Жанр: Драма
Портрет Дориана Грея
... недавно отделал заново и увешал стены редкими гобеленами времен
Ренессанса, найденными на чердаке его дома в Селби. В ту минуту, когда он
уже взялся аа ручку двери, взгляд его упал на портрет, написанный Бэзилом
Холлуордом. Дориан вздрогнул и отступил, словно чем-то пораженный, затем
вошел в спальню. Однако, вынув бутоньерку из петлицы, он остановился в
нерешительности — что-то его, видимо, смущало. В конце концов он вернулся в
библиотеку и, подойдя к своему портрету, долго всматривался в него. При
слабом свете, затененном желтыми шелковыми шторами, лицо на портрете
показалось ему изменившимся. Выражение было какое-то другое, — в складке
рта чувствовалась жестокость. Как странно!
Отвернувшись от портрета, Дориан подошел к окну и раздвинул шторы.
Яркий утренний свет залил комнату и разогнал причудливые тени, прятавшиеся
по сумрачным углам. Однако в лице портрета попрежнему заметна была какая-то
странная перемена, она даже стала явственнее. В скользивших по полотну ярких
лучах солнца складка жестокости у рта видна была так отчетливо, словно
Дориан смотрелся в зеркало после какого-то совершенного им преступления.
Он вздрогнул и, торопливо взяв со стола овальное ручное зеркало в
украшенной купидонами рамке слоновой кости (один из многочисленных подарков
лорда Генри), погляделся в него.
Нет, его алые губы не безобразила такая складка, как на портрете. Что
же это могло значить?
Дориан протер глаза и, подойдя к портрету вплотную, снова стал
внимательно рассматривать его. Краска, несомненно, была нетронута, никаких
следов подрисовки. А между тем выражение лица явно изменилось. Нет, это ему
не почудилось — страшная перемена бросалась в глаза.
Сев в кресло, Дориан усиленно размышлял. И вдруг в его памяти всплыли
слова, сказанные им в мастерской Бэзила Холлуорда в тот день, когда портрет
был окончен. Да, он их отлично г помнил. Он тогда высказал безумное желание,
чтобы портрет старел вместо него, а он оставался вечно молодым, чтобы его
красота не поблекла, а печать страстей и пороков ложилась на лицо портрета.
Да, он хотел, чтобы следы страданий и тяжких дум бороздили лишь его
изображение на полотне, а сам он сохранил весь нежный цвет и прелесть своей,
тогда еще впервые осознанной, юности. Неужели его желание исполнилось? Нет,
таких чудес не бывает! Страшно даже и думать об этом. А между тем — вот
перед ним его портрет со складкой жестокости у губ.
Жестокость? Разве он поступил жестоко? Виноват во всем пе он, виновата
Сибила. Он воображал ее великой артисткой и за это полюбил. А она его
разочаровала. Она оказалась ничтожеством, недостойным его любви. Однако
сейчас он с безграничной жалостью вспомнил ту минуту, когда она лежала у его
ног и плакала, как ребенок, вспомнил, с каким черствым равнодушием смотрел
тогда на нее. Зачем он так создан, зачем ему дана такая душа?..
Однако разве и он не страдал? За те ужасные три часа, пока шел
спектакль, он пережил столетия терзаний, вечность мук. Его жизнь, уж во
всяком случае, равноценна ее жизни. Пусть он ранил Сибилу навек — но и она
на время омрачила его жизнь. Притом женщины переносят горе легче, чем
мужчины, так уж они создалы! Они живут одними чувствами, только ими и
заняты. Они и любовников заводят лишь для того, чтобы было кому устраивать
сцены. Так говорит лорд Генри, а лорд Генри знает женщин.
К чему же тревожить себя мыслями о Сибиле Вэйп? Ведь она больше для
него не существует.
Ну а портрет? Как тут быть? Портрет храпит тайну его жизни и может всем
ее поведать. Портрет научил его любить собственную красоту, — неужели тот
же портрет заставит его возненавидеть собственную душу? Как ему и смотреть
теперь на это полотно?
Нет, нет, все это только обман чувств, вызванный душевным смятением. Он
пережил ужасную ночь — вот ему и мерещится чтото. В мозгу его появилось то
багровое пятнышко, которое делает человека безумным. Портрет ничуть не
изменился, и воображать это — просто сумасшествие.
Но человек на портрете смотрел на него с жестокой усмешкой, портившей
прекрасное лицо. Золотистые волосы сияли в лучах утреннего солнца, голубые
глаза встречались с глазами живого Дориана. Чувство беспредельной жалости
проснулось в сердце Дориана — жалости не к себе, а к своему портрету.
Человек на полотне уже изменился и будет меняться все больше! Потускнеет
золото кудрей и сменится сединой. Увянут белые и алые розы юного лица.
Каждый грех, совершенный им, Дорианом, будет ложиться пятном на портрет,
портя его красоту...
Нет, нет, он не станет больше грешить! Будет ли портрет меняться или
нет, — все равно этот портрет станет как бы его совестью. Надо отныне
бороться с искушениями. И больше не встречаться с лордом Генри — или, по
крайней мере, не слушать его опасных, как тонкий яд, речей, которые когда-то
в саду Бэзила Холлуорда впервые пробудили в нем, Дориане, жажду
невозможного.
И Дориан решил вернуться к Сибиле Вэйн, загладить свою вину. Он женится
на Сибиле и постарается снова полюбить ее. Да, это его долг. Она, наверное,
сильно страдала, больше, чем он. Бедняжка! Он поступил с ней, как
бессердечный эгоист. Любовь вернется, они будут счастливы. Жизнь его с
Сибилой будет чиста и прекрасна.
Он встал с кресла и, с содроганием взглянув последний раз на портрет,
заслонил его высоким экраном.
— Какой ужас! — пробормотал он про себя и, подойдя к окну, распахнул
его.
Он вышел в сад, на лужайку, и жадно вдохнул всей грудью свежий утренний
воздух. Казалось, ясное утро рассеяло все темные страсти, и Дориан думал
теперь только о Сибиле. В сердце своем он слышал слабый отзвук прежней
любви. Он без конца твердил имя возлюбленной. И птицы, заливавшиеся в
росистом саду, как будто рассказывали о ней цветам.
ГЛАВА VIII
Когда Дориан проснулся, было далеко за полдень. Его слуга уже несколько
раз на цыпочках входил в спальню — посмотреть, не зашевелился ли молодой
хозяин, и удивлялся тому, что он сегодня спит так долго. Наконец из спальни
раздался звонок, и Виктор, бесшумно ступая, вошел туда с чашкой чаю и целой
пачкой писем на подносе старого севрского фарфора. Он раздвинул зеленые
шелковые портьеры на блестящей синей подкладке, закрывавшие три высоких
окна.
— Вы сегодня хорошо выспались, мосье, — сказал он c улыбкой.
— А который час, Виктор? — сонно спросил Дориан.
— Четверть второго, мосье.
— Ого, как поздно! — Дориан сел в постели и, попивая чай, стал
разбирать письма. Одно было от лорда Генри, его принес посыльный сегодня
утром. После минутного колебания Дориан отложил его в сторону и бегло
просмотрел остальные письма. Это были, как всегда, приглашения на обеды,
билеты на закрытые вернисажи, программы благотворительных концертов и так
далее — обычная корреспонденция, которой засыпают светского молодого
человека в разгаре сезона. Был здесь и счет на довольно крупную сумму — за
туалетный прибор чеканного серебра в стиле Людовика Пятнадцатого (счет этот
Дориан не решился послать своим опекунам, людям старого закала, крайне
отсталым, которые не понимали, что в наш век только бесполезные вещи и
необходимы человеку), было и несколько писем от ростовщиков с Джерминстрит,
в весьма учтивых выражениях предлагавших ссудить какую угодно сумму по
первому требованию и за самые умеренные проценты.
Минут через десять Дориан встал и, накинув элегантный кашемировый
халат, расшитый шелком, прошел в облицованную ониксом ванную комнату. После
долгого сна холодная вода очень освежила его. Он, казалось, уже забыл обо
всем, пережитом вчера. Только раздругой мелькнуло воспоминание, что он был
участником какой-то необычайной драмы, но вспоминалось это смутно, как сон.
Одевшись, он прошел в библиотеку и сел за круглый столик у раскрытого
окна, где для него был приготовлен легкий завтрак на французский манер. День
стоял чудесный. Теплый воздух был насыщен пряными ароматами. В комнату
влетела пчела и, жужжа, кружила над стоявшей перед Дорианом синей китайской
вазой с желтыми розами. И Дориан чувствовал себя совершенно счастливым.
Но вдруг взгляд его остановился на экране, которым он накануне заслонил
портрет, — и он вздрогнул.
— Мосье холодно? — спросил лакей, подававший ему в эту минуту
омлет.-- Не закрыть ли окно? Дориан покачал головой.
— Нет, мне не холодно.
Так неужели же все это было на самом деле? И портрет действителБно
изменился? Или это игра расстроенного воображения, и ему просто показалось,
что злобное выражение сменило радостную улыбку на лице портрета? Ведь не
могут же меняться краски на полотне! Какой вздор! Надо будет как-нибудь
рассказать Бэзилу — это его изрядно позабавит!
Однако как живо помнится все! Сначала в полумраке, потом в ярком свете
утра он увидел ее, эту черту жестокости, искривившую рот. И сейчас он чуть
не со страхом ждал той минуты, когда лакей уйдет из комнаты. Он знал, что,
оставшись один, не выдержит, непременно примется снова рассматривать
портрет. И боялся узнать правду.
Когда лакей, подав кофе и папиросы, шагнул к двери, Дориану страстно
захотелось остановить его. И не успела еще дверь захлопнуться, как он вернул
Виктора. Лакей стоял, ожидая приказаний. Дориан с минуту смотрел на него
молча.
— Кто бы ни пришел, меня нет дома, Виктор, — сказал он наконец со
вздохом. Лакей поклонился и вышел.
Тогда Дориан встал изза стола, закурил папиросу и растянулся на кушетке
против экрана, скрывавшего портрет. Экран был старинный, из позолоченной
испанской кожи с тисненым, пестро раскрашенным узором в стиле Людовика
Четырнадцатого. Дориан пристально всматривался в него, спрашивая себя,
доводилось ли этому экрану когда-нибудь прежде скрывать тайну человеческой
жизни.
Что же — отодвинуть его? А не лучше ли оставить на месте? Зачем
узнавать? Будет ужасно, если все окажется правдой. А если нет, — так
незачем и беспокоиться.
Ну а если по роковой случайности чей-либо посторонний глаз заглянет за
этот экран и увидит страшную перемену? Как быть, если Бэзил Холлуорд придет
и захочет взглянуть на свою работу? А Бэзил непременно захочет... Нет,
портрет во что бы то ни стало надо рассмотреть еще раз — и немедленно. Нет
ничего тягостнее мучительной неизвестности.
Дориан встал и запер на ключ обе двери. Он хотел, по крайней мере, быть
один, когда увидит свой позор! Он отодвинул в сторону экран и стоял теперь
лицом к лицу с самим собой.
Да, сомнений быть не могло: портрет изменился.
Позднее Дориан частои всякий раз с немалым удивлением — вспоминал, что
в первые минуты он смотрел на портрет с почти объективным интересом.
Казалось невероятным, что такая перемена может произойти, — а между тем она
была налицо. Неужели же есть какое-то непостижимое сродство между его душой
и химическими атомами, образующими на полотне формы и краски? Возможно ли,
что эти атомы отражают на полотне все движения души, делают ее сны явью? Или
тут кроется иная, еще более страшная причина?
Задрожав при этой мысли, Дориан отошел и снова лег на кушетку. Отсюда
он с ужасом, не отрываясь, смотрел на портрет.
Утешало его только сознание, что коечему портрет уже научил его. Он
помог ему понять, как несправедлив, как жесток он был к Сибиле Вэйн.
Исправить это еще не поздно. Сибила станет его женой. Его эгоистичная и,
быть может, надуманная любовь под ее влиянием преобразится в чувство более
благородное, и портрет, написанный Бэзилом, всегда будет указывать ему путь
в жизни, руководить им, как одними руководит добродетель, другими — совесть
и всеми людьми — страх перед богом. В жизни существуют наркотики против
угрызений совести, средства, усыпляющие нравственное чутье. Но здесь перед
его глазами — видимый символ разложения, наглядные последствия греха. И
всегда будет перед ним это доказательство, что человек способен погубить
собственную душу.
Пробило три часа, четыре. Прошло еще полчаса, а Дориан не двигался с
места. Он пытался собрать воедино алые нити жизни, соткать из них какой-то
узор, отыскать свой путь в багровом лабиринте страстей, где он блуждал. Он
не знал, что думать, что делать. Наконец он подошел к столу и стал писать
пылкое письмо любимой девушке, в котором молил о прощении и называл себя
безумцем. Страницу за страницей исписывал он словами страстного раскаяния и
еще более страстной муки. В самобичевании есть своего рода сладострастие. И
когда мы сами себя виним, мы чувствуем, что никто другой не вправе более
винить нас. Отпущение грехов дает нам не священник, а сама исповедь. Написав
это письмо Сибиле, Дориан уже чувствовал себя прощенным.
Неожиданно постучали в дверь, и он услышал голос лорда Генри.
— Дориан, мне необходимо вас увидеть. Впустите меня сейчас же! Что это
вы вздумали запираться?
Дориан сначала не отвечал и не трогался с места. Но стук повторился,
еще громче и настойчивее. Он решил, что, пожалуй, лучше впустить лорда
Генри. Надо объяснить ему, что он, Дориан, отныне начнет новую жизнь. Он не
остановится и перед ссорой с Гарри или даже перед окончательным разрывом,
если это окажется неизбежным.
Он вскочил, поспешно закрыл портрет экраном и только после этого отпер
дверь.
— Ужасно все это неприятно, Дориан, — сказал лорд Генри, как только
вошел.-- Но вы старайтесь поменьше думать о том, что случилось.
— Вы хотите сказать — о Сибиле Вэйн?спросил Дориан.
— Да, конечно.Лорд Генри сел и стал медленно снимать желтые
перчатки.-- Вообще говоря, это ужасно, но вы не виноваты. Скажите... вы
после спектакля ходили к ней за кулисы? — Да.
— Я так и думал. И вы поссорились?
— Я был жесток, Гарри, бесчеловечно жесток! Но сейчас все уже в
порядке. Я не жалею о том, что произошло, — это помогло мне лучше узнать
самого себя.
— Я очень, очень рад, Дориан, что вы так отнеслись к этому. Я боялся,
что вы терзаетесь угрызениями совести и в отчаянии рвете на себе свои
золотые кудри.
— Через все это я уже прошел, — отозвался Дориан, с улыбкой тряхнув
головой.-- И сейчас я совершенно счастлив. Вопервых, я понял, что такое
совесть. Это вовсе не то, что вы говорили, Гарри. Она — самое божественное
в нас. И вы не смейтесь больше над этим — по крайней мере, при мне. Я хочу
быть человеком с чистой совестью. Я не могу допустить, чтобы душа моя стала
уродливой.
— Какая прекрасная эстетическая основа нравственности, Дориан!
Поздравляю вас. А с чего же вы намерены начать?
— С женитьбы на Сибиле Вэйн.
— На Сибиле Вэйн! — воскликнул лорд Генри, вставая и в величайшем '
удивлении и замешательстве глядя на Дориана.-- Дорогой мой, но она...
— Ах, Гарри, знаю, что вы хотите сказать: какую-нибудь гадость о
браке. Не надо! Никогда больше не говорите мне таких вещей. Два дня тому
назад я просил Сибилу быть моей женой. И я своего слова не нарушу. Она будет
моей женой.
— Вашей женой? Дориан! Да разве вы не получили моего письма? Я его
написал сегодня утром, и мой слуга отнес его вам.
— Письмо? Ах да... Я его еще не читал, Гарри. Боялся найти в нем
что-нибудь такое, что мне будет не по душе. Вы своими эпиграммами кромсаете
жизнь на куски.
— Так вы ничего еще не знаете?
— О чем?
Лорд Генри прошелся по комнате, затем, сев рядом с Дорианом, крепко
сжал его руки в своих.
— Дориан, в письме я... не пугайтесь... я вам сообщал, что Сибила
Вэйн... умерла.
Горестный крик вырвался у Дориана. Он вскочил и высвободил руки из рук
лорда Генри.
— Умерла! Сибила умерла! Неправда! Это ужасная ложь! Как вы смеете
лгать мне!
— Это правда, Дориан, — сказал лорд Генри серьезно.-- Об этом
сообщают сегодня все газеты. Я вам писал, чтобы вы до моего прихода никого
не принимали. Наверное, будет следствие, и надо постараться, чтобы вы не
были замешаны в этой истории. В Париже подобные истории создают человеку
известность, но в Лондоне у людей еще так много предрассудков. Здесь никак
не следует начинать свою карьеру со скандала. Скандалы приберегают на
старость, когда бывает нужно подогреть интерес к себе. Надеюсь, в театре не
знали, кто вы такой? Если нет, тогда все в порядке. Видел кто-нибудь , как
вы входили в уборную Сибилы? Это очень важно.
Дориан некоторое время не отвечал — он обомлел от ужаса. Наконец
пробормотал, запинаясь, сдавленным голосом:
— Вы сказали — следствие? Что это значит? Разве Сибила... Ох, Гарри,
я этого не вынесу!.. Отвечайте скорее! Скажите мне все!
— Не приходится сомневаться, Дориан, что это не просто несчастный
случай, но надо, чтобы публика так думала. А рассказывают вот что: когда
девушка в тот вечер уходила с матерью из театра — кажется, около половины
первого, она вдруг сказала, что забыла что-то наверху. Ее некоторое время
ждали, но она не возвращалась. В конце концов ее нашли мертвой на полу в
уборной. Она по ошибке проглотила какое-то ядовитое снадобье, которое
употребляют в театре для гримировки. Не помню, что именно, но в него входит
не то синильная кислота, не то свинцовые белила. Вернее всего, синильная
кислота, так как смерть наступила мгновенно.
— Боже, боже, какой ужас! — простонал Дориан.
— Да... Это поистине трагедия, но нельзя, чтобы вы оказались в нее
замешанным... Я читал в "Стандарде", что Сибиле Вэйн было семнадцать лет. А
на вид ей можно было дать еще меньше. Она казалась совсем девочкой, притом
играла еще так неумело. Дориан, не принимайте этого близко к сердцу!
Непременно поезжайте со мной обедать, а потом мы с вами заглянем в оперу.
Сегодня поет Патти, и весь свет будет в театре. Мы зайдем в ложу моей
сестры. Сегодня с нею приедут несколько эффектных женщин.
— Значит, я убил Сибилу Вэйн, — сказал Дориан Грей словно про себя.--
Все равно что перерезал ей ножом горло. И, несмотря на это, розы все так же
прекрасны, птицы все так же весело поют в моем саду. А сегодня вечером я
обедаю с вами и поеду в оперу, потом куда-нибудь ужинать... Как необычайна и
трагична жизнь! Прочти я все это в книге, Гарри, я, верно, заплакал бы. А
сейчас, когда это случилось на самом деле и случилось со мной, я так
потрясен, что и слез нет. Вот лежит написанное мною страстное любовное
письмо, первое в жизни любовное письмо. Не странно ли, что это первое письмо
я писал мертвой? Хотел бы я знать, чувствуют они что-нибудь , эти
безмолвные, бледные люди, которых мы называем мертвецами? Сибила!.. Знает ли
она все, может ли меня слышать, чувствовать что-нибудь ? Ах, Гарри, как я ее
любил когдато! Мне кажется сейчас, что это было много лет назад. Тогда она
была для меня всем на свете. Потом наступил этот страшный вечер — неужели
он был только вчера? — когда она играла так скверно, что у меня сердце чуть
не разорвалось. Она мне потом все объяснила. Это было так трогательно... но
меня ничуть не тронуло, и я назвал ее глупой. Потом случилось коечто... не
могу вам рассказать что, но это было страшно. И я решил вернуться к Сибиле.
Я понял, что поступил дурно... А теперь она умерла... Боже, боже! Гарри, что
мне делать? Вы не знаете, в какой я опасности! И теперь некому удержать меня
от падения. Она могла бы сделать это. Она не имела права убивать себя. Это
эгоистично!
— Милый Дориан, — отозвался лорд Генри, доставая папиросу из
портсигара.-- Женщина может сделать мужчину праведником только одним
способом: надоесть ему так, что он утратит всякий интерес к жизни. Если бы
вы женились на этой девушке, вы были бы несчастны. Разумеется, вы обращались
бы с ней хорошо, — это всегда легко, если человек тебе безразличен. Но она
скоро поняла бы, что вы ее больше не любите. А когда женщина почувствует,
что ее муж равнодушен к ней, она начинает одеваться слишком кричаще и
безвкусно или у нее появляются очень нарядные шляпки, за которые платит
чужой муж. Не говоря уже об унизительности такого неравного брака, который я
постарался бы не допустить, — я вас уверяю, что при всех обстоятельствах
ваш брак с этой девушкой был бы крайне неудачен.
— Пожалуй, вы правы, — пробормотал Дориан. Он был мертвеннобледен и
беспокойно шагал из угла в угол.-- Но я считал, что обязан жениться. И не
моя вина, если эта страшная драма помешала мне выполнить долг. Вы как-то
сказали, что над благими решениями тяготеет злой рок: они всегда принимаются
слишком поздно. Так случилось и со мной.
— Благие намерения — попросту бесплодные попытки идти против природы.
Порождены они бывают всегда чистейшим самомнением, и ничего ровно из этих
попыток не выходит. Они только дают нам иногда блаженные, но пустые
ощущения, которые тешат людей слабых. Вот и все. Благие намерения — это
чеки, которые люди выписывают на банк, где у них нет текущего счета.
— Гарри, — воскликнул Дориан Грей, подходя и садясь рядом с лордом
Генри.-- Почему я страдаю не так сильно, как хотел бы? Неужели у меня нет
сердца? Как вы думаете?
— Назвать вас человеком без сердца никак нельзя после всех безумств,
которые вы натворили за последние две недели, — ответил лорд Генри, ласково
и меланхолически улыбаясь.
Дориан нахмурил брови.
— Мне не нравится такое объяснение, Гарри. Но я рад, что вы меня не
считаете бесчувственным. Я не такой, знаю, что не такой! И все же — то, что
случилось, не подействовало на меня так, как должно было бы подействовать.
Оно для меня — как бы необычайная развязка какой-то удивительной пьесы. В
нем — жуткая красота греческой трагедии, трагедии, в которой я сыграл
видную роль, но которая не ранила моей души.
— Это любопытное обстоятельство, — сказал лорд Генри. Ему доставляло
острое наслаждение играть на бессознательном эгоизме юноши.-- Да, очень
любопытное. И, думаю, объяснить это можно вот как: частенько подлинные
трагедии в жизни принимают такую неэстетическую форму, что оскорбляют нас
своим грубым неистовством, крайней нелогичностью и бессмысленностью, полным
отсутствием изящества. Они нам претят, как все вульгарное. Мы чуем в них
одну лишь грубую животную силу и восстаем против нее. Но случается, что мы в
жизни наталкиваемся на драму, в которой есть элементы художественной
красоты. Если красота эта — подлинная, то драматизм события нас
захватывает. И мы неожиданно замечаем, что мы уже более не действующие лица,
а только зрители этой трагедии. Или, вернее, то и другое вместе. Мы
наблюдаем самих себя, и самая необычайность такого зрелища нас увлекает.
Что, в сущности, произошло? Девушка покончила с собой изза любви к вам.
Жалею, что в моей жизни не было ничего подобного. Я тогда поверил бы в
любовь и вечно преклонялся бы перед нею. Но все, кто любил меня, — таких
было не очень много, но они были, — упорно жили и здравствовали еще много
лет после того, как я разлюбил их, а опи — меня. Эти женщины растолстели,
стали скучны и несносны. Когда мы встречаемся, они сразу же ударяются в
воспоминания. Ах, эта ужасающая женская память, что за наказание! И какую
косность, какой душевный застой она обличает! Человек должен вбирать в себя
краски жизни, но никогда не помнить деталей. Детали всегда банальны.
— Придется посеять маки в моем саду, — со вздохом промолвил Дориан.
— В этом нет необходимости, — возразил его собеседник.-- У жизни маки
для нас всегда наготове. Правда, порой мы долго не можем забыть. Я когда-то
в течение целого сезона носил в петлице только фиалкиэто было нечто вроде
траура по любви, которая не хотела умирать. Но в конце концов она умерла. Не
помню, что ее убило. Вероятно, обещание любимой женщины пожертвовать для
меня всем на свете. Это всегда страшная минута: она внушает человеку страх
перед вечностью. Так вот, можете себе представить, — на прошлой неделе на
обеде у леди Хэмпшайр моей соседкой за столом оказалась эта самая дама, и
она во что бы то ни стало хотела начать все сначала, раскопать прошлое и
расчистить дорогу будущему. Я похоронил этот роман в могиле под асфоделями,
а она снова вытащила его на свет божий и уверяла меня, что я разбил ей
жизнь. Должен констатировать, что за обедом она уписывала все с чудовищным
аппетитом, так что я за нее ничуть не тревожусь. Но какова бестактность!
Какое отсутствие вкуса! Ведь вся прелесть прошлого в том, что оно --
прошлое. А женщины никогда не замечают, что занавес опустился. Им непременно
подавай шестой акт! Они желают продолжать спектакль, когда всякий интерес к
нему уже пропал. Если бы дать им волю, каждая комедия имела бы трагическую
развязку, а каждая трагедия перешла бы в фарс. Женщины в жизни — прекрасные
актрисы, но у них нет никакого артистического чутья. Вы оказались счастливее
меня, Дориан. Клянусь вам, ни одна из женщин, с которыми я был близок, не
сделала бы. изза меня того, что сделала изза вас Сибила Вэйн. Обыкновенные
женщины всегда утешаются. Одни — тем, что носят сентиментальные цвета. Не
доверяйте женщине, которая, не считаясь со своим возрастом, носит платья
цвета mauve или в тридцать пять лет питает пристрастие к розовым лентам:
это, несомненно, женщина с прошлым. Другие неожиданно открывают всякие
достоинства в своих законных мужьях — и это служит им великим утешением.
Они выставляют напоказ свое супружеское счастье, как будто оно — самый
соблазнительный адюльтер. Некоторые ищут утешения в религии. Таинства
рел
...Закладка в соц.сетях
