Жанр: Драма
Пятница, или тихоокеанский лимб
...мый легкий ветерок или сквозняк немедленно разрушал все очарование этого
занятия.
Потому ему требовалась в высшей степени спокойная атмосфера, и ничто не
подходило для его
эолийских забав лучше стоячего воздуха пещеры.
Внутри нее, шагах в двадцати от входа, он соорудил себе нечто вроде
шезлонга из пустых
бочонков и джутовых мешков. И вот, удобно откинувшись назад, он глубоко
затягивается
дымом из трубки. Затем его горло выпускает струйку дыма, которая, разделившись
надвое,
полностью втягивается ноздрями. Таким образом, дым выполняет свою главную
обязанность:
наполнять и раздражать легкие, делая чувствительным и словно воспламеняя это
скрытое в
груди пространство - самое воздушное и одухотворенное в нем. Наконец он бережно
выдувает
из себя голубое облачко, поселившееся было в его легких. На свету, в
ослепительно ярком
проеме входа в пещеру, дымок сворачивается в изящную волюту с массой завитков и
завихрений; она постепенно разбухает, воспаряет вверх, а затем медленно
рассеивается, тает...
Замечтавшись, Пятница долго сидит недвижно, потом готовится выпустить новый клуб
дыма,
как вдруг ему слышится отдаленное эхо криков и собачьего лая. Робинзон вернулся
раньше
обычного и зовет Пятницу голосом, не обещающим ничего хорошего.
Раздается звонкий щелчок, за ним визг Тэна. Плетка. Голос звучит все
повелительнее, все
ближе. В светлом проеме возникает черный силуэт Робинзона: руки в боки,
расставленные ноги
и хвост плетки. Пятница вскакивает. Куда девать трубку? Он изо всех сил
зашвыривает ее
подальше в пещеру. Потом храбро идет принимать наказание. Наверное, Робинзон
обнаружил
пропажу табака, ибо он буквально кипит от ярости. Взмахивает плеткой. И тут-то
все сорок
бочонков с порохом разом говорят свое веское слово. Огненный смерч вырывается из
глубины
пещеры. В последнем проблеске сознания Робинзон чувствует, как его поднимают и
выносят
из-под каменного хаоса, в который обратилась пещера, рухнувшая, как карточный
домик.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Первое, что увидел Робинзон, открыв глаза, было склоненное над ним черное
лицо. Левой
рукой Пятница поддерживал ему голову, а из правой пытался напоить холодной
водой. Но,
поскольку зубы Робинзона конвульсивно сжались, вода пролилась на лицо, бороду и
грудь.
Увидев, что Робинзон шевелится, арауканец улыбнулся и привстал. Тотчас же его
рубашка и
левая штанина, изодранные в клочья и опаленные огнем, упали наземь. Пятница от
души
расхохотался и, энергично встряхнувшись, в два счета избавился от остатков
полусожженной
одежды. Подобрав среди обломков утвари осколок зеркала, он посмотрелся в него,
строя рожи,
а затем с новым взрывом смеха поднес Робинзону. Лицо этого последнего, хотя и
черное от
сажи, осталось цело, зато красивая рыжая борода вся обгорела и превратилась в
спутанную
массу блестящих спиралек, какими становятся опаленные волосы. Встав на ноги,
Робинзон в
свою очередь сорвал с тела обугленные лохмотья и сделал несколько шагов. Если не
считать
ушибов, тело его не пострадало, а только покрылось толстой коркой сажи, пыли и
глины.
Резиденция пылала, как факел. Зубчатая стена крепости рухнула в ров,
защищавший
доступ внутрь. Здания Главной кассы, Молельни и Мачта-календарь, более легкие,
чем дом,
были просто сметены взрывной волной и обратились в кучу щепы. Робинзон и Пятница
молча
созерцали эту горестную картину, как вдруг в сотне шагов от них земля вздыбилась
и грянул
новый взрыв, разметавший все вокруг и опять сваливший их наземь. Град камней и
изломанных
веток обрушился им на головы. То взорвалась ведущая к бухте пороховая дорожка,
которую
посредством фитиля можно было поджечь на расстоянии. Теперь Робинзон твердо
знал, что на
острове больше не осталось ни унции пороха и можно смело вставать, дабы подвести
итоги
катастрофы.
Напуганные вторым, более близким взрывом козы всем стадом ринулись на
изгородь,
проломили ее и в безумном страхе разбежались в разные стороны. Теперь им и часа
не
понадобится, чтобы разбрестись по всему острову, а менее чем через неделю они
полностью
одичают. На месте уже не существующего входа в пещеру высилось хаотическое
нагромождение гигантских каменных глыб в форме конусов, пирамид, призм,
цилиндров. Его
венчал устремленный в небо утес, с которого, вероятно, открывался великолепный
вид на
остров и на море. Итак, пороховой взрыв имел не одни только разрушительные
последствия:
казалось, будто именно в том месте, где катастрофа произвела наиужаснейшее
опустошение,
какой-то неведомый архитектор, воспользовавшись случаем, дал волю причудливому
своему
гению.
Потрясенный зрелищем бедствия Робинзон дико озирался по сторонам.
Машинально
принялся он собирать предметы, которые изрыгнула взорванная пещера: лохмотья
одежды,
мушкет с погнутым стволом, осколки глиняной посуды, вспоротые мешки,
продырявленные
корзины. Внимательно оглядев каждую из пострадавших вещей, он бережно клал ее у
подножия гигантского кедра. Пятница больше подражал ему, чем помогал, ибо, питая
враждебное отвращение к починке и сохранению предметов, он окончательно портил
то, что
было повреждено лишь частично. У Робинзона даже не хватало сил возмущаться, он и
глазом
не моргнул, увидав, как тот беззаботно рассыпает по земле жалкую толику зерна,
обнаруженного им на дне глиняного горшка. Уже наступал вечер, когда они
подобрали наконец
единственную уцелевшую вещь - подзорную трубу - и нашли труп Тэна в лесу под
деревом.
Пятница долго ощупывал пса. У того были целы все кости, на теле ни одной раны, и
все-таки
его не удалось вернуть к жизни. Бедняга Тэн, такой старый, такой преданный, -
вероятно, при
взрыве он просто-напросто умер от страха. Они решили назавтра же похоронить его.
Поднялся
ветер. Робинзон с Пятницей вместе пошли к морю, чтобы смыть с себя грязь, потом
поужинали
диким ананасом; Робинзон вспомнил, что такой же была его первая трапеза на
острове после
кораблекрушения. За неимением ночлега им обоим пришлось устроиться под
гигантским
кедром, среди обломков. Небо было чистым, но сильный северо-западный бриз трепал
верхушки деревьев. Одни только тяжелые ветви кедра не участвовали в общем ропоте
леса, и
Робинзон, лежа на спине, разглядывал их недвижную прихотливую черную вязь на
звездном
ночном небе.
Итак, Пятница в конечном счете одержал победу над порядком, который
презирал всеми
силами души. Разумеется, он вызвал катастрофу не намеренно. Робинзону давно уже
стало
ясно, сколь мало умысла таилось в действиях его компаньона. Пятница знать не
знал, как
можно руководствоваться проницательной свободной волей, осознанно принимать
нужные
решения; он сам был природой, откуда проистекали все его деяния, вот почему эти
деяния
походили на него как две капли воды. Никому и ничему доселе не удалось сдержать
и
направить эту непокорную натуру. Робинзон теперь отдавал себе отчет в том, что
его влияние
на арауканца, особенно в данном отношении, оказалось ничтожно. Пятница
простодушно,
инстинктивно подготовил, а затем и вызвал катаклизм, которому суждено будет
стать
прелюдией к новой эре. Что же до того, какой станет эта новая эра, то сведения о
ней, без
сомнения, следовало искать в самом характере Пятницы. Робинзон еще слишком
цеплялся за
самого себя прежнего, чтобы, вырвавшись из плена старых представлений, провидеть
будущее.
Ибо то, что противопоставляло их друг другу, превосходило, хотя в то же время и
олицетворяло, широко распространенный вид антагонизма между аккуратным, скупым,
меланхоличным англичанином и смешливым, беспечным, импульсивным "дикарем".
Пятница
питал внутреннее отвращение к тому конкретному порядку, который Робинзон в
качестве
земледельца и администратора установил на острове и который неизбежно должен был
закрепиться здесь. Казалось, арауканец явился совсем из другого мира,
враждебного земному
царству своего хозяина, которое он разорял и опустошал, стоило лишь попытаться
заключить
его туда.
Видно, взрыв еще не добил прежнего Робинзона, ибо у него мелькнула мысль: а
не
прикончить ли спящего рядом с ним компаньона, который тысячу раз заслужил
смерть, и не
начать ли вновь терпеливо ткать паутину своего загубленного мира? Но его
удерживала от
этого поступка не только боязнь одиночества и ужас перед любым насилием.
Обрушившийся
на них катаклизм... быть может, втайне Робинзон ждал его. По правде сказать,
управляемый
остров в последнее время угнетал Робинзона почти так же, как Пятницу. Невзначай
освободив
своего господина от земных корней, Пятница теперь мог увлечь его к иному укладу.
Вместо
ненавистного ему теллурического царства он должен был установить свой
собственный
порядок, который Робинзон горел желанием открыть для себя. Новому Робинзону было
тесно в
старой коже, и он заранее соглашался с крушением управляемого острова, чтобы
вступить по
следам беспечного зачинателя на новый неведомый путь.
Вот такие мысли и обуревали Робинзона, когда он вдруг почувствовал, как под
его
ладонью что-то зашевелилось. "Насекомое? " - подумал он и ощупал почву. Нет, это
приподнималась сама земля. Верно, лесная мышь или крот выбираются наружу из
подземного
хода. Робинзон улыбнулся в темноте, представив себе испуг зверюшки, когда она
вместо того,
чтобы очутиться на вольном воздухе, угодит в темницу его ладони. Земля
продолжала
шевелиться; наконец из нее высунулось что-то твердое и холодное, крепко
держащееся другим
концом в почве. Корень. Итак, вот он, достойный венец этого кошмарного дня: уже
и корни
оживают и сами выпрыгивают из земли! Робинзон, готовый к любым чудесам,
продолжал
разглядывать звезды сквозь ветви кедра. И вдруг (он даже не поверил своим
глазам!) целое
созвездие скользнуло вправо, скрылось за толстым суком и показалось с другой его
стороны.
Там оно и застыло. Несколько секунд спустя тишину прорезал долгий пронзительный
скрежет.
Пятница мгновенно вскочил и схватил за руку Робинзона. Сломя голову они оба
кинулись
прочь; земля колебалась у них под ногами. Гигантский кедр медленно кренился
набок,
освобождая от кроны звездное небо, и внезапно с громовым треском рухнул наземь,
к
подножиям соседних деревьев, точно великан, поверженный в высокую траву. На
вздыбленных
корнях, растопыренных подобно бесчисленным крючковатым пальцам, налипла целая
гора
глины. За этим катаклизмом последовало гробовое молчание. Растревоженный взрывом
в
пещере властелин и хранитель Сперанцы не устоял перед мощным, хотя и без буйных
порывов,
дыханием бриза, волнующего хвою. После разрушения пещеры этот новый удар,
нанесенный
земле Сперанцы, рвал последние связи Робинзона с прежним укладом. Отныне он,
свободный и
оробевший, пустился в новое плаванье с Пятницей. Больше он не отпустит эту
смуглую руку,
спасшую его в тот миг, когда дерево уже рушилось на него в ночной тьме.
Свободолюбие Пятницы, к которому Робинзон начал приобщаться в последующие
дни,
было не только отрицанием цивилизации, стертой взрывом с лица острова. Робинзон
слишком
хорошо знал, по воспоминаниям о начале своей жизни на Сперанце, как выглядит
растерянный,
лишенный всего необходимого человек, отданный на милость природе и собственного
отчаяния, и теперь ему нетрудно было угадать скрытую доныне самостоятельность
своего
товарища, главное и отличительное свойство его натуры.
Пятница никогда не трудился в собственном смысле слова. Всякое понятие о
прошлом и
будущем было ему недоступно, он жил только сегодняшним днем. С утра до вечера
валялся в
гамаке из лиан, который подвесил между двумя перечными деревьями, и прямо оттуда
время от
времени сбивал из сарбакана птиц, которые садились на ветки, обманувшись мнимой
неподвижностью Пятницы. По вечерам он бросал трофеи этой неутомительной охоты к
ногам
Робинзона, который уже и не задавался вопросом, был ли то жест верного
охотничьего пса или,
напротив, господина - настолько властного, что он даже не снисходил до словесных
приказов.
Надо сказать, Робинзон действительно преодолел в своих отношениях с Пятницей
стадию этих
щекотливых нюансов. Он просто наблюдал за своим компаньоном, поглощенный его
действиями и жестами, своей реакцией на них и той потрясающей метаморфозой,
какую
претерпевал в результате.
И первой подверглась ей внешность Робинзона. Он отказался брить голову, и
теперь его
волосы быстро превратились в дикую косматую гриву. Зато он сбрил бороду,
опаленную
взрывом, и каждый день скоблил щеки лезвием ножа, отточенного до остроты бритвы
на пемзе
- легком и пористом вулканическом камне, встречающемся повсюду на острове. Без
бороды
Робинзон сразу утратил свой величаво-патриархальный облик "Бога-Отца ", столь
способствовавший ранее его авторитету. Он помолодел лет на двадцать и, взглянув
однажды в
зеркало, обнаружил даже, что отныне между ним и его компаньоном существует -
вероятно, в
силу вполне объяснимого взаимного подражания - явное и близкое сходство. Много
лет
подряд он был Пятнице отцом и господином. За несколько последних дней он стал
ему братом,
и притом далеко еще не был уверен в своем старшинстве. Преобразилось также и
тело
Робинзона. Он всегда опасался солнечных ожогов как одной из худших тропических
опасностей, угрожающих европейцу и вдобавок англичанину - рыжему и белокожему, -
и
тщательно оберегался от них, нося плотную одежду и никогда не забывая укрываться
под
зонтом из козьих шкур. К тому же долгое пребывание в недрах пещеры, а затем
близость с
землей сообщили его коже нездоровую прозрачность, свойственную вялому картофелю
или
репе. Но теперь, подбадриваемый Пятницей, он храбро подставил обнаженное тело
солнцу.
Мало-помалу Робинзон преодолел страх, перестал горбиться, закрывать лицо и
расцвел на
глазах. Кожа его приняла бронзовый оттенок, новая, ранее не испытанная гордость
заставила
выпятить грудь, напружить мускулы. Все тело излучало жаркое тепло, казалось,
согревающее
душу и наполняющее ее уверенностью, какой она не знала доселе. Так Робинзон
обнаружил,
что человеческое тело, когда оно гармонично, созвучно душе и смутно желанно - в
силу
рождающегося нарциссизма - самому себе, может стать не только наиудобнейшим
инструментом проникновения в систему внешних явлений, но и верным, надежным
союзником.
Он разделял с Пятницей игры и упражнения, которые прежде счел бы
несовместимыми со
своим достоинством. Так, например, он не успокоился до тех пор, пока не научился
ходить на
руках столь же искусно, как арауканец. Что касается лазанья по горам, то
поначалу он не
испытал ни малейших затруднений, карабкаясь "по стенке" нависшего утеса. Сложнее
оказалось продвигаться, лишившись опоры и все же не опрокидываясь назад и не
поддаваясь
усталости. Руки дрожали под свинцовой тяжестью всего тела, но это объяснялось
далее не
недостатком силы, а скорее конфигурацией скалы и конкретным представлением о
тяжкой
физической задаче, которую ему предстояло разрешить. И Робинзон упорно стремился
к цели,
рассматривая как решающий успех на своем новом пути победу над собственным
телом,
достижение поливалентности каждого члена. Он мечтал превратиться в одну огромную
руку,
чьими пятью пальцами стали бы голова, руки и ноги. Нога могла бы подниматься
вверх, точно
указательный палец, руки - ходить подобно ногам, а телу было бы безразлично, на
какую из
конечностей опираться: так рука опирается на любой из своих пальцев.
В те редкие минуты, когда Пятница хоть чем-нибудь занимался, он мастерил
луки со
стрелами и делал это с необыкновенным тщанием, тем более удивительным, что почти
не
использовал их для охоты. Выстругав обычный лук из древесины самой упругой и
ровной ветви
сандалового, амарантового или копайского дерева, он затем с помощью колечек из
козьего рога
прикреплял к внутренней части дуги полоску самшита, что делало лук еще более
пружинистым.
Но самое большое внимание Пятница уделял стрелам: он без конца
совершенствовал
качество своих луков лишь для того, чтобы удлинять стрелы, которые вскоре стали
более чем
шестифутовыми. Он стремился довести равновесие наконечника и оперения до идеала
и мог
долгими часами исследовать стрелу, качая ее на каком-нибудь заостренном камне,
дабы точно
определить центр тяжести. Что же касается оперения, то тут Пятница явно терял
чувство меры:
украшал стрелы то перьями попугая, то пальмовыми листьями, а вырезая из козьей
лопатки
крыловидный наконечник, стремился, как казалось Робинзону, не к тому, чтобы
стрела метко и
точно поражала добычу, но чтобы она летела, парила как можно дальше и дольше.
Когда Пятница натягивал лук, лицо его застывало, напрягаясь в почти
страдальческой
сосредоточенности. Он долго подыскивал нужный наклон стрелы, обещающий наиболее
эффектную ее траекторию. Наконец тетива со свистом выпускала свою пленницу,
щелкнув о
кожаный нарукавник, прикрывающий левое запястье стрелка. Наклонясь вперед,
вскинув обе
руки в порывистом и одновременно как бы молящем жесте, Пятница тянулся вслед за
улетающей стрелой. Лицо его сияло радостью столь же долго, сколько упругая мощь
лука
торжествовала над сопротивлением воздуха и тяжестью дерева. Но едва лишь стрела
обращалась наконечником к земле и падала, чуть приторможенная своим оперением,
как что-то
словно ломалось в Пятнице.
Робинзон долго размышлял над тем, что могла означать эта стрельба в воздух
- не в
цель, не в дичь, - стрельба, которой Пятница занимался до изнеможения. И однажды
ему
показалось, что он понял. Это случилось в тот день, когда сильный ветер с моря
гнал к берегу
ряды вспененных волн. Пятница испытывал новые стрелы, совсем уж несоразмерной
длины, с
трехфутовым оперением, сделанным из маховых перьев альбатроса. Подняв лук точно
под
углом в сорок пять градусов, он выстрелил в сторону леса. Стрела взлетела вверх
чуть ли не на
сто пятьдесят футов, на миг замерла в небе, словно колеблясь, потом легла
горизонтально и,
вместо того чтобы упасть в песок, с новой энергией устремилась к лесу. Когда она
исчезла за
кронами ближайших деревьев, сияющий Пятница повернулся к Робинзону.
- Она запутается в ветвях, и ты ее не найдешь, - сказал тот.
- Эту я не найду, - ответил Пятница, - потому что она никогда не падать на
землю.
Снова одичав, козы покончили с той анархией, к которой принуждает животныхГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Дневник. Нынче утром, разбуженный еще до зари какой-то непонятной тоскою, я
поднялся и долго бродил среди камней и растений, удрученных затянувшимся
отсутствием
солнца. Серое марево ровной завесой стекало с мертвенно-бледного неба, смазывая
все
контуры, размывая цвета. Я взобрался на самый верх скалистого хаоса, призывая на
помощь все
присутствие духа, чтобы побороть телесную слабость. Нужно будет приучить себя
просыпаться
как можно позже, ближе к восходу солнца. Один лишь сон позволяет перенести
нескончаемое
ночное одиночество, для того-то он, как видно, и существует.
Над восточными дюнами слабо затеплилась багровая свеча; там, в небесах,
таинственно и
скрытно готовился апофеоз солнца. Я преклонил колени и сосредоточился, готовясь
к тому
мигу, когда завладевшая мною тошнотворная мука обернется мистическим
нетерпением,
которое разделят с человеком животные, растения и даже камни. Наконец я поднял
глаза:
мерцание угасло, на его месте воздвигся гигантский алтарь, заполонивший своими
пурпурно-золотистыми переливами чуть ли не весь небосклон. Первый же луч,
брызнувший
сверху, лег на мои рыжие волосы, точно бережная, благословляющая отцовская
ладонь. Второй
очистил мне уста от скверны, как некогда "горящий уголь", ожегший уста пророка
Исайи
("Тогда прилетел ко мне один из серафимов, и в руке у него горящий уголь... И
коснулся уст
моих и сказал: вот... беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен"
(Исайя, 6:6-7).
Вслед за тем два огненных меча коснулись моих плеч, и я встал во весь рост:
солнце
пожаловало Робинзону рыцарство. Тотчас же град огненных стрел осыпал мое лицо,
грудь и
руки; так завершалась торжественная церемония посвящения, а тем временем тысячи
сияющих
корон и скипетров украшали меня, сверхчеловека.
Дневник. Сидя на скале и закинув лесу в волны, Пятница терпеливо поджидает,
когда ему
попадется морской петух. Его босые ноги полощутся в воде, опираясь на камень
лишь пятками,
и оттого чудится, будто пальцы переходят в длинные, тонкие перепончатые
плавники, какие
только украсили бы его бронзовое тело тритона. Я только теперь замечаю, что, в
отличие от
индейцев с их маленькими ступнями и высоким подъемом,у Пятницы ступни длинные и
плоские - характерный признак черной расы. Может быть, между этими частями ноги
существует некая обратная связь: мускулы щиколотки опираются на пяточную кость,
как на
рычаг. И чем длиннее рычаг, тем меньше усилий требуется щиколотке для движения
ступни.
Этим и объясняются развитые щиколотки и маленькие ноги индейцев в
противоположность
неграм.
Дневник. Солнце, избавь меня от тяжести тела! Разгони мою кровь, растопи ее
ледяные
сгустки, которые защищают меня, конечно, от легкомыслия и расточительности, но
вместе с
тем крадут молодой задор и способность радоваться жизни. Созерцая в зеркале свой
унылый,
мрачный лик гиперборейца, я понимаю, что оба смысла слова благодать - та, что
снисходит на
святых, и та, что означает райскую жизнь, - могут соединиться под небом Тихого
океана, на
моем острове. Научи меня иронии! Научи меня беспечности, веселой готовности
принимать
сиюминутные дары наступившего дня без расчета, без благодарности, без страха!
Солнце, сделай меня похожим на Пятницу! Даруй мне лицо Пятницы, сияющее
улыбкой,
созданное для улыбки. Подари такой же лоб - высокий, убегающий назад, под шапкой
черных
кудрей. И эти вечно смеющиеся, озорные глаза, то иронически прищуренные, то
взволнованно
распахнутые навстречу невиданному, странному. И эти лукаво изогнутые, с
приподнятыми
уголками губы, чувственные, плотоядные. И эту откинутую назад голову,
сотрясающуюся от
жизнерадостного хохота надо всем в мире, что достойно насмешки, а главное, над
двумя
самыми нелепыми вещами - глупостью и злобой.
Но если мой ветреный, приверженный Эолу товарищ так влечет меня к себе, то
не для
того ли, чтобы обратиться к тебе?! Солнце, довольно ли ты мною? Взгляни на меня!
Согласуется ли мое преображение с твоей блистательной сутью? Я сбрил бороду, ибо
ее волосы
росли вниз, к земле, словно уходящие в почву тоненькие корешки. Но зато голова
моя увенчана
огненной гривой, и буйные рыжие космы взвиваются к небу, точно языки пламени.
Я - стрела, нацеленная в твое жгучее обиталище - маятник, чей вертикальный
луч
утверждает твое владычество на земле, я - острие солнечного циферблата, где
стрелка тени
отмеряет твое движение на небосклоне.
Я - твой свидетель, стоящий на этой земле, как меч, закаленный в твоем
обжигающем
огне.
Дневник. Что более всего изменилось в моей жизни, так это ход времени, его
скорость и
даже направление. Раньше каждый день и час, каждая минута тяготели, если так
можно
выразиться, к следующему дню и часу, к следующей минуте, а все они вместе словно
бы
жаждали того мига, чье краткое небытие создавало род вакуума. Оттого-то время и
проходило
быстро и плодотворно - чем плодотворнее, тем быстрее, - оставляя позади себя
нагромождение памятников и отходов, именуемое моей историей. Возможно, эта
хроника, в
которую вовлекла меня судьба, после несчастных перипетий "замкнула бы свой
круг",
вернувшись вспять, к истокам. Но боги хранили в тайне круговорот времени, и моя
короткая
жизнь казалась мне прямым отрезком с концами, нелепо торчащими в бесконечность,
- так по
садику в несколько арпанов (Арпан - старинная французская земельная мера (от 35
до 50
аров)) нельзя судить о шарообразности земли. И однако некоторые признаки
свидетельствуют о
том, что ключи к вечности существуют - по крайней мере в человеческом понимании:
взять,
например, календарь, где времена года являют вечный возврат к самим себе, или же
обыкновенный часовой циферблат со стрелками.
Для меня отныне жизненный цикл сузился до такой малости, что его трудно
отличить от
мгновения. Круговое движение вершится столь быстро, что больше не отличается от
неподвижности.
Можно подумать, будто дни мои восстали. Они больше не переливаются, не
переходят
один в другой. Теперь они стоят вертикально, гордо утверждаясь в своей истинной
ценности. И
поскольку они больше не отмечены последовательными этапами очередного,
приводимого в
исполнение плана, они уподобляются друг другу, как две капли воды, они
неразличимо
смешиваются у меня в памяти, и мне чудится, будто я живу в од ном-единственном,
вечно
повторяющемся дне. С тех пор как взрыв уничтожил Мачту-календарь, я ни разу не
ощутил
потребности вести счет времени. Воспоминание об этом незабвенном злоключении и
обо всем,
что его подготовило, живет во мне с неизменной яркостью и новизной - вот
дополнительное
свидетельство тому, что время застыло в тот момент, когда клепсидра разлетелась
на куски. И с
тех пор мы
- Пятница и я - поселились в вечности, разве не так?
Я еще не до конца проникся всей значимостью того странного открытия. Не
следует
забывать о том, что подобная революция - какой бы внезапной, взрывной, в
буквальном
смысле этого слова, она ни оказалась - была провозглашена и, быть может,
предвосхищена
несколькими скрытыми признаками. Например, этой моей привычкою останавливать
клепсидру, дабы избавиться от тирании времени у себя на острове. Сперва я бежал
от него,
спускаясь в недра горы, как погружаются во вневременное пространство. Но не эту
ли
вечность, гнездившуюся в глубинах земных, взрыв изгнал наружу, с тем чтобы она
теперь
простирала свое благословение на наши мирные берега?! Более того, не сам ли
взрыв явился
вулканическим извержением вечного покоя недр, державших его в плену, словно
зарытое в
земле семя, - покоя, который, вырвавшись на волю, завладел всем островом; так
дерево,
вырастая из тоненького побега, накрывает своею тенью все более и более обширное
пространство. Чем дольше я размышляю над этим, тем сильнее убеждаюсь, что бочки
с
порохом, трубка ван Дейсела и дикарское ослушание Пятницы прикрыли своей
забавной
видимостью предначертанную судьбой неизбежность - вторую,
...Закладка в соц.сетях
