Жанр: Драма
Судьба всегда в бегах
...ретили нас на вокзале.
Но, как выражался классик, прахом идут надежды мышей и людей, ну или типа того,
потому что нашим планам не суждено было сбыться. Люблю наведываться в Ньюкасл,
там себя чувствуешь королем. Этакая чертова даль и глушь. Давайте честно
признаем, тамошние козлы больше похожи на шотландцев, чем на чистокровных
англичан, нечесаные, некультурные. У города такой видок, что мороз по коже. Дома
лепятся по мрачному холму, мосты какие-то уродские через мутную реку перекинуты.
Народец там типично северный, кряжистый, ссальник на пивоварне не дотумкают
оборудовать, зато изгородь на колья разбирают шустро и шерудят этими кольями
смачно, если до драки доходит. Обычно, прежде чем уроешь такого раздолбая,
взмокнешь весь. Я-то, конечно, не мандражирую, урывал ведь их, и не раз, а от
мороза по коже выпивка хорошо помогает, но запала у меня нет никакого. Хочу к
ней обратно, обратно в остофигевший Лонд. На дискотеку какую-нибудь или даже под
рейв, экса наглотаться. Только мы с ней, только мы вдвоем.
Тем временем мы уже чапаем к вокзалу. На Кингс-кросс в поезд сели двое легавых,
однако в Дареме сошли. Я догадался, что они радируют в Ньюкасл, и приготовился
упасть в объятия местной полиции. Но поезд остановился, а вокзал был практически
пуст.
- Не видать мусоров! Где эти херовы полицейские? - взвыл Бэл.
- Что ж здесь такое творится? - поинтересовался Ригси.
Но я уже кое-что услышал. Далекое шарканье подошв, потом крики. Ага, вот и они,
заполоняют вестибюль, некоторые - с бейсбольными битами.
- ОНИ СТАКНУЛИСЬ, ЕШЬ-ТО! - заорал я. - ТАЙНСАЙДСКИЕ УБЛЮДКИ И СТОЛИЧНЫЕ МУСОРА!
МЫ УГОДИЛИ В ЗАСАДУ!
- НЕ ОТСТУПАТЬ! ЩА ВЛОМИМ ЭТИМ СУКАМ! - подхватил Бэл, и мы начали вламывать.
Мне крепко саданули поперек спины, но я еще трепыхался, я пер в самую их гущу.
Стало весело. Я выкинул из головы все на свете. Тяжесть улетучилась, теперь
имели значение только удары тел о тела. Я ловил кайф. Так вот ради чего все. А
я-то и позабыл, что значит "правильно". Тут я поскользнулся на кафельном полу и
упал. На меня наступали сапогами, но я даже не уворачивался, просто корчился от
боли, и вился ужом, и лягался. Я умудрился встать, потому что Ригси в одиночку
поднял переносной барьер и оттеснил их. Я схватил за шкирку какого-то козла с
рекламой кока-колы на майке, держал и бил в лицо, держал и бил. У него из
кармана выпал резиновый жгут, и я вдруг понял, что он просто несчастный сопливый
героинщик, который угодил в эту заваруху со страшного бодуна.
Внезапно появились мусора, и все, как по команде, драпанули в разные стороны. На
улице ко мне подвалил один хмырь с синяком на скуле.
- Ах ты гребаный кокни, - сказал он с тайнсайдским выговором, но посмеиваясь при
этом. - Слышь, отличная вышла махаловка, - добавил он.
- Ага, круто было, - согласился я.
- Ладно, мужик, я еще слишком эксанутый, чтоб нюни-то распускать, - улыбнулся
он.
- Ну ясно, - кивнул я. Он выставил большие пальцы вверх и сказал: - До встречи,
мужик.
- Наверняка встретимся, тайнсайдец, - расхохотался я, и каждый из нас пошел
своей дорогой. Я лично направился к пабу, где мы уславливались встретиться. На
меня вырулили еще два тайнсайдца, но я даже кулака не смог сжать, настолько
выложился.
- Ты, мля, уэст-хэмский? - спросил один из них.
- Аэ отлепиэсь, яа за Шоэтландию боалею, - пробурчал я с фальшивым акцентом.
- Хорошо, парень, извини, - сказал он.
Я и с ними разошелся и наконец попал в кабак. Там уже ждали Ригси и еще кое-кто
из наших, так что мы потащились к стадиону и сели на трибуну прямо перед носом у
тайнсайдских. Я решил было выдрючиться, просто из чистого интереса, но Ригси
заприметил мусора в штатском, который глаз с нас не спускал. Первый тайм мы
высидели, но скука была смертная, и, дождавшись перерыва, мы вернулись в паб.
Прежде чем выйти оттуда, я отвесил по плюхе парочке придурков бильярдистов, мы
побили кружки и перевернули несколько столиков.
На улице мы увидели, что матч закончился, основной состав конторы шагает к
вокзалу под полицейским эскортом, а свора тайнсайдцев улюлюкает вслед. Мусора
вели себя тихо, среди них теперь были и конные, и на машинах. Рыпаться нам было
не с руки, но меня радовало, что я залезаю в поезд и возвращаюсь к Саманте. Бэла
переполняла гордость за контору.
- Эти суки прекрасно поняли, чего мы с вами стоим! - воскликнул он. Ни
илфордские, ни грейсские, ни ист-хэмские ему не возразили. Я попросил у Ригси
таблетку экса и сошел где-то в районе Донкастера.
Шеффилдская сталь
Я обнаружил чертова хмыря. Стерджесса. Хмыря, что должен умереть за то зло,
которое причинил моей Саманте. Я тебя зацапал, хмырь.
Хмырь тормозит на Пиккадилли-серкус, там в машину заскакивает его молодой
крендель, они едут по объезду и поворачивают к Дилли, забирая вправо, чтобы
обогнуть Гайд-парк. Я на стреме. Машина останавливается у Серпантина. В темноте
обзор минимальный, но я догадываюсь, что творит голубой в салоне, я же не дурак.
Примерно через полчаса машина трогается с места. Они направляются обратно к
Пиккадилли-серкус, где молодая подстилка и выныривает. Я в состоянии держать
пидора. в поле зрения еще милю, не больше. Я делаю неполный круг и нахожу
мальчика на том же месте, а Стерджесс смылся. Приваливаю к голубому всем крылом,
как к стоянке.
- Тебя подвезти? - спрашиваю.
- Да, пожалуйста, - отвечает с северным выговором, но не с настоящим северным,
не так, как звучит речь обыкновенного северного подростка.
- Как насчет позабавиться по дороге, ласточка? - спрашиваю я, пока он залезает в
машину.
Его повадка вызывает у меня черные мысли. Если думать в этом направлении,
потемнеет в голове. Он опасливо оглядывает меня девичьими глазами с поволокой.
- Двадцать, до Гайд-парка, туда и обратно.
- Лады, - говорю я, включая зажигание.
- Именно до этого места, - просит он.
- Да, хорошо, не волнуйся, - говорю я ему.
Врубаю стерео. "Эй-би-си", "Любовный словарь", мой самый обожаемый альбом всех
времен и народов. Величайший альбом из всех когда-либо записанных, и не спорьте.
Мы углубляемся в парк, и я подруливаю к той самой точке, где этого раздолбая
имел Стерджесс.
- А, вы не в первый раз, - улыбается он. - Смешно, вас не принять за профа, вы
слишком молоды. Мне по душе, что вы молоды, - лепечет он.
- Да и мне по душе, приятель, да и мне по душе. Так откуда ты вообще-то родом,
а?
- Из Шеффилда, - говорит он.
Трогаю пальцем шрам на подбородке. Я заработал эту рану в Шеффилде два года
назад. Бремелл-лейн, победа, цепь с велосипеда. Я, оказывается, поэт, вот за
собой не замечал-то. Те хмыри из "Юнайтед" оказались ничего, не промах. А шоблу
из "Венсдей" никогда не уважал: паникеры занюханные.
- Ты Сова или Бритва?
- Кто-кто? - шепчет он.
- Футбол, впитываешь? Ты болел за "Венсдей" или за "Юнайтед"?
- У меня к футболу никогда душа не лежала, - говорит он.
- А вот эта группа, "Эй-би-си", они все из Шеффилда. Помнишь того раздолбая в
золоченом костюме. Это он поет на стереозаписи "Покажи мне".
Пускаю маленького хренососа к себе в ширинку. Сижу, щурюсь, глядя вниз, ему в
затылок, в коротко стриженный голубой затылок. Никакого эффекта. Он прерывается
и на секунду вскидывает глаза.
- Не тревожьтесь, - говорит он, - это со всеми бывает.
- Да я и не тревожусь, сладенький, - улыбаюсь я и вручаю ему двадцатку хотя бы
за старания.
Этот хмырь из "Эй-би-си" все тянет свое "Покажи мне". А ты мне, ешь-то, что
покажешь, мавдюк?
- Знаешь, - говорит, - а я было подумал, ты мусор.
- Ха-ха-ха... нет, золотой, я не мусор. Мусора для тебя, конечно, неподходящая
компания, зато я компания просто кошмарная.
Он глядит как ушибленный. Пробует улыбнуться, но страх сковывает его
педерастическую морду еще до того, как я хватаю его за костлявый загривок и
размазываю его загодя оплаченную харю по приборной доске. Она сразу кровит,
заливает кровью все, ешь-то, циферблаты. Я херачу его еще раз, и еще, и еще.
- НУ ТЫ,ДОЛБАНЫЙ ПИДАРАС! Я ТЕБЕ ЩА ВСЕ ЗУБЫ ВЫБЬЮ! Я ЩА ТВОЮ СОСАЛКУ РАСЧЕШУ,
КАК КОШЕЧКУ У ГЛАДЕНЬКОЙ ДЕВОЧКИ. А ПОТОМ ТЫ МНЕ, ЕШЬ-ТО, КАК ПОЛОЖЕНО ОТСОСЕШЬ!
Я видел его лицо. Хмырь из "Милуолла". Лайонси. Лайонси Лев - его кличка. Скоро
он опять нарисуется. Я урываю его педерастическую морду вниз, и он орет, я ее
поднимаю, и он ноет:
- Пожалста... я еще жить хочу... я еще жить хочу...
На сей раз я был крут. Я вцепился в его череп и хреначил, и хреначил, и он стал
блеять и блевать, его кровь и рвота текли по моим яйцам и бедрам... ДАВАЙ, ПИЗДА,
ПОКАЖИ МНЕ!...гораздо больше крови, чем когда я вставлял Вше во время месячных... но
я теперь в кайфе, и все, что вижу, - лицо Саманты, когда размазываю голубого по
доске... как это тебе, девочка, как это тебе, думаю я, но я же, черт, стравливаю в
рот этому кровящему уроду, этой твари...
- ООООЙ, НУ ТЫ ХРЕНОВ, МАЛЕНЬКИЙ ПИДОР!
Потом я задираю ему голову и смотрю, как гной, блевота, сперма выцеживаются из
его разодранных щек. Убить мало. За то, что он со мной сотворил, убить его мало.
- Сейчас разучим с тобой песенку, - говорю я ему, включая стереосистему. -
Договорились? Голос у тебя не оперный, бряклая ты йоркширская запеканка, но коль
ты не потрудишься, оторву тебе яйца и заставлю проглотить, ясно?
Кивает, хренов ранний пидорок.
- Я всю жизнь пускаю пузыри... ПОЙ, СУКА!
Он что-то мямлит измочаленным ртом.
- Пузыри на небосклон-н-н... они летают высоко, а рай все так же далеко, и, как
мой сон, плывут легко... ПОЙ! судьба всегда в бегах, я всюду по-ис-кал, и я всю
жизнь пускаю пузыри, пузыри на небосс...ЮНАЙТЕД!
Я и вправду выкрикнул "Юнайтед!", вмазывая кулаком в его несчастную физиономию.
Потом открыл дверцу и вышвырнул его обратно в парк.
- Уфигачивай, ты, малолетний недорезанный ублюдок! -закричал я в спину ему,
лежащему, будто отмучившемуся. Отъехал и вернулся на то же место. Будто я сбил
его, честное слово. Он же в этом деле никто, подвернулся просто.
- Эй, пидарас, расскажи своему дряхлому дружочку, что он будет следующим! У
Саманты нет рук, нет мамы-папы, нет дома родного, и все из-за какого-то старого
педераста. Ну лады, я это дело поправлю, или я не Дейв Торнтон.
Я вернулся к себе и услышал сообщение на своем хреновом автоответчике. Это
оказалась моя мамаша, которая мне никогда не звонит. Голос у нее был и впрямь
вздрюченный: "Навести меня немедля, сынок. Случилось нечто ужасное. Позвони
сразу же". Матушка моя; никому не кидала подлянок, ни разу в жизни, и что
отхватила взамен? Да ничего, вот и все дела. С другой стороны - пидор, который
уродовал детей во чреве, такой, ешь-то, расклад. Когда я смекаю, что может
стрястись с моей мамой, я думаю про старого кренделя, про пьяного раздолбая.
Коли он обидел маму, коль он хоть пальцем тронул мою старую мать...
Лондон, 1991
Три года. Прошло три года, и вот он наконец приезжает. По телефону они, понятно,
говорили, но теперь ей предстояло увидеть Андреаса, увидеть наяву. В последний
раз они были вдвоем во время уик-энда, их единственного уик-энда за пять лет
знакомства. Тот уик-энд случился после Берлина, где они вместе расчленили
ребенка Эммерихов. Что-то в ней тогда щелкнуло, он в очередной раз съязвил, и
центры, сдерживающие ее жестокость, отказали. Она бы все что угодно сделала ради
него. Она и сделала. Детская кровь, терпкое вино их черного причастия.
Самое забавное, что сперва она хотела оставить ребенка себе. А что, живет в
Берлине молодая пара, родители теназадриновые, малыш полноценный. Жаркими
летними днями она гуляла бы в Тиргартене вместе с другими мамашами. Но он
собирался принести ребенка в жертву, на алтарь ее преданности их общей цели.
Когда она убила мальчика, вместе с ним умерла и какая-то часть ее самой.
Рассматривая его маленький, искореженный, безрукий трупик, она осознала, что и
ее жизнь достойно завершена. Интересно, начиналась ли эта самая жизнь вообще?
Она попыталась припомнить моменты, когда была по-настоящему счастлива; нет,
какое там счастье, разве лишь смехотворно малюсенькие островки покоя среди
океана пытки. Надежды на счастье не было, была лишь возможность или
невозможность окончательной расплаты. Андреас твердил: ты должна переступить
через себя, через свое эго. Солдаты перемен не могут быть счастливы.
Лучшую часть тех двух лет, что они провели вместе, Саманта находилась в некоем
ступоре, практически в коме. Выйдя из этого транса, она обнаружила, что больше
не любит Андреаса. Хуже того, она обнаружила, что вообще никого не способна
полюбить. Теперь она ждала Андреаса после трех лет разлуки, и единственным, кто
занимал ее мысли, был Брюс Стерджесс.
Наконец Стерджесс нашелся. Он принадлежит ей. Андреас, холодно рассчитала она,
ей теперь чужой. Ей нужен только Стерджесс. Последний из оставшихся.
С тем, другим, в валлийском коттедже, прошло как по маслу. Он был беззащитен.
Они вели его от веранды деревенского бара. Перед тем как залезть в окно его
дома, она думала, внутри ей будет страшно. Нет, ни капли. После германской
истории - ни капли.
Андреас стоял на пороге. Она бесстрастно отметила, что его волосы поредели, но
на щеках сохранялся юношеский румянец. На носу у него были очки в стальной
оправе.
- Саманта, - он поцеловал ее в щеку. Она закаменела.
- Привет, - сказала она.
- Чего грустим? - улыбнулся он.
Она окинула его взглядом.
- Я не грущу, - сказала она, - просто устала. - И, без горечи: - Знаешь, ты
навредил мне больше, чем все теназадринщики, вместе взятые. Но я тебя в этом не
обвиняю. Так и должно было быть. Таково мое отношение к жизни, мой характер.
Кто-то умеет отмахиваться от боли, я - нет. Мне нужен Стерджесс. После него я
хоть как-то примирюсь с собой.
- Примирение невозможно до тех пор, пока экономическая система, основанная на
эксплуатации...
- Нет, - она махнула ему, чтоб он замолчал. - Я не возьму на себя такую
ответственность, Андреас. По отношению к системе я ничего не чувствую и не могу
ее ненавидеть. Людей ненавидеть могу; но поднять свою ненависть на такой уровень
абстракции, чтоб она касалась системы в целом, - нет.
- Именно поэтому ты и продолжаешь прислуживать этой самой системе.
- Не будем спорить. Я знаю, зачем ты приехал. Держись от Стерджесса подальше. Он
мой.
- Боюсь, велик риск того...
- Пусть мой выстрел будет первым.
- Как угодно, - Андреас возвел глаза к небу. - Но сегодня я пришел, чтобы
поговорить о любви. Утром все спланируем, а сейчас займемся любовью, да?
- Никакой любви нет, Андреас, проваливай.
- Печально, - улыбнулся он. - Но ничего! Тогда вместо любви напьемся пива.
Может, в клуб сходим, да? Я пока слабо ориентируюсь во всяких кислотных местах,
совсем не разбираюсь в техно... Я, конечно, пробовал экстази, но только дома, с
Марлен, чтоб как следует налюбиться... или вылюбиться...
Услышав женское имя, она вздрогнула: неужели вправду? Да, вправду, он показал ей
фотографию женщины и двоих детей, одного лет трех и одного грудного. От их лиц
веяло идиллическим спокойствием. Саманта уставилась на фото, Саманта прочла
любовь и отцовскую гордость в глазах Андреаса. Любопытно, что за рожу скривил ее
родной папочка, увидев ее в первый раз.
- Никакого примирения с собой до полного уничтожения системы, ага? - сухо
рассмеялась она. Это был хриплый высокомерный смешок, и Андреасу от него,
похоже, стало не по себе. Она презрительно улыбнулась. Она впервые видела его
растерянным, и ей было приятно, что причина этой растерянности - она.
- Какие же у них хрупкие ручки... - продолжала она, опьяненная сознанием своей
власти над ним.
Он выхватил у нее фотографию. И прорычал:
- Я где сейчас, там или здесь? Я что, наслаждаюсь миром и спокойствием? Нет.
Здесь Стерджесс, и я здесь, Саманта. Кусок меня всегда здесь, всегда там, где
он. Видишь, и я не умею отмахиваться от боли. Хочешь размяться?
Первая, кто нарисовалась, когда я приехал к мамаше, была Вша.
- Чего она тут забыла? - спрашиваю.
- Закрой рот, Дэвид! Она, слава те господи, мать твоего ребенка, - говорит
старушка.
- Что случилось? Где Гэл?
- Его забрали в больницу, - говорит Вша, с сигаретой в руке, пропуская, ешь-то,
копоть через ноздри. - Менингит. Он выздоровеет, Дейв, врач сказал, правда,
мама?
Фигова Вша, называет мою старуху мамой, точно породнилась с ней.
- Нда, мы уж передергались, но он выздоровеет.
- Чуть с ума не сошли, - говорит Вша.
Приступаю к этой долбаной корове: - Куда его повезли?
- В восьмую градскую...
- Если с ним что-нибудь случится, ты будешь виновата! - режу я, хватаю со
столика ее сумочку и перерываю потроха. - Вот у тебя что! Твое хреново курево в
его несчастных легких каждый день по полной! - Сминаю пачку сигарет. - Еще
увижу, что ты куришь рядом с моим сыном, ты у меня так же скукожишься! Вали
отседова! Нечего тебе тут ловить! И не прикапывайся больше ко мне, поняла?
Я уже, ешь-то, в дверях, мамаша вопит, чтоб я вернулся, однако хренушки. Мчусь в
больницу, вся душа переворачивается. Траханая Вша уложила его на койку как раз
тогда, когда у меня образовались неотложные дела. Я приезжаю, пацан спит. Похож
на ангелочка. Мне говорят, он выздоровеет. Мне надо ехать. У меня встреча.
Когда я прибываю, ешь-то, на место, я уже на приличном взводе. Я за ними следил,
видел, как они входят и выходят, но теперь мне надо впервые войти туда самому.
Меня от этого подташнивает. По дороге ко мне уже прикопался какой-то пидор,
возвел очи горе и вякнул нечто о свидании в сортире. Я подробно объяснил, куда
ему идти. У меня особый интерес, сидит в баре. Его просто вычислить: он тут
самый старый. Присаживаюсь рядом с ним.
- Двойной бренди, - заказывает он бармену.
- У вас, должен заметить, весьма необычный выговор, - подкидываю я ему.
Он оборачивается и глядит на меня взглядом типичного пидора: губы раскатанные,
гнутые, глаза мертвые, бабские. Меня попросту передергивает, когда он так вот
оглядывает меня с головы до ног, словно я, ешь-то, кусок говядины.
- Давай обо мне не будем. Давай о тебе. Выпьешь?
- Да, само собой. Виски, пожалуйста.
- Наверно, я должен поинтересоваться, часто ли ты сюда захаживаешь и тому
подобными условностями, - улыбается он. Чертов старый помоечный крендель.
- Я первый раз, - говорю. - По правде-то, мне давно сюда хотелось... то есть
извиняюсь, конечно, что я с вами так напрямик, но я подумал, что раз вы, ну, что
ли, в летах, вы меня лучше поймете. У меня жена и ребенок, и я не желал бы, чтоб
они узнали, что я сюда пришел... что я хожу в такие места... Я хочу сказать...
Он взмахивает иссохшей, наманикюренной рукой, чтобы я умолк: - По-моему, с нами
произошло то, что наши друзья экономисты называют случайным совпадением
интересов.
- По-вашему, что?
- По-моему, нам обоим надо слегка размяться, но тайно, блюдя благоразумие.
Ага... благоразумие. Этого я и ждал. Слегка размяться, да. Этого я и хотел бы.
- Давай уйдем из этого притона, - предлагает он. - У меня тут голова начинает
раскалываться.
Я б объяснил ему, что надо прекратить педриться на старости лет, и с головой
будет все в порядке, но придержал язык, и мы ушли. Саманта ждет в мастерских, я
дал ей ключи. На миг я подумал, что этой швали, этим занюханным панталонам не
место на ист-эндском гаражном дворе, но окунуть уже загодя прокаженного пижона в
дерьмо - отличное развлечение. Ладно, сейчас увидим, как он запоет.
Мы сели в мою тачку, и, пока молча ехали, я разглядывал в зеркальце его
морщинистое, черепашье лицо; он напомнил мне подлую Нервную Черепаху из
комиксов; я размышлял о том, как Саманта мною крутит, и я дергаюсь, как
безвольный, ешь-то, пентюх, но плевать, потому что, если любишь, как я ее люблю,
все сделаешь, всякую мутоту сделаешь, и это будет правильно, ешь-то, и пусть
потом разбираются в раю, пусть там отцеживают злые и больные сердца...
Мехмастерские
Я настроил стерео на "Эй-би-си", и только что поехала "Моя душа", песня, которая
ввергает меня в тоску, когда я примеряю ее к обстоятельствам личной жизни. Я
чуть не зарыдал, как девица, как раздолбанное школьное пианино, потому что педик
спросил:
- Все как надо?
Мы припарковались к дверям. Я заглушил мотор.
- Да... то есть... ты ведь уже крутишься в этом деле, друг. Мне попросту неловко
как-то. Ну, потому, что мы с тобой собираемся заняться этим самым, но это ж не
значит, что мы разлюбили своих близких, верно же...
Гнилая груша похлопывает меня по плечу.
- Не волнуйся. Ты слишком нервничаешь. Ну же, - говорит он, выходя из машины, -
мы зашли уже слишком далеко, чтобы останавливаться.
Он прав, это точно. Выхожу и направляюсь к двери. Высвобождаю замок, распахиваю.
И прикрываю дверь снова, когда зигзагами провожаю его к гаражу. Саманта включает
свет, я обхватываю морщинистую шею Нервной Черепахи сгибом локтя и хреначу этому
чудищу кулаком по зубам. Поцелуй из Глазго, как старик это называет. Притискиваю
его к полу и бью изо всех сил по яйцам. Саманта тут как тут, она словно
вытанцовывает ритуальные па, и ее плавники колотятся, как в игровом автомате, и
она похожа на ребенка, и она говорит:
- Ты поймал его, Дейв. Ты поймал этого ублюдка. Он наш! - Она бьет задыхающуюся
падаль носком туфли в живот. - Стерджесс! Ты обвиняешься в медицинских
преступлениях! И ты еще, бля, попробуй не признать себя виновным! - кричит она,
нависая над ним.
- Кто вы такие... Я вам заплачу... Я дам вам, сколько вы хотите, - стонет поруганный
монстр.
Она смотрит на него как на сумасшедшего.
- ДЕЕЕЕЕНЬГИ, - орет она, - НЕ НУЖНЫ МНЕ ТВОИ ЕБАНЫЕ ДЕНЬГИ... на что б я дела
твои ебаные деньги! Я тебя хочу! Ты для меня важнее, чем все денежки в мире! И
хоть бы кто тебе, паскуда, такое признание в жизни сделал!
Я вешаю на цепь замок, потом обхожу вокруг и припираю дверь офиса. Саманта все
еще измывается над пидером, который просит пощады, словно большая девочка. Она
мне кивает, и я хватаю пидора за шкирку и распяливаю его на слесарном столе. Из
его слабой глотки капают кровь и сопли, и он плачет, словно младенец, даже не
умеет принять воздаяние по-мужски. Чего, собственно, и ждать-то от
провинциального сутенера. Я распластываю его на широком столе ничком. Я вижу,
как в его глазах всплывает некое непонятное обещание, точно этот подонок и
впрямь вообразил, что я дам его жопе шанс... словно мы добивались именно его жопы.
Я приматываю его запястья к ножкам стола электропроводом, а Саманта на
столешнице, уже на его ногах, придерживает их, пока я не прикручу.
Я налаживаю бензопилу, и тут этот Стерджесс начинает орать, но я слышу и другое,
например стук в ворота. Чертовы мусора, похоже, у них полные обоймы. Саманта
кричит:
- Держи их на расстоянии, держи их, бля, на расстоянии, - она пробует пристроить
пилу на упор между собой и Стерджессом, который вертится, как угорь,
выкручиваясь из моих завязок.
Замок и цепь удержат ворота ненадолго. Я даже не знаю, что б сделать, и вдруг
вижу громадное алюминиевое ушко, толстенное, но без засову. Я сую туда запястье,
сую запястье туда, где должен быть засов. Какой-то мусор гавкает в мегафон, но я
не понимаю, что он говорит, потому что у меня в голове на всю катушку играет
"Отрави стрелу". Коль уж она разбила мою жизнь, как ей сказать: давай, мол,
отвяжись...
А Саманта до него добралась, я слышу, как гундосит пила, и уровень боли в моей
руке повышается до непотребного; эта рука после того, что с ней произошло, уже
не вырубит Лайонси из "Милуолла", да это никого и не колышет, и я кричу Саманте
поверх шума:
- Доберись до придурка, Сэм! Давай, девочка! Доберись до него!
Зуд пилы меняется, когда та входит в мясо этого педика, как раз под плечом, и
кровь хлещет и пятнает пол гаража. Какой же срач мы оставим в наследство бедному
старине Бэлу, он-то нас не похвалит, веселей думать о Бэле, потому что пила
вгрызается в мясо Стерджесса и уже допилилась до кости. Саманта раскачивается на
бедрах с пилой в плавниках, отпиливает, направляя полотно ногами, части, которые
служили придурку верой и правдой... боже, у нее такая физиономия, словно я ей
вставляю, и вдруг я слышу другой, шрапнельный крик, на этот раз кричу я, это моя
рука, и я вырубаюсь, однако перед тем ловлю Самантин взгляд, когда я на нее
рушусь, а она выкрикивает что-то, чего я уже не слышу, но впитываю, о чем это, у
нее на изломе губ написано о чем. Она вся обмазана его кровью, которая
изливается отовсюду, отовсюду, но она улыбается, точно маленькая пацанка,
вокшающаяся в грязи, но она говорит мне: люблю тебя... и я еще повторяю это и
плыву в темноту, и это лучшее в жизни чувство... судьба всегда в бегах... но я ее
поймал, потому как я люблю ее и помог ей... я всюду по-исс-кал... Мусора могут
творить что им заблагорассудится, все уже кончено, однако мне-то по хрену... Я всю
жизнь пускаю пузыри,
пузыри
на небоскл
От переводчика
Иногда мне казалось, что текст, над которым я работаю, - грубая агитка, иногда -
что высокая проза с обилием лейтмотивов, обертонов и ювелирно выстроенным
сюжетом. Но и в те и в другие моменты перехватывало горло: а ну как передо мной
точный, на ближайшие пятнадцать лет, прогноз судьбы того поколения российских
13-16-летних, что сейчас читают журнал "ОМ", ночи напролет тащатся под рейв в
экс-дансингах и мне лично представляются прилетевшими с другой, абсолютно не
гуманоидной планеты? Надеюсь, не прогноз - тем паче что сам препарат экстази в
повести, по-видимому, символизирует светлый, не экстремистский, антисиловой
вариант пути.
Во всяком случае, говорить они будут явно не так, как Дейв Торнтон; у них пока
вообще нет специфической речевой манеры, отличавшей, к примеру, наших хиппи
(если не считать манерой тупой, дебильный, неизобретательный мат). Разве что
словечко "конь" ("девушка"; очевидно, от английского cunt или французского con)
в переводе - сознательная мета их лексикона.
Зато у писателя Ирвина Уэлша особая повествовательная манера есть. Если помните,
в одном из эпизодов фильма "Трейнспоттинг", поставленного по его роману и
изначально адресованного английскому зрителю, речь героев сопровождается
английскими же (!) субтитрами. Носители языка гово
Закладка в соц.сетях
