Жанр: Драма
На игле
...лли, это её доконает. Не забывай, где ты
находишься, мать твою.
Кенни был прав, хотя, честно говоря, он был порядочной скотиной, но лучше уж
всем поддакивать, чем быть мыловаром. В конце концов, мне приходилось выбирать
между двумя партиями: поддакивающими папистскими ублюдками со стороны матери и
оранжевыми мыловарами со стороны отца.
Я глотнул виски, наслаждась его мерзким вкусом, обжигающим глотку и грудь, и
поморщился от тошноты, когда оно дошло до желудка. Я направился в туалет.
Оттуда вышла Шерон, Биллина чувиха. Я преградил ей дорогу. Мы с Шерон
обменялись, может быть, парой-тройкой фраз за всю жизнь. Она была пьяная и слабо
соображала, её лицо покраснело и распухло от алкоголя и беременности.
- Стой, Шерон. Нам надо кой о чём поговорить, это самое. Тут нас никто не
услышит, - я завёл её в туалет и закрыл за собой дверь.
Я начал её лапать и одновременно пиздеть о том, что сейчас нам надо держаться
друг за друга. Я ощупывал её живот и продолжал грузить об огромной
ответственности, которую я испытываю по отношению к своей нерождённой племяннице
или племяннику. Мы стали лизаться, я опустил руку и сквозь хлопчатобумажное
платье для беременных нащупал её трусы. Вскоре я уже гладил ей пизду, а она
вытащила мой хуй из штанов. Я тележил о том, что всегда восхищался ею как
человеком и как женщиной, о чём можно было и не говорить, потому что она и так
уже встала на колени, но мне всё равно было приятно об этом сказать. Она взяла в
рот мой поршень, и он быстро напрягся. Отсасывает она классно, спору нет. Я
представил, как она делала это моему брату, и мне стало интересно, что осталось
от его хуя после взрыва.
"Если б только Билли мог нас сейчас видеть", - подумал я с удивительным
почтением к покойному. Я надеялся, что он нас видит. Это была моя первая добрая
мысль о брате. Я почувствовал, что вот-вот кончу и вытащил, а потом поставил
Шерон раком. Я задрал ей подол и снял с неё трусы. Её тяжёлое пузо повисло над
полом. Сначала я попробовал засунуть ей в сраку, но она оказалась слишком тугой
и головке было больно.
- Не туда, не туда, - сказала она, и я перестал возиться и кончил, а потом залез
пальцами к ней в пизду. От неё сильно пахло плющом. А мой хуй ужасно вонял, и на
головке виднелись пятна смегмы. Я никогда особо не увлекался личной гигиеной;
вернее, не я, а мыловар, или торчок, сидящий во мне.
Я пошёл навстречу пожеланиям Шерон и начал ебать её в пизду. Как говорится, хуй
болтался, будто сосиска в колодце, но я приноровился, а она сжалась. Я думал о
том, что она на сносях, а я глубоко проникаю в неё, и представлял себе, что
попадаю прямо в рот зародышу. Такой вот прикол: ебля и минет одновременно. Мне
стало не по себе. Говорят, что ебля полезна для нерождённого младенца, улучшает
кровообращение, и всё такое. Но сейчас меня меньше всего волновало здоровье
бэбика.
Стук в дверь, за ним гнусавый голос Эффи:
- Чем вы там занимаетесь?
- Всё нормально, Шерон стало плохо. Она немного перебрала, - простонал я.
- Ты за ней поухаживаешь, племяш?
- Угу... поухаживаю... - ответил я, задыхаясь. Стоны Шерон становились всё громче.
- Ну, хорошо.
Я обвафлился и вытащил. Нежно перевернул её навзничь и вытащил из-под платья её
огромные, налитые молоком дойки. Я зарылся в них, как младенец. Она начала
гладить меня по голове. Мне было так хорошо, так спокойно на душе.
- Пиздато было, - вздохнул я удовлетворённо.
- Мы будем теперь встречаться? - спросила она. - А? - В её голосе звучали
отчаяние и мольба. Ох, и сучка.
Я сел и поцеловал её в щёку; её лицо было похоже на раздувшийся, перезрелый
плод. Я боялся, что вырублюсь. По правде, Шерон вызывала у меня сейчас
отвращение. Эта сучка думала, что стоит ей один разок перепихнуться, и она
обменяет одного брата на другого. Всё дело в том, что она была не так уж далека
от истины.
- Нам надо встать, Шерон, помыться, и всё такое. Если они нас застукают, то они
ничего не поймут. Они же ни фига не знают. Я знаю, что ты классная девица,
Шерон, но они же ни хуя не понимают.
- Я знаю, что ты хороший парень, - поддержала она меня, хотя довольно
неубедительно. Конечно, она была слишком хороша для Билли, но Майра Хиндли или
Маргарет Тэтчер тоже были слишком хороши для Билли. Она попала в этот говённый
расклад "мужик-бэбик-дом", который с детства вдалбливают девицам в головы, и у
неё не было ни малейшей возможности вырваться из этой тупорылой схемы.
В дверь опять постучали.
- Если вы щас не откроете, я выломаю дверь, - это был Кэмми, сынок Чарли. Ёбаный
молодой полицейский, похожий на Кубок Шотландии: большие уши в форме ручек
кувшина, срезанный подбородок, тощая шея. Этот мудак, наверно, решил, что я
двигаюсь. И я действительно двигался, но в не в том смысле, в котором он думал.
- У меня всё нормально... мы сейчас выйдем, - Шерон вытерлась, натянула трусы и
привела всё в порядок. Я был поражён скоростью, с которой двигалась эта тяжёлая
беременная баба. Даже не верилось, что я её только что выебал. Утром мне будет
стыдно вспоминать об этом, но, как говорил Дохлый, пусть утро само позаботится о
себе. И в мире нет такого чувства стыда, которое нельзя было бы загладить парой
слов и парой рюмок.
Я открыл дверь:
- Спокуха, Диксон из Док-Грина. Ты чё, никогда не видел леди с брюхом? - Его
застывшее лицо и отвисшая челюсть вызывают у меня мгновенное презрение.
Меня не приколола эта энергетика, и я забрал Шерон к себе на флэт. Мы просто
болтали. Она рассказала мне кучу вещей, которые я хотел услышать и о которых мои
папики знать не знали, да и знать не хотели. Каким гадом был Билли. Как он бил
её, унижал и вообще обращался с ней, как с вонючим куском дерьма.
- Почему же ты не ушла от него?
- Он был моим парнем. Всегда надеешься, что он изменит своё отношение.
Я понимал её. Но она ошибалась. Он мог поменять своё отношение только к "прово",
но они были такими же гадами, как и он сам. Я не питаю никаких иллюзий по поводу
этих "борцов за свободу". Эти сволочи превратили моего брата в груду кошачьей
еды. Но они просто нажали на выключатель. В его смерти виноваты эти оранжевые
суки, которые приезжают в июле со своими лентами и флейтами. Это они набили
тупую головёнку Билли всей этой ерундой насчёт короны и страны и прочим дерьмом.
Они вернутся домой на взводе. Они расскажут всем своим друганам, как погиб один
из членов их братства, защищавший Ольстер и убитый ИРА. Это разожжёт их
бесмысленный гнев, они выпьют за него в кабаке, и новые доверчивые поцы вступят
в их дебильные ряды.
"Я не позволю, чтобы всякие суки доёбывались к моему брату". Это были слова
Малыша Билли, которые он сказал Попсу Грэхэму и Дуги Худу, когда они зашли в
бар, чтобы отметелить меня и забрать деньги за наркоту. Биллины слова. О, да.
Произнесённые ясно и уверенно: больше, чем угроза. Мои обидчики переглянулись и
по-тихоньку слиняли из бара. Я захихикал. Картошка тоже. Мы были под кайфом, и
нам было на всё насрать. Малыш Билли с ухмылкой сказал мне что-то типа: "Ёбаный
говнюк" и вернулся к своим корешам, которых расстроило то, что Попс и Дуги
съебали, лишив их повода для пизделки. Я продолжал хихикать. Спасибо, чуваки,
это было
Малыш Билли сказал мне, что я перевожу свою жизнь на это говно. Он говорил мне
это миллионы раз. Это было настоящее
Блядь. Блядь. Блядь. О чём это я. Ах, Билли. Ёбать-копать. Я не
Шерон была права. Людей трудно переделать.
Но каждой идее нужны свои мученики. И теперь я хочу, чтобы она поскорее
съебалась, а я смог добраться до своей нычки, сварить себе дозняк и вмазаться во
имя забвения.
Торчковая дилемма № 67
Лишения - вещь относительная. Каждую секунду дети мрут от голода, как мухи. И то
обстоятельство, что это происходит где-то в другом месте, вовсе не опровергает
эту фундаментальную истину. За то время, пока я измельчу колёса, сварю их и
впрысну в себя, в других странах умрут тысячи детей (и может, ещё несколько в
моей собственной). За то время, пока я это сделаю, тысячи богатых ублюдков
станут богаче на тысячи фунтов стерлингов, по мере созревания их инвестиций.
Измельчать колёса - какой идиотизм! Нужно было перепоручить эту работу желудку.
Мозги и вены - слишком деликатные органы, они не хавают эту фигню в сыром виде.
Как Деннис Росс.
Деннис поймал ураганный приход от виски, которое он впрыснул себе в вену. Потом
у него глаза вылезли из орбит, носом пошла кровь, и Денни капец. Когда у тебя из
носа таким напором хлещет кровянка... можно сушить сухари. Торчковый мачизм... не-а.
Торчковая нужда.
Мне очень страшно, я наложил себе в штаны, но тот я, который наложил себе в
штаны, отличается от того меня, который измельчает колёса. Тот я, который
измельчает колёса, говорит, что смерть ничем не хуже, чем эта неспособность
остановить последовательную деградацию. Этот я всегда побеждает в споре.
Не существует никаких торчковых дилемм. Они появляются, когда тебя отпускает.
На чужбине
Лондонские скитания
Попал. Куда они, на хер, делись? Сам виноват, козёл. Надо было позвонить и
сказать, что приезжаю. Хотел сделать сюрприз. Самому себе. Ни одного мудака. У
чёрной двери такой холодный, суровый и мертвенный вид, словно бы они уехали
давным-давно и вернутся очень нескоро, если вообще когда-нибудь вернутся.
Заглянул в щель почтового ящика, но не смог рассмотреть, есть ли на дне какиенибудь
письма.
От досады стукнул ногой в дверь. Соседка по площадке, помню эту брюзгливую
стерву, открыла дверь и высунула голову. Смотрит на меня вопросительно. Я не
обращаю внимания.
- Их нет дома. Не было пару дней, - говорит она, с подозрением рассматривая мою
спортивную сумку, как будто там спрятана взрывчатка.
- Замечательно, - угрюмо бормочу я, в раздражении запрокидывая голову к потолку
и надеясь, что это показное отчаяние вынудит её сказать что-нибудь типа: "А я
вас знаю. Вы здесь останавливались. Наверное, измучились в дороге, ехали, поди,
из самой Шотландии. Заходите, выпьете крепкого чайку и подождёте своих друзей".
Но она говорит только:
- Не-ет... их не было видно дня два, а то и больше.
Сука. Блядство. Ублюдок. Дерьмо.
Они могут быть где угодно. Их вообще может нигде не быть. Они могут вернуться с
минуты на минуту. Они могут не вернуться никогда.
Я иду по Хаммерсмит-Бродвей. Несмотря на моё всего лишь трёхмесячное отсутствие,
Лондон кажется таким же чужим и незнакомым, какими становятся даже знакомые
места, когда из них надолго уезжаешь. Всё кажется копией того, что ты знавал
раньше, очень похожей, но в то же время лишённой своих привычных свойств, почти
как во сне. Говорят, для того чтобы узнать город, нужно в нём пожить, но чтобы
его по-настоящему увидеть, нужно приехать в него впервые. Помню, как мы с
Картошкой брели по Принсис-стрит; мы оба терпеть не можем этой гнусной улицы,
умерщвляемой туристами и покупателями - двумя бичами современного капитализма. Я
смотрел на замок и думал, что для нас это всего-навсего здание в ряду прочих. Он
засел у нас в головах точно так же, как "Бритиш Хоум Сторз" или "Вёрджин
Рекордс". Мы захаживаем в эти места, когда выставляем магазины. Но когда
возвращаешься на вокзал Уэйверли после небольшой отлучки, то всегда думаешь:
"Ух, ты, классно!"
Сегодня вся улица кажется немного не в фокусе. Наверно, из-за недосыпания или
недотарчивания.
Вывеска у кабака новая, но смысл её старый. Британия. Правь, Британия. Я никогда
не чувствовал себя британцем, потому что я им не являюсь. Это уродливая,
искусственная нация. Но при этом я никогда по-настоящему не чувствовал себя
шотландцем. Храбрая Шотландия, жопа моя, Шотландия-засранка. Мы готовы
перегрызть друг дружке горло, только бы завладеть деньжатами какого-нибудь
английского аристократа. Я никогда не испытывал никаких ёбаных чувств к другим
странам, кроме полного отвращения. Большинство из них нужно упразднить. Замочить
всех ебучих паразитов-политиков, которые взбираются на трибуну и торжественно
лгут или изрекают фашистские пошлости в костюме и с вкрадчивой улыбочкой.
В афише сказано, что сегодня в закрытом баре состоится вечерина голубых
скинхедов. В таком городе, как этот, различные культы и субкультуры дробятся и
взаимно оплодотворяются. Здесь свободнее дышится, но не потому, что это Лондон,
а потому, что это не Лейт. В отпуске все мы становимся кобелями и шлюхами.
В кабаке я начинаю высматривать хоть одно знакомое лицо. Интерьер и оформление
этого места полностью изменились, причём к худшему. Классная паршивая
забегаловка, где раньше можно было окатить пивом своих корешков и получить отсос
хоть в женском, хоть в мужском туалете, теперь превратилась в пугающую,
ассенизированную дыру. Несколько завсегдатаев со строгими, озадаченными лицами и
в дешёвой одежонке цепляются за угол стойки, как жертвы кораблекрушения - за
плавучие обломки. Яппи оглушительно гогочут. Они чувствуют себя на работе, в
офисе, только с бухлом вместе телефонов. Это место предназначалось теперь для
сотрудников офисов, которые постепенно захватывали Саутуарк и могли здесь
пожрать в любое время дня. Дэйво и Сьюзи никогда бы не стали отвисать в таком
бездушном заведении.
Но одного из барменов я, кажется, узнал.
- Сюда заходит Пол Дэвис? - спрашиваю его.
- Ты имеиш в виду Джока, таво цвитнова шызика, што играит за "Арсинал"? -
смеётся он.
- Нет, такой высокий ливерпулец. Тёмные вьющиеся волосы, нос как склон для
слалома. Его нельзя не заметить.
- А... да, я знаю этва шызика. Дэйва. Хадил с той чувихой, малой такой, чёрныи
кароткии волсы. Не, я их уже сто лет не видал. Даж ни знаю, живут ани тут или
съехли.
Я выпил пинту пенистой мочи и побазлал с чуваком о его новых клиентах.
- Большая часть этих шызикаф - даж ни нстаящии яппи, - презрительно тычет он в
группу костюмов в углу. - В аснавном ёбныи клерки с блистящми задницми или
кмиссанеры, каторыи плучают горстку ебучих грашей в нидзелю. Эта фсё адна
видимсть, бля. Эти сучата па самыи яйцы в далгах. Расхажывыют па горду, бляць, в
драгих кастюмчикх, дзелая вит, што плучают пидзисят кускоф в гот. А у бльшынства
из них нет даж пицизначнва жалвнья.
Чувак был, конечно, озлоблён, но кое в чём прав. Конечно, здесь тусовалось
гораздо больше всяких мажоров, чем на улице, но эти чуваки втемяшили себе в
головы, что нужно делать вид, будто у тебя всё классно, и тогда у тебя на самом
деле всё будет классно. И сами себя наебали. В Эдинбурге я знал сидевших на
системе торчков, у которых дебет с кредитом сходился гораздо лучше, чем у
некоторых здешних супружеских пар, получающих по два жалованья и
перезакладывающих своё имущество. Когда-нибудь они допрыгаются. На почте
скапливаются целые груды ордеров на изъятие вещей за неплатёж.
Я вернулся на флэт. Никаких следов.
Снова вышла тётка из квартиры напротив:
- Вы их не дождётесь, - голос самодовольный и здорадный. Эта старая манда -
сучара самого высшего разряда. Чёрная кошка выскакивает у неё из-под ног на
площадку.
- Чота, Чота! Иди сюда, маленькая негодница... - Она хватает кошку и прижимает её
к груди, как ребёнка, злобно пялясь на меня, словно я могу причинить какой-либо
вред этому мешочку с говном.
Терпеть не могу котов, почти так же, как собак. Я требую запретить заведение
домашних животных и истребить всех собак, за исключением нескольких штук,
которые можно будет выставлять в зоопарке. Это один из немногих вопросов, в
котором мы с Дохлым всегда сходимся.
Суки. Где же они есть, бля?
Я спускаюсь в бар и выпиваю ещё пару кружек. Что эти ублюдки сделали с нашим
заведением! Прямо душа кровью обливается. Сколько вечеров мы здесь провели. Мне
кажется, вместе со старой мебелью отсюда вынесли наше прошлое.
Я рассеянно выхожу из бара и возвращаюсь обратно - на Вокзал королевы Виктории.
Останавливаюсь у таксофона, вынимаю какую-то мелочь и потрёпанный лингушник.
Придётся искать другую вписку. Это не так-то просто. Со Стиви и Стеллой я
посрался, так что вряд ли они будут рады меня видеть. Андреас вернулся в Грецию,
Кэролайн в отпуске в Испании, Тони, этот ебанутый дебил Тони стусовался с
Дохлым, который вернулся из Франции в ёбаный Эдинбург. Я забыл взять у него
ключи, а этот ублюдок забыл мне о них напомнить.
Чарлин Хилл. Брикстон. Высший класс. Можно будет даже потрахаться, если пойду с
нужной карты. Главное - попасть в масть, вмастить... в этом вся загвоздка...
- Алло? - незнакомый женский голос.
- Привет. Могу я поговорить с Чарлин?
- Чарлин... она здесь больше не живёт. Не знаю, где она сейчас, думаю, в
Стокуэлле... у меня нет адреса... постойте... МИК! МИК! У ТЕБЯ ЕСТЬ АДРЕС ЧАРЛИН?...
ЧАРЛИИИН... Нет. Извините, нету.
Не мой день, блядь. Остаётся Никси.
- Нета. Нета. Брайан Никсон нета. Уехать. Уехать, - азиатский голос.
- А адресок для друга не оставил?
- Нета. Уехать. Уехать. Брайан Никсон нета.
- А где он типа вписывается?
- Шьто? Шьто? Не понимай...
- Где-о-ста-но-вил-ся-мой-друг-Брай-ан-Ник-сон?
- Брайан Никсон нета. Наркотики нета. Уходить. Уходить, - мудила швырнул в меня
телефонной трубкой.
Вечереет, а этот город всё не принимает меня. Какой-то алкаш с глазгоским
акцентом стреляет у меня двадцать пенсов.
- Ты классный пацан, я те говорю... - вздыхает он.
- Ты тож млаток, Джок, - говорю я ему на чистейшем кокни. Остальные шотландцы в
Лондоне - сущий геморрой. Особенно, "уиджи", которые всё время достают тебя
своей нахальной болтовнёй, которую они выдают за дружеское отношение. Я бы
меньше всего хотел, чтобы ко мне на хвост сел сейчас какой-нибудь ёбаный
мыловар.
Я подумываю о том, не сесть ли на 38-й или 55-й до Хэкни и не позвонить ли Мелу
в Дэлстон. Если Мела там нет или он не захочет подходить к телефону, то мне
можно с чистой совестью сушить лапти.
Вместо этого я покупаю билет в ночную киношку на Вокзале Виктории. Там всю ночь,
до пяти утра, крутят порнуху. Это временная вписка для самых последних
отщепенцев. По ночам сюда сползаются всякие "синяки", торчки, извращенцы,
шизоиды. Я поклялся себе, что больше никогда не буду здесь найтовать. Это был
последний раз.
Несколько лет назад, когда мы ночевали здесь с Никси, пырнули ножом какого-то
пацана. Приехала полиция и начала вязать всех подряд, нас в том числе. У нас был
при себе корабль травы, и нам пришлось почти весь его схавать. Когда нас вызвали
на допрос, мы уже лыка не вязали. Они продержали нас в обезьяннике всю ночь. На
следующий день нас всех повезли в полицейский суд на Бау-стрит, как раз рядом с
мусарней, и всех, кто был не в состоянии давать показания, оштрафовали за
нарушение общественного порядка. Никси и меня штрафанули на тридцать фунтов
каждого; если только это были тридцать фунтов.
И вот я опять здесь. Со времени моего последнего визита это заведение слегка
захирело. Все фильмы были порнографическими, за исключением одной мучительно
жестокой документалки, где разные животные раздирали друг друга на части в
экзотической обстановке. По красочности это кино в миллионы раз превосходило
работы Дэвида Аттенборо.
- Ах вы, сволочи черномазые! Ёбаные ниггеры! - заревел шотландский голос, когда
несколько туземцев засадили копья в бок какой-то бизоноподобной твари.
Шотландский расист и любитель животных. Даю сто пудов, что он "гунн".
- Грязныи ебучии абизяны, - добавил подхалимский кокнийский голосок.
Что за блядское местечко. Я попытался погрузиться в фильмы, чтобы отвлечься от
окружавших меня воплей и тяжёлого дыхания.
Самым лучшим был немецкий фильмец с переводом на американский английский. Сюжет
был самый заурядный. Молодую девицу в баварском костюме ебали разными способами
и в разных местах почти все мужики и несколько баб, живших на ферме. Но съёмки
были довольно живописными, и я увлёкся картиной. Для большинства посетителей
этого притона эти экранные образы были единственным, что они знали о сексе, но,
судя по доносившимся до меня звукам, некоторые мужики ебались с бабами или с
мужиками. Я заметил, что у меня встал, и мне даже захотелось подрочить, но
следующий фильм охладил мой пыл.
Он был, конечно же, британским. Действие происходило в лондонском офисе в разгар
вечеринок, и фильм носил образное название "Вечеринка в офисе". В нём снимался
Майк Болдуин, или актёр Джонни Бриггс, который играл того чувака в "Улице
коронации". Это был дурацкий фильм из разряда "давай-давай": мало юмора и много
секса. Майка, в конце концов, выебали, хотя он этого и не заслужил - почти весь
фильм играл противного слизняка.
Я погрузился в полубредовый сон и внезапно проснулся, резко откинув голову
назад, словно пытаясь сбросить её с плеч.
Краем глаза я заметил чувака, который придвинул стул, чтобы сесть рядом со мной.
Она положил руку мне на ляжку. Я сбросил её.
- Пошёл на хуй! Тебе чё, не хуй делать, блядь?
- Извините, извините, - сказал он с европейским акцентом. Пожилой чувак. Голос
такой жалобный, а лицо маленькое и сморщенное. Мне стало его жалко.
- Я не педик, приятель, - сказал я ему. Он смутился. - Не гомосексуалист, - я
показал на себя, и мне стало смешно. Какую чушь я горожу.
- Извините, извините.
Это заставило меня типа как задуматься. Откуда я знаю, что я не гомосексуалист,
если я никогда не был с другим чуваком? В смысле, как я могу быть уверенным? Мне
всегда хотелось попробовать с другим чуваком, чтобы понять, что это такое. В
смысле, надо перепробовать всё, хотя бы раз. Но я вижу себя только в активной
роли. Я не могу представить себе, что какой-то мудак засунет свой елдак мнев
жопу. Однажды я снял того роскошного молодого педрилу в Лондонском ремесленном.
Я повёл его на старую квартиру в Поплэре. Тут вернулись Тони с Кэролайн и
застали меня за тем, как я делал пацану минет. Это повергло их в шок. Отсасывать
у чувака через гондон. Это было всё равно, что сосать искусственный член. Я
устал до смерти, но парень отсосал у меня первым, и я должен был его
отблагодарить. Он сделал мне классный, мастерский минет. Но стоило мне скосить
взгляд на его лицо, и у меня сразу же обмякал, и я начинал хохотать. Он был
немного похож на ту девицу, которая мне нравилась много лет назад, и с помощью
воображения и концентрации мне удалось, к своему же удивлению, разгрузиться в
резинку.
Тони вставил мне хороших тырлей, но Кэролайн сказала, что это было круто, и
призналась, что приревновала меня к этому парню. Он был таким милашкой.
Короче говоря, я ничего не имею против того, чтобы тусоваться с парнями. В
качестве эксперимента. Но беда в том, что по-настоящему мне нравятся только
девицы. Чуваки меня не возбуждают. Тут дело не в морали, а в эстетике.
Этот старикан, конечно, не похож на человека, занимающего верхние места в списке
кандидатов, которым можно отдать свою гомосексуальную невинность. Но он сказал
мне, что у него есть хата в Стоук-Ньюингтоне, и спросил, не желаю ли я у него
перенайтовать. Так-с, Стоуки - это недалеко от кабачка Мела в Дэлстоне, и я
подумал: "Хуй с ним".
Старикан был итальянцем, и звали его Джи. Сокращённо от Джованни, решил я. Он
рассказал мне, что работает в ресторане, и что дома в Италии у него остались
жена и дети. Эта показалось мне не совсем правдоподобным. Одним из огромных
преимуществ торчка является то, что ему приходится сталкиваться со множеством
лжецов. Ты становишься настоящим экспертом с этой области, и у тебя развивается
нюх на пиздёж.
Мы сели в ночной автобус, направлявшийся в Стоуки. В автобусе была целая куча
молодых пацанов: обкуренных, бухих, ехавших на вечерины или уже возвращавшихся
оттуда. Мне охуенно хотелось быть среди них, а не с этим стариканом. Как ни
крути.
Джи обитал в полуподвале где-то в стороне от Чёрч-стрит. Начиная с этой улицы, я
перестал ориентироваться, но знал, что мы находимся не дальше Ньюингтон-грин.
Флэт был невероятно загажен. Старый буфет, комод и большая медная кровать,
стоявшая в центре этой затхлой комнаты с кухней и туалетом.
Несмотря на моё первое нелестное впечатление от этого чувака, я с удивлением
обнаружил повсюду фотографии какой-то женщины и детей.
- Твоя семья?
- Да, это моя семья. Скоро они приедут ко мне.
Это тоже звучало неубедительно. Наверно, я настолько привык ко лжи, что правда
кажется мне до неприличия фальшивой. Но тем не менее.
- Скучаешь по ним?
- Да. О, да, - отвечает он, а потом говорит: - Ложись на эту кровать, мой друг.
Можешь спать. Ты мне нравишься. Можешь остаться на время.
Я сурово посмотрел на чувачка. Он не представлял физической угрозы, и я подумал:
"Хуй с ним, я до смерти устал", и залез в кровать. У меня промелькнуло сомнение,
когда я вспомнил Денниса Нильсена. Я ручаюсь, что некоторые чуваки тоже считали,
будто он не представляет физической угрозы; а потом он душил их, отрубал им
головы и варил их в огромной кастрюле. Нильсен работал в том же Центре занятости
в Криклвуде, что и парень из Гринока, с которым я когда-то познакомился.
Гринокский чувак рассказал мне, как однажды на рождество Нильсен угостил
сотрудников Центра тушёным мясом с карри, которое сам приготовил. Может, он и
спиздел, но кто его знает. Так или иначе, я был настолько задрочен, что сразу же
закрыл глаза, поддавшись своей усталости. Я слегка напрягся, когда почувствовал,
что он лёг на кровать рядом со мной, но вскоре расслабился, потому что он даже
не пытался прикоснуться ко мне и мы оба были полностью одеты. Я ощутил, как
проваливаюсь в болезненный, беспамятный сон.
Я проснулся, не в силах сообразить, сколько времени я проспал; во рту пересохло,
а на лице было странное ощущение влаги. Я дотронулся до щеки. На руке остались
белёсые сгустки плотного, липкого вещества. Я повернулся и увидел рядом с собой
старика: он был голый, и с его маленького толстого члена стекала сперма.
- Ах, ты старый извращенец!... обкончал меня, пока я спал, сука... ах, ты ёбаный
старый похотливый ублюдок! - я чувствовал себя грязным носовым платком, которым
попользовались и выбросили. Меня охватила ярость, и я шлёпнул его по морде и
столкнул с кровати. Он был похож на отвратного жирного гномика с толстым животом
и круглой головой. Он съёжился на полу, а я несколько минут гасил его ногами,
пока
...Закладка в соц.сетях
