесь над моими
юными годами и укажите путь, по
какому мне идти; я же буду стараться не обижать вас более.
Тут достойные мужи со слезами на глазах показали ей письма короля и умоляли
отыскать способ, дабы не запятнать им
руки свои невинной и праведной кровью и в то же время не навлечь на себя
королевский гнев. Кроткая невинная дева, с
юных лет привыкшая сносить изменчивые превратности Фортуны, решилась, не дрогнув
сердцем, встретить и этот
уготованный ей удар и без слез, без всяческих женских страхов молвила:
- Друзья мои, при мысли о том, что вы останетесь свидетелями безгрешности
моей и непорочности, радость разливается
по душе, и никакое испытание не страшно, ибо владею средством, хранящим меня от
не меньших невзгод; и, если дозволите,
оно станет оберегать меня, даже когда, изменив свой облик, я уйду так далеко
отсюда, что ни одного известия обо мне вы не
услышите и сможете всем сказать, что свершили расправу; я же, клянусь жизнью,
которую вы мне подарили, никогда этого
не забуду, удалюсь отсюда, и вы сможете жить спокойно, сохранив себя от гнева
божьего и равно от гнева господина вашего
и моего. Когда же вам угодно будет по-иному со мною обойтись, то я не
воспротивлюсь окончить дни мои, как того пожелал
мой господин, повиноваться которому до самой смерти для меня есть счастье
великое.
При этих словах не сдержали слез достойные мужи и, без труда уговорившись
поступить, как она задумала, порешили,
что один из них препроводит ее до Марселя, где она взойдет на корабль; следующей
же ночью злосчастная дева пустилась в
дальний путь, чем привела в бешенство свою жестокую свекровь, но, как вскоре
сами узнаете, ненадолго. Сколь полна
Фортуна, о прелестные дамы, превратностей, коих следует опасаться! Когда мы,
задобрив ее лестью, полагаем, что можем
мирно почивать, тут-то она и обрушивает на нас непредвиденные удары и отнюдь не
успокоение нам сулит. И вам легко
понять, каково было молодой женщине, потому что именно в то время, когда она
менее всего думала о коварстве, в надежде
стать могучей и богатейшей королевой и пребывать в величии подле мужа своего,
Фортуна бросила ее почти на самое дно
нищеты. Пришлось ей, словно скверной, дурной женщине, прикрыться жалкими
лохмотьями и, никому не известной,
влачиться по свету с младенцем в утробе и почти на сносях, хотя все это было
далеко не самым горьким в ее злоключениях!
Но господь, справедливый к деяниям смертных, уготовал ей куда более почетный
удел и не потерпел, чтобы коварство
свекрови оставалось безнаказанным. Потому король, закончив торжественный ритуал
коронации, немедля прибыл во
Вьенну, горя желанием убедиться, что недобрые известия о любимой им более самого
себя супруге окажутся ложными и
злонамеренно сочиненными (как " было на самом деле). Когда же не нашел ее и
узнал, что по его собственному приказу она
умерщвлена, такая ярость его обуяла, какой доселе никто не испытывал; а
проведав, что тому причиною мать родная,- хотя
и пытались некоторые бароны с мольбами отговорить ее от злодейства,- в страхе
укрывшаяся теперь в своем замке, пошел
на нее войной, захватил город и без пощады предал его огню и мечу, не оставив
камня на камне. Однако супругу он этим не
вернул и долго жил в непреходящей скорби и неслыханных муках, горько оплакивая
свои страшные несчастья и гибель
невинной девы, которая к тому времени сумела добраться из Марселя до Рима,
испытав на пути множество опасностей и
невзгод, и найти пристанище в монастыре святых женщин, где немного погодя
подошло время ей разрешиться от бремени;
там с их помощью она и родила на свет великолепного сына, как две капли воды
похожего на отца, и счастлива была
безмерно, ибо появился в ее плачевной юдоли верный и нежный спутник. Обратив на
него все свои помыслы, она стала
прилежно вскармливать мальчика;
и, хотя в непрестанных сомнениях и нужде нищей скиталицей обреталась, все же
с переменой судьбы не утеряла
королевского величия и не позабыла благороднейших манер, о которых чудесная
молва из монастырских стен разошлась по
всему Риму настолько, что долетела до супруги императора Генриха, только что
родившей на свет прелестного мальчика; та
распорядилась, чтобы целомудренная скиталица против воли покинула монастырь и
перебралась в императорский дом, дабы
ходить и за этим младенцем. Так воспитывались вместе оба мальчика, манерами и
достоинствами столь похожие друг на
друга, что, казалось, вышли из одного чрева; оттого бесконечно возросла любовь
Генриха и императрицы к благороднейшей
кормилице, и стали они ее не кормилицей, но желанной сестрою величать и любить с
нежностью. Тут подошел конец всем
угрызениям французского короля: господь подсказал ему, что должен он предстать
перед папой, дабы получить отпущение
грехов за содеянное над матерью. Он же, словно новоявленный Орест, чувствуя на
душе тяжесть и муки нескончаемые от
столь страшного злодеяния, отправился в сопровождении достойных и почтенных
мужей в Рим, где был достойно принят и
получил от святого отца всепрощение и полное отпущение грехов, какие помнил и не
помнил. Но прежде, чем пуститься ему
в обратный путь, Генрих устроил для него, как требовало величие обоих,
торжественный обед, за которым по воле
императора королю прислуживали два маленьких пажа. Он же не мог оторвать от них
взгляд, с каждой минутой все более
восторгаясь их благовоспитанностью и подмечая про себя манеры мальчика, который,
как ему сказывали, был сыном
кормилицы, что заодно вырастила и императорского сына. Чем с большим вниманием
он приглядывался к нему, тем более
тот ему нравился. И хотя король понимал, что негоже разлучать детей, все же,
движимый каким-то неведомым чувством,
стал просить императора отдать ему мальчика, обещая сделать его великим
человеком и держать при себе в почете и славе.
Император отвечал, что ему приятно это слышать, но он не отважится на такое без
согласия матери, с которой, однако, попробует
побеседовать и уговорить ее. И вот после званого обеда он велел кликнуть
кормилицу в свои покои и стал держать
такую речь:
- Королю Франции столь по душе пришлись манеры и похвальная
благовоспитанность вашего сына, что задумал он просить
у вас его; не откажите ему, мадонна, ибо великий король, несомненно, даст
полное благополучие сыну вашему, в чем
клятвенно вас заверяет.
Приходилось ли досточтимой молодой женщине когда-либо испытывать подобную
пронзительную боль в сердце? Не
сумев сдержать слез, она ответила:
- Мой господин, я не могу отказать королю Франции в том, о чем просит он, как
нельзя законным владельцам отказать в
их собственности: мальчика этого нет нужды уступать ему, потому как мальчик -
сын короля, рожденный мною, а я - раба
его недостойная.
На что удивленный император сказал:
- Мы так и думали, что не от мужа вы младенца понесли; значит, королю Франции
вы были подругой?
- Нет,- отвечала молодая женщина,- не подруга, но законная жена его.
И, молвив это, залилась слезами и обо всем, что с ней произошло с того самого
дня, когда очутилась она во Вьенне,
вплоть до последнего часа, ему рассказала. Рыдания подступили к горлу
императора; он и раньше кое-что слышал об этом, а
потому вполне поверил ей, пустился укорять женщину, зачем не открылась до сей
поры, и просил позволения возвратить ее
вместе с сыном супругу. На том они с императрицей и порешили. Был устроен еще
один обед в честь короля, и вновь за
столом, как и в прошлый раз, ему прислуживали два пажа. Обед тянулся долго, и
показалось императору, что настало время
утешить гостя великой новостью, какую тот менее всего ожидал. Окончив трапезу,
все перешли в покои, где находилась
молодая женщина, одетая в те самые лохмотья, в которых бежала из Франции и
которые тщательно сберегла. Тут Генрих
обратился к королю со словами:
- Монсиньор, пришло время исполнить мое обещание, и даже более того: вы
просили сына, а мы и мать вам даруем.
Правда, один человек, рассказавший мне эту историю, утверждал, что император, не
блиставший ученостью, будто бы сказал
так: даруем вам корову заодно с теленком, и что якобы при этих словах король
Франции необыкновенно разгневался;
впрочем, это не весьма достоверно.
Император продолжал:
- Ребенок этот - сын ваш урожденный, а женщина - супруга ваша, вы-то думали,
что она погибла.
Король, глядя то на одного, то на другую, вдруг узнал жену и едва не умер от
счастья; с нежностью заключив ее в
объятия, он долго не мог от изумления выговорить ни слова. Юная женщина от
избытка радости лишилась чувств, так что
императору, со стороны взиравшему на это, пришлось с помощью холодной воды
возвращать в тело покинувшую его было
душу, после чего супруги вновь с радостью бросились в объятия друг друга, и
каждому не терпелось поведать обо всех своих
злоключениях. Король повелел облечь жену в благороднейшие одежды и осыпать
великолепными драгоценностями; когда
это сделали, она такой красавицей пред всеми явилась, что по достоинству ее
великой дамой стали величать. Весть об этом
событии скоро облетела весь город, и поэты (тогда не было еще ни Виды, ни Санги
с Фламинием) воспели его в
нескончаемой славе. Через несколько дней король, будучи безмерно счастлив столь
великой находкою, вместе с королевой и
сыном отбыли во Францию, и Фортуна еще в пути уготовала им нежданную радость: не
успели они достаточно удалиться от
порта, как повстречали герцога Ланкастерского; на небольшом быстром корабле он
те же волны стремительно рассекал,
однако по приказу короля немедленно остановился и сообщил, что король Британии
переселился в мир иной, поэтому
королевство досталось теперь его дочери; он, герцог, надеялся отыскать ее в
одном монастыре среди богомольных женщин,
для чего и пустился по белу свету - разузнать, что с нею сталось, и намерен
искать до тех пор, пока не услышит о ней какоелибо
известие. При этих словах герцога глубочайший вздох вырвался из груди
королевы, и, встав, она воскликнула:
- Ах, сил моих нет! Я двенадцать лет нищей скиталась по земле, ожидая всего,
но только не этого! Теперь же, не таясь,
говорю, что я будто и не жила на свете по вине презренного отца! О, герцог, я и
есть горемычная дочь Одоарда, короля
Британского, твоя племянница; а это - король Франции, ваш родственник и мой муж,
от которого, соединившись законным
браком, произвела я на свет этого мальчика.
Какова же была радость герцога оттого, что столь нежданно нашел он
племянницу, к тому же в облике счастливой матери
очаровательного сына и супруги высочайшей персоны. И какова была радость короля,
когда вдруг услышал он о
благороднейшем происхождении супруги своей; и невозможно словами в полной мере
передать, как радовалась королева,
вновь видя перед собою герцога, своего верного друга по самому первому
несчастью, которого она уже давно мысленно
похоронила. Наконец, достойно и на славу отпраздновав встречу, они продолжали
путь, донельзя обласканные Фортуной, без
единого разлада добрались до дома, где вступили во владение всей Британией, и
жили в мире и согласии до глубокой
старости. Королю супруга принесла другого сына, которого он, почив вечным сном,
оставил наследником Британии; первый
же сделался королем Франции, и при нем англичане всякий раз на рождество
прислуживали за столом супруге французского
короля. Обычай этот несколько лет соблюдался; однако впоследствии другим,
взявшим в руки бразды власти королевской,
показалось, что он слишком оскорбляет их величие, и отменили его, из-за чего
величайшая ненависть родилась между двумя
народами и длится до сих пор. Так Фортуна, взявшись за дело куда более ретиво,
нежели Аргус с Линкеем, сумела в самые,
казалось, безысходные минуты безмерно осчастливить наших героев. А посему станем
молить господа бога, дабы и нас не
обошел он своею милостию.
ЛУИДЖИ АЛАМАННИ
(без названия)
Ее милости, великолепной синьоре, мадам Ватине Дакрара Спинола
Бьянка, дочь Тулузского графа, отвергает предложение сына графа
Барселонского, заподозрив его в скупости, которую
юноша выказал во время сватовства. Отец девушки, давший некогда торжественную
клятву своей жене, не может принудить
дочь к браку, хотя это родство примирило бы двух синьоров, долгие годы жестоко
враждовавших. Благодаря необычайному
стечению обстоятельств Бъянка становится женой юноши, которого любовь вынуждает
принять обличив торговца
драгоценностями, не ведая, кто он. Долгие и тяжелые испытания девушка переносит
с благородной стойкостью. Наконец
муж, насладившись местью за ее отказ, открывает ей свое истинное имя, и они
счастливо живут вместе долгие годы
Тщетны и пусты речи тех, великолепная синьора, кто утверждает, будто силы
природы главенствуют над силами любви.
Если бы я захотел привести все множество известных мне доводов и фактов,
опровергающих эти речи, то наскучил бы вашей
милости, а сам бы чрезвычайно утомился; вместо всего этого мне хотелось бы
показать вам пример близкий и знакомый:
себя самого.
У меня,- которого природа, эта щедрая расточительница талантов, лишила многих
своих даров,- она отняла самый
ценный дар, дар памяти, а память, когда нужно что-то забыть, спешит это сделать
побыстрее, а когда надо запомнить, то не
торопится. Однако как-то мне довелось услышать из ваших уст одну новеллу, или,
вернее сказать, историю, не только
прекрасную, но и глубоко поучительную, и она врезалась в мою душу с такой силой,
что запечатлелась в памяти навсегда. И
что было причиной сего, как не любовь, которая даровала мне вдруг, хотя я
недостоин вашей милости, не только память, но
еще множество других способностей, и будет еще долго одарять меня впредь.
Но, отложив разговор об этом до другого раза, я имею намерение написать ту
самую новеллу, повторив слово в слово все
сказанное вашей милостью, поскольку я не скуп и не завистлив и хочу поделиться с
другими своим богатством; покорнейше
прошу прощения, ежели, рассказывая о людях и событиях, мое перо позволит себе
некую вольность, которую не позволили
себе ваши уста,- стараясь ни в коей мере не смутить вашей извечной скромности.
Но моя новелла будет отличаться от
рассказа вашей милости тем же самым, чем отличается портрет от живого человека:
на портрете можно различить черты
лица, тело, руки, ноги, а в живом человеке, кроме всего вышесказанного, есть еще
душа, мимика, жесты и та естественность,
которую более всего ценили древние. Поэтому, приступая к своему делу художника,
без лишних слов начинаю рассказ.
В Лангедоке, который еще не был под эгидой Золотых лилий, жил граф Тулузский
по имени Ренато, которого все очень
любили за его добрый нрав, а особенно за его прекрасных сыновей, воспитанных
лучше, чем сам французский дофин; кроме
двух сыновей, была у него еще младшая дочь, которую все, кто знал, считали самой
красивой, умной и милой девушкой,
когда-либо встречавшейся им.
Однако небу было неугодно дать полного счастья графу: его жена, сестра
тогдашнего графа Прованса, с которой он жил
душа в душу, умерла, еще не достигнув тридцати пяти лет от роду, повергнув его и
всю страну в глубокую скорбь. Когда она
была при смерти, то призвала к себе графа, своего супруга, и, испросив у него
прощения за все обиды, которых она никогда
не причиняла, поручила ему, заливаясь горючими слезами, своих детей, особливо
дочь по имени Бьянка, добавив, что он
должен сделать ей, своей супруге, последний в жизни подарок: поклясться
бессмертием своей души, дать ей нерушимое
слово, что никогда не выдаст дочь замуж за человека, будь он хоть сам король
Франции, которого та сперва не увидит, не
узнает и не полюбит, присовокупив при этом, что для молодой девушки не может
быть ничего лучшего, как получить право
самой выбрать себе по душе супруга, с которым она должна провести всю жизнь и с
которым ее могут разлучить либо позор,
либо смерть.
Граф, услыхав скромную просьбу любимой супруги и понимая, что говорит с ней в
последний раз и в последний раз
должен оказать ей милость, клятвенно заверил ее, горько плача, что как она
желает, так оно и будет; не отходя ни на шаг от
жены и утешая ее (а утешать часто бывает труднее, чем выслушивать утешения), он,
не выпуская ее из рук своих, увидел, как
душа ее отлетела. Она была торжественно, как и подобает графине, погребена в
главном соборе Тулузы, где и теперь можно
увидеть ее гробницу.
А тем временем в Каталонии, которая не была еще владением короля Арагона и
Кастилии, жил граф Барселонский по
имени дон Феррандо, который из-за соседства земель и из-за соперничества в славе
долгое время пребывал в состоянии
войны с графом Тулузским; и между ними, то в пользу одной, то в пользу другой
стороны,- первого поддерживал король
Испании, а второго - король Франции,- происходили бесконечные, кровопролитные
битвы.
Мы часто видим, как войны между нынешними князьями, начинаясь из-за пустого
тщеславия и глупой амбиции, приводят
в конце концов к обоюдному истощению и разорению; так и эти двое, по прошествии
времени понеся взаимный урон, поняли,
что их вражда приводит только к тому, что за их счет обогащаются соседние
государства, а недруги радуются их
неудачам. И они порешили прийти к такому соглашению, которое без позора и ущерба
для обеих сторон принесло бы им
мир. И чтобы закрепить новую дружбу, они приняли следующее решение: дабы все
старые распри, которые затихли с
наступлением мира, были навеки забыты, им следует породниться,- кстати, у
Тулузского графа была дочь, а у графа
Барселонского из троих детей остался один сын. Переговоры были недолгими, быстро
сошлись насчет приданого: за
невестой давали Салсу и Перпиньян либо деньги и золото, которые ссужал граф
Прованса, разбогатевший благодаря мудрому
правлению своего министра Ромео, в залог за земли, граничащие с Арлем и
Тарасконом.
Когда покончили с этим, то осталось выяснить только одно: граф Тулузский,
памятуя о своем обещании, данном жене,
сказал, что все будет в порядке, если молодой граф понравится его дочери,
которую он поклялся выдать замуж только за
того, кто станет ей мил. Никто не придавал этим словам особого значения, ибо
никто не сомневался в благоприятном исходе
дела, поскольку, помимо высокого положения и знатного происхождения, юноша
обладал прекрасной наружностью, был до
чрезвычайности добродетелен и сверх меры наделен редкостными и блестящими
качествами, коими не мог похвастать
никакой другой,- я не говорю о принцах крови, которых раз-два и обчелся,-
знатный дворянин во всей Европе того
времени; даже не верилось, что он родился в Барселоне,- но это так, и до сих пор
о нем рассказывают чудеса, потому как ни
прежде, ни во время оно никто не мог с ним сравниться, и мало надежды на то, что
в будущем можно встретить ему
подобного.
Тем часом юношу, оставившего в ожидании предстоящей свадьбы отца и свою
страну, с большим почетом и огромной
свитой проводили в Тулузу, где он был встречен с не меньшим почетом и любовью,
как подобает встречать дорогого гостя и
любимого сына; не были забыты ни французская куртуазность, ни испанская
церемонность, которыми в то время, благодаря
близкому соседству, умели пользоваться как одна, так и другая сторона.
Когда гостю были оказаны первые почести, его повели во дворец, где
представили невесте, одетой с королевской
пышностью. Девушка, обладавшая удивительной красотой, редкостной грацией и
прекрасными манерами, приняла его так
любезно и так учтиво, что восхищение, любовь и нежность охватили молодого графа,
который прежде, зная о ней
понаслышке, стремился завладеть ею, то теперь при виде ее воспылал такой
страстью, что не хотел более медлить со
свадьбой ни минуты.
Дочь, которую отец заранее обо всем предупредил, с не меньшим интересом
разглядывала юношу, но делала это
стыдливо и исподтишка, как то велела ей женская скромность, и он своим
обхождением, приличествующим влюбленному и
знатному юноше, был приятен ее взору.
Обменявшись первыми приветствиями, все расселись за столы, ломившиеся от
разных яств и вин, какие только можно
было найти в это время года в той стране. После обильного обеда принесли в
великолепных вазах плоды гранатов, которые
принято было подавать, по местному обычаю, в конце трапезы, чтобы омыть рот от
всех запахов пищи.
Молодой граф тоже взял плод граната,- из-за этого и произошло все несчастье,-
и вдруг одно зернышко граната
нечаянно выскользнуло из его руки; юноша желая, как утверждал он сам и многие
свидетели, показать ловкость и
проворство, быстро подхватил зернышко на лету почти у самого пола и отправил его
в рот.
Невеста же,- злой рок ли тут вмешался, или сам поступок показался девушке
недостойным человека столь высокого
положения,- в душе была сильно обеспокоена и про себя подумала:
"Я часто слышала от людей, которые не станут лгать, что каталонцы самые
жадные и скаредные люди на Западе; и хотя я
увидела в нем то, что мало присуще испанцам, это ничего не значит,- ведь с
помощью хитрости можно достигнуть чего
угодно, особенно когда один человек хочет обмануть другого, а это давно в обычае
у всех каталонцев. И глуп тот, кто не
сумеет, прикрываясь некоторое время блестящими манерами и прекрасными словами,
довести свои замыслы до конца, а
затем вернуться в свое истинное состояние; но скупость, мать всех пороков,- это
я усвоила от одного своего учителя,-
имеет ту особенность, что ее не может скрыть даже самый искусный притворщик.
Щедрый человек меньше жалеет свое
добро, которое у него забирают, чем скупой, который устроен так, что ему жалко
не только своих денег, но даже денег своих
врагов. И ежели он таков (а таким я его, несомненно, считаю: коли он при этом
обилии пожалел зернышко с чужого стола, то
как же он будет трястись над своим собственным золотом), что станет со мною?
Может ли быть большее несчастье для
девушки благородной и щедрой души, чем выйти замуж за богатого и алчного
человека? Ей самой это принесет только горе
и страдание, а для других послужит забавой и поводом для насмешек. Пусть боги
избавят меня от этого, и лучше я буду до
конца дней своих, до самой старости жить так, как я жила до сих пор, чем
пребывать с ним в постоянной скорби и раскаянии,
расплачиваясь за свой слабый ум; и пусть мой старый отец говорит что угодно, но
я прекрасно знаю одно: безумен тот, кто,
уступая просьбам других, вредит самому себе". Так обо всем подумав про себя, она
на том и порешила.
Когда пир закончился, граф Тулузский, с любезного разрешения каталонца, взял
дочь за руку и отвел в ее покои; тут он с
отеческой заботливостью спросил о ее воле, и она чистосердечно призналась, что
скорее останется на всю жизнь одна, чем
станет жить с человеком чуждых ей взглядов. Услыхав подобные слова, отец,
который был хорошего мнения о молодом
человеке, сильно огорчился, размышляя про себя, что дело, которое было задумано
ради мира и во благо всей страны, может
обернуться взаимным истреблением и нескончаемой войною между соседями. Спросив у
дочери о причине отказа и узнав ее,
он начал громко смеяться, поскольку она показалась ему пустячной, и стал
пытаться переубедить дочь, но все усилия его
были тщетны, так как она твердо стояла на своем, говоря, что ежели он нарушит
слово, данное ее матери, и выдаст ее замуж
насильно, то она наложит на себя руки, расстанется с жизнью и тем самым избежит
несчастной участи. Старый граф, памятуя
о своем обещании покойной жене и тронутый жалостью к дочери, произнес, чуть не
плача, следующие слова: "Если он тебе
не по душе, то делать нечего; раз ты этого не хочешь, неволить тебя я
...Закладка в соц.сетях
