Жанр: Драма
Белый Бим Черное Ухо
...прыгнул от удовольствия и стал копаться
около Бима, подковыривая под ним землю. Бим снисходительно перешел на
другое место, а хрюшка опять к нему: поворчала что-то непонятное (свиньи и
собаки не понимают друг друга так же, как иностранцы) да и улеглась,
прижавшись к теплой шерстистой спине Бима. Поэтому когда в один из
холодных дней Биму стало не по себе (дверь в сени закрыта на день), то
никто во дворе не удивился тому, что Бим спал между поросятами на мягкой
подстилке, подогреваемый с двух сторон. Против такой дружбы и мама поросят
не возражала, даже наоборот, каждый раз, как Бим входил в их жилище, она
энергично стонала от прилива дружелюбия, но вовсе не от боли. Кстати,
такую особенность свиного языка Бим отметил без труда, хотя дальше этого
он в языкознании не продвинулся и потом. Пожалуй, это и не столь важно -
знать язык. Собака и свинья - разные по всем статьям, но это не мешает им
жить в мире и согласии.
Кормили Бима очень хорошо, а кроме того, и поросята - уже росленькие,
в полроста от Бима - не возражали, если он у них иногда снимал пробу из
корытца. Каждое утро он получал около литра молока, что здесь не считалось
ни во что. Казалось бы, что еще нужно собаке? Но двор есть двор, клетка
лагерь, огороженный плетнем и всегда закрытыми воротами и калиткой. Не для
охотничьей собаки это дело - лежать, караулить кур, воспитывать поросят, -
нет и нет, да еще с таким выдающимся чутьем, каким, как мы уже давно
знаем, обладал наш Бим.
Он уже привык ко двору, к его населению, не удивлялся сытой жизни. Но
когда с луга тянул ветер, Бим беспокойно ходил, ходил от плетня к плетню
или становился на задние лапы перед плетнем же, будто хотел хоть немного
приблизиться к высоте, и смотрел вверх, в небо, где летали голуби -
легкие, вольные. Что-то внутри сосало, а он смутно догадывался, что при
такой сытости и хорошем обращении не было чего-то самого главного.
...Ах, голуби вы, голуби, ничего-то вы не знаете о сытой собаке в
неволе!
Бим почувствовал еще и то, что доверия к нему нет, раз не выпускают.
Каждое утро Хрисан Андреевич с Алешей выгоняли своих овец со двора и
уходили с ними на весь день, в плащах, с палками. А Бима, как он ни
просился, оставляли во дворе.
И вот однажды Бим лежал, уткнувшись носом в плетень, а ветер приносил
вести: луг есть, где-то недалеко есть и лес. Свобода рядом! Увидел в щелку
- пробежала собака. Тогда-то ему стало невмоготу. Он копнул лапой землю
под плетнем раз, другой, копнул еще и пошел трудиться изо всех сил:
передними копал и совал землю под себя, а задними выбрасывал дальше даже
разлапистой можно работать, хоть и не в полную мочь.
Неизвестно, что произошло бы потом, но, когда Бим почти уже закончил
подкоп, вошли во двор овцы. Они увидели, как земля брызжет из под плетня,
и шарахнулись обратно в калитку где стоял Алеша, пригнавший их с пастбища.
Овцы сбили Алешу с ног и вдарились вдоль улицы как помешанные. Алеша
побежал за ними, а Бим не обращал внимания ни на что: копал и копал.
Но подошел Хрисан Андреевич, взял его за хвост. Бим замер в своей
норе, будто неживой.
- Затосковал, Черноух? - спросил Хрисан Андреевич, легонько
подергивая за хвост, тем и приглашая Бима обратно.
Бим вылез. Что поделаешь, если тебя тянут за хвост!
- Что с тобой, Черноух?! - удивился Хрисан Андреевич и отстранился,
оторопев. - Уж не сбесился ли ты?
Глаза у Бима налились кровью, он нервно подергивался, водя носом из
стороны в сторону, часто часто дышал, будто только-только кончил
напряженную охоту. Он беспокойно забегал по двору и наконец стал
царапаться в калитку, оглядываясь на Хрисана Андреевича.
Тот, стоя посредине двора, глубоко задумался. Бим подошел к нему, сел
и говорил глазами совершенно отчетливо: "Мне надо туда, на простор. Пусти
меня, пусти!" Он просяще вытянулся на животе и заскулил так тихо и
жалобно, что Хрисан Андреевич нагнулся и стал его ласкать:
- Эх, Черноух, Черноух... И собака хочет воли. Куда-а там! - Затем
зазвал Бима в сени, уложил на сено, привязал на веревку и принес миску с
мясом.
Вот и все. Грустно. Сытая жизнь без свободы опротивела Биму.
К мясу он не притронулся.
12. НА ПРОСТОРЕ ПОЛЕЙ. НЕОБЫЧНАЯ ОХОТА. ПОБЕГ
Утром, как и ежедневно, в доме Хрисана Андреевича все повторилось по
заведенному порядку: пружина трудового дня начала распускаться с
последних, третьих петухов, потом промычала корова, Петровна подоила ее и
затопила печь. Алеша вышел поласкать своего, теперь уж любимого, Черноуха,
папаня задал корм корове и свиньям, посыпал зерноотходы курам, после чего
все сели за стол и позавтракали. Бим в то утро не прикоснулся даже к
ароматному молоку, хотя Алеша и просил его, и уговаривал. Потом, пока
родители хлопотали по дому, Алеша принес воды и вычистил котух коровы и
еще раз просил Бима поесть, совал его нос в миску, но увы, Черноух
неожиданно стал почти совсем чужим. Под конец сборов на работу Хрисан
Андреевич наточил огромный нож и засунул его над дверью.
С солнцем Петровна укуталась в свои толсты - Бим взвыл горько и
безнадежно.
И вот открылась дверь с улицы, вошел Хрисан Андреевич, отвязал Бима и
вывел на крыльцо, потом запер дверь снаружи, направился к стайке овец,
около которых стоял Алеша, передал ему из рук в руки Бима на веревке, сам
зашел впереди овец и крикнул:
- Пошли, пошли-и!
Овцы двинулись за ним вдоль улицы. Из каждого двора к ним
присоединялись то пяток, то десяток других, так что в конце села
образовалась порядочная отара. Впереди все так же шел Хрисан Андреевич,
позади Алеша с собакой.
День выдался морозный, сухой, земля под ногами твердая, почти такая
же, как асфальт в городе, но более корявая, даже запорхали густо снежинки,
заслонив на короткое время и без того холодное солнце, но тут же и
перестали. Это была уже не осень, но еще и не зима, а просто настороженное
межвременье, когда вот вот заявится белая зима, ожидаемая, но всегда
приходящая неожиданно.
Овцы бодро постукивали копытцами и блеяли, переговариваясь на своем
овечьем протяжном языке, понять который, ну, право же, совершенно
невозможно. Присматриваясь, Бим заметил: впереди отары, пятка в пятку за
Хрисаном Андреевичем, шел баран с кручеными рогами, а позади всех, прямо
перед Алешей, хроменькая маленькая овечка. Алеша изредка легонько
подталкивал ее крючком палки, чтобы не отставала, и тогда кричал:
- Папаня, осади малость! Хромушка не тянет!
Тот замедлял шаг не оборачиваясь, а вместе с ним сбавляло ход и все
стадо.
Бим шел на веревке. Он видел, как важно выступал папаня перед овцами,
как они подчинялись малейшему его движению, как Алеша по деловому,
сосредоточенно, следил за овцами, сзади и с боков. Вот одна из них
отделилась и, пощипывая желтоватую травку, потянула в сторону от стада.
Алеша побежал с Бимом и крикнул:
- Куда пошла-а?! - и бросил перед ней свою палку.
Овца вернулась. Слева сразу три пожелали проявить самостоятельность и
побрели себе к зеленоватому пятну, но Алеша так же побежал и так же
поставил их на свое место. Бим очень быстро сообразил, что ни одна овца не
должна отлучаться от сообщества, а в очередной пробежке с Алешей он уже
гавкнул на ту овцу, что нарушала порядок и дисциплину. "Гав-гав-гав!" -
Так же беззлобно, как и Алеша, предупредил он нарушительницу, то есть:
"Куда пошла?!"
- Папаня! Слышишь? - крикнул Алеша.
Хрисан Андреевич обернулся и прокричал одобрительно:
- Молодец, Черноух!
На склоне яра он поднял над головой палку и еще прокричал так же
громко:
- Распуска-ай! - а замедлив шаг, двигался теперь поперек хода отары.
Алеша стал делать то же самое, как и отец, но здесь, позади, он шагал
торопливо, иногда перебежкой, прижимая овец к Хрисану Андреевичу. И тогда
отара мало-помалу расходилась все шире и шире и наконец, не переставая
щипать травку, выстроилась в одну линию, не гуще, чем в три четыре овцы.
Теперь Хрисан Андреевич остановился лицом к овцам, окинул взором строй, а
рядом с ним пристроился и баран вожак. Пастух достал из сумки буханку
хлеба, отрезал корку и отдал ее почему-то тому барану. Бим не мог знать,
что баран вожак обязательно должен не только не бояться, а любить пастуха,
поэтому, по своему неведению, он просто видел подтверждение того, что
папаня - человек добрый, и только. А папаня, если по совести, был еще и
человек хитрый - баран ходил за ним иногда собакой и всегда отзывался на
голос. Не Биму, конечно, постичь всю премудрость пастуха. А Хрисан
Андреевич знал отлично, что глупый, отбившийся баран небольшой отары, да
еще если без собаки, уведет стадо невесть куда - только проморгай, засни
от усталости и от размора солнцепеком. Нет, тут баран вожак был особый,
дрессированный баран, потому и Бима он принял с дорогой душой.
Хрисан Андреевич закурил трубочку и сказал Алеше:
- Ты не нажимай, не нажимай - тут кормок хороший.
...А что ты думаешь, дорогой мой читатель? Накормить овцу поздней
осенью - дело действительно премудро хитрое: не умеючи если, то через
неделю полстада подохнет и на хорошем корму - затопчут его, и вся недолга,
а с толком если, то и на посредственном выпасе овца будет сытая и жирная.
Ухитряется же Хрисан Андреевич накормить стадо по пустырям, да по
окрайкам, да перед носом у тракторов, когда они пашут зябь, а для этого
требуется определенный талант, и призвание, и любовь к животным. Огромный
труд - пасти овец, а в общем-то, и красивый труд, потому что человек
пастух, иногда даже и не задумываясь над тем, чувствует себя неотъемлемой
частицей природы и ее хозяином и добродеем. Вот в чем соль. Читатель
простит, что я на время забыл о нашем Биме и заговорил о человеке на
просторе поздней осенью.
Итак, овцы с дружным перетреском щипали короткую травку и хрумтели
так согласно, что все это сливалось в один сплошной звук, спокойный,
ровный, умиротворяющий. Теперь папаня и Алеша были близко друг от друга и
говорили уже тихо, не крича, как раньше, издали.
Алеша спросил:
- Папаня, спустить Черноуха?
- Давай пробовать. Не должон бы убечь сейчас: от воли не бегут.
Спущай. Но сперва отстань, поиграй с ним - не колготи овцу.
Алеша подождал, пока отара отошла подальше, отвязал веревку и весело
крикнул:
- Черноух! Побежали! - тут он кинулся с горы в яр, топоча сапогами и
подпрыгивая.
Бим обрадовался неимоверно. Он тоже подпрыгивал, стараясь на бегу
лизнуть Алешу в щеку, отбегал в сторону и стрелой возвращался в восхищении
полной свободой потом схватил какую-то палку, помчался к Алеше, сел перед
ним. Алеша взял ту палку, бросил в сторону и сказал:
- Подай, Черноух!
Бим принес ее и отдал. Алеша еще раз бросил, но теперь не взял изо
рта Бима, а пошел вверх из яра к отаре, приказав:
- Черноух, держи. Неси!
Бим пошел за ним с поноской. Когда поднялись вверх, вместо палки
Алеша вложил в рот Бима свою шапку. Бим понес и ее с удовольствием. Алеша
же бежал вприпрыжку и повторял:
- Неси, Черноух. Неси, мой молодец, вот хорошо. Вот хорошо.
Но к отаре они подошли тихо ("не колготи овцу"). Алеша скомандовал:
- Отдай папане.
Хрисан Андреевич протянул руку. Бим отдал. Новое его качество
открылось для пастухов неожиданно. Все трое были в восторге.
А не больше как через неделю Бим сам, своим умом дошел, что у него
появилась обязанность: поворачивать самовольных овец к стаду, следить за
ними, когда они распущены в линию, но не возражать, когда, войдя перед
вечером в село, они разбредались стайками по домам.
Бим познакомился с двумя собаками, охраняющими огромную колхозную
отару, где было три пастуха, и все взрослые, и все тоже в плащах. Хотя
отары колхоза и колхозников никогда не сближались и не смешивались, но при
коротких осенних остановках на тырлище Алеша бегал к колхозным пастухам, а
Бим, вместе с ним, к колхозным собакам. Хорошие собаки: палевые,
шерстистые, большие, но смирные, спокойные они даже и играли с Бимом
спокойно и снисходительно, вокруг стада ходили тихо, пешком, а не так, как
Бим - вприпрыг или стелющимся галопом: с чувством собственного достоинства
собаки. Нравились они Биму. И овцы тоже хорошие.
Началась вольная трудовая жизнь и для Бима. Хотя они, все втроем,
возвращались усталые и оттого притихшие, но это была воля и доверие друг к
другу. От такой жизни не бегают и собаки.
Но однажды, как-то вдруг, посыпал снег, закрутил ветер, закружил,
заметелил. Хрисан Андреевич, Алеша и Бим сбили овец в круг, постояли
немного, да и повели стадо в село среди дня. На овцах был белый снег, на
плечах людей снег, на земле снег. Белый снег всюду, только один снег в
поле - больше ничего. Заявилась зима, свалилась с неба.
То ли Хрисан Андреевич решил, что такой собаке, как Бим, не положено
спать с подсвинками или сидеть на веревке, то ли почему-либо другому, но
Бим перешел теперь ночевать в теплейшую будку, сколоченную в углу тех же
сеней и набитую мягким сеном. А вечерами он входил в дом как член семьи и
оставался там, пока не поужинают.
- Не может того быть, чтобы - зима. Рано, - сказал как-то Хрисан
Андреевич Петровне.
Слово "зима" повторяли они в разговоре часто, о чем-то беспокоились
впрочем, Бим знал: зима - это белый холодный снег.
В тот вечер Петровна пришла вся запорошенная снежком, мокрая, с
обветренным и опухшим лицом. Бим видел, как она раздевшись, трясла руками
и стонала. Руки у нее были в красноватых трещинах и землистых пятнах, как
бы в подушечках, похожих на подушечки пальцев Бима. Потом она опустила
руки в теплую воду, отмывала их, долго долго втирала мазь и охала. А
Хрисан Андреевич смотрел на Петровну и о чем-то вроде бы горевал (чего Бим
не мог не заметить по его лицу).
А следующим утром он наточил ножи, и все вчетвером вышли из дому:
Петровна, Хрисан Андреевич, Алеша и Бим. Сначала шли ровным белым полем,
покрытым мелким снежком - в пол лапы, не больше, так что идти было легко.
Вокруг тихо, но холодно. Потом они оказались на поле, где рядами
разбросаны кучи - буртики свеклы, сложенной листами наружу и прикрытой
сверху листами же. У каждой кучки сидели женщины, одетые так же, как и
Петровна, и что-то делали, молча и сосредоточенно.
Все четверо подошли к одному такому буртику, сели вокруг него, и Бим
стал внимательно смотреть, что же тут происходит. Петровна взялась за
ботву, вытащила свеклу из кучи, ловко повернула ее корнем к себе и чик
ножом! - листья отлетели. Еще чик-чик по головке свеклы! - головка чистая.
И бросила в сторону, рядом с собой. Хрисан Андреевич повторил за нею все в
точности. Алеша - тоже, даже ловчее, чем папаня. И пошло! Чик-чик! - долой
ботва. Чик-чик! - чистая головка. Трах! - свекла в стороне, уже в новой,
очищенной, кучке.
Невдалеке, у такого же буртика свеклы, сидела женщина, одна, и делала
то же самое. У следующего - тоже, но уже два три человека вместе. И так на
всем поле: свекла шалашиками, укутанные женщины с потрескавшимися ладонями
и припухшими от холода лицами. Все работали или в легких брезентовых
рукавицах, или голыми руками. Чик-чик! - нет ботвы. Чик-чик! - нет ботвы.
Чик-чик! - человек бросает нож и дует ртом на ладони, трет их друг о
друга, и снова: чик-чик! - чистая головка. Как часы!
И холодно. Следя за ножами, Бим начал зябнуть, а потом вспряжнулся и
стал обследовать местность поблизости, не отбиваясь далеко. Согрелся и
вернулся обратно к своим, хотя по пути его приглашали и другие женщины
(все на селе уже знали, что такое Черноух).
Потом к ним подошла та женщина, что сидела и работала одна
одинешенька - молодая, но тощая. Она на что-то жаловалась, сморкалась на
землю, затем села рядом с Петровной и показывала ей руки. Петровна тоже
протянула ей свои ладони. Женщина пригорюнилась, закашлялась, прижимая
брезентовой рукавицей грудь, и затихла. А звали ее Наталья.
Петровна - чик-чик! Хрисан Андреевич - чик-чик! Алешка - чик-чик! И
дуют на руки, и трут щеки. Петровна - чик-чик! И вдруг - блюк!
У той женщины горемыки из глаз упала на лист капля. Она закрылась
рукавом и ушла к себе, к своей свекле.
- Избави боже, еще и ты не застудись, - сказала Петровна Алеше,
подошла, поправила ему теплый платок под шапкой, подоткнула на шее, сняла
с себя холщовый кушак и опоясала Алешин меховой кожушок.
Бим тоже тыкался носом в Алешин кожух, помогал Петровне. Но Алеша,
как установил Бим, вовсе не так уж и озяб, как казалось, наоборот, он был
гораздо теплее папани и Петровны (Бим-то уж чувствовал это лучше людей).
- Слышь, Алеша, - сказал Хрисан Андреевич, работая ножом за двоих.
(Бим навострил уши.) - Поди-ка побегай с Черноухом, погрейтесь маненько.
И вот Бим бежит перед мальчиком по свекловичному полю, закаменелому
от мороза. Прошли они поле поперек, Алеше стало жарко, и он снял шапку,
развязал платок, сунул его за пазуху, шапку надел, приподняв у нее уши.
Рядом с лесной полосой в густой траве, Бим приостановился, потянул воздух,
забегал челноком и неожиданно для Алеши замер в стойке.
Алеша подбежал к нему:
- Что тут, Черноух?
Бим стоял неподвижно и ждал приказа. Алеша сообразил-таки, в чем
дело:
- Пужай! Пужай!
Бим ждал магического слова "вперед", но Алеша крикнул еще громче:
- Пужай!
Бим пошел на подводку и поднял на крыло стайку куропаток.
Недолго думая Алеша побежал обратно вместе с Бимом. Бим понял, что
снова у них нет взаимопонимания - Алеша не знает слов Ивана Иваныча, но
все-же бежал рядом. А тот, запыхавшись и раскрасневшись, рассказал
родителям, как Черноух нашел куропаток и "спужнул" их.
- О_х_о_т_н_и_ц_к_а_я собака Черноух, ученая, - одобрил Хрисан
Андреевич. - Ружье бы нам, Алешка! И на охоту. А?
Ружье? Охота? Какие знакомые и дорогие слова для Бима! Он знает, что
это значит.
Бим завилял хвостом, заласкался к Алеше, к Хрисану Андреевичу, к
Петровне, он говорил им на своем языке отчетливо и ясно. Но его никто
здесь не понял: никто не пошел за ружьем и никто не пошел на охоту и без
ружья. Бим сел за спиной Алеши, прижавшись к кожуху, и задумался - по
крайней мере, такой у него был вид.
Уже в сумерках они вернулись домой, усталые и прозябшие. А через
несколько дней и вовсе перестали ходить на свеклу - кончили свою делянку.
Теперь Петровна никуда не уходила и была явно тому рада. Она все дни
что-нибудь делала: чистила корову, стирала белье, мыла полы, рубила
капусту, сбивала масло, топила печь, варила, шила на машинке, чинила
одежду, выносила корове лохань - всего не перечислишь. Бим следил за ее
работой.
За Алешей приходила чистая женщина с книжками, журила Петровну (но не
сердито, как отметил Бим), обе они повторяли слова: "Алеша", "овцы",
"свекла". На следующий день, утром, Алеша ушел с книжками и так пропадал
теперь ежедневно. Хрисан Андреевич отправлялся к сроку куда-то с вилами, а
по возвращении от него пахло навозом.
В один из обычных вечеров, когда собрались все и ужинали, вошел
человек - высокий, широкий, костистый, крупнолицый, но с маленькими
лисьими глазками и в лисьей шапке. Бим приметил, что Хрисан Андреевич
глянул на вошедшего без улыбки, а из-за стола не поднялся навстречу, как
всегда, и руки не подал.
- Здорово были, - равнодушно сказал гость, не снимая шапки.
- Здравствуй, Клим - ответил Хрисан Андреевич. - Садись.
Тот сел на лавку, свернул громадную цигарку, рассматривая Бима, и
спросил:
- Так это и есть Ч_е_р_н_о_у_х? (Бим навострился.) Пропадет собака
б_е_з о_х_о_т_ы. Иль убегет. Продай: дам двадцать пять.
- Непродажная, - сказал Хрисан Андреевич и теперь вышел из-за стола,
закончив ужин.
Бим на расстоянии в три шага легко понял: от гостя пахнет зайцем. Он
подошел, обнюхал, вильнул хвостом и глянул в лицо лисьей шапки, что и
означало на языке Бима: "Понимаю - охотник".
- Видишь? - спросил Клим. - Чует Черноух, с кем дело имеет. Продай,
говорю.
- Не продам, Клим, не продам. Дело прошлое - даже Алеша не знал
сперва, - послал я три рубля в редакцию в областную и дал объявление:
"Пристала собака охотницкая, белая, с черным ухом". Получил ответ: "Не
объявляйте, пожалуйста. Пусть живет до срока". В чем дело - не знаю, но
чую - собака эта важнецкая, беречь надо.
- А ты загубишь. Продай, - настаивал Клим, начиная сердиться.
- Дела не будет, - отрезал Хрисан Андреевич. - Так - бери на охоту, а
приводи в тот же день. Пущай Черноух породу соблюдает, как ему по уставу
положено.
- Так-что непродажная, - вмешался и Алеша.
- Ну, так и так, - недовольно заключил Клим, потрепал Бима по холке и
ушел.
После ужина, под фонарь, христиан Андреевич заколол валушка и,
подвесив за задние ноги на распялке, снял с него шубу, выпотрошил, обмыл
тушку и оставил ее в сарае до утра.
Петровна весь вечер то укладывала яйца в корзину, то набивала банки
сливочным маслом или заливала топленым. Она потом аккуратно устанавливала
их в базарные, из белых хворостинок, корзины.
Вот теперь-то Бим уловил, что от всего этого (барашек без шубы, яйца,
масло, корзины) пахнет городским базаром. Ему ли не знать! Весь город от
края до края он изучил в поисках Ивана Иваныча. И Бим заволновался: базар,
город, корзины, своя собственная квартира - все связалось в одно: Иван
Иваныч там. Ночь он не сомкнул глаз.
Утром, рано-рано, Хрисан Андреевич завернул уже твердую тушку в
чистую мешковину, обмотал шпагатом и вскинул на плечо. Петровна надела на
коромысла две корзины, подняла и положила его на оба плеча. Как Бим
просился с ними! Он ясно же говорил, втолковывал им настойчиво: "Мне надо
с вами. Я - туда. Возьмите".
Никто не понял его переживаний. Больше того, Хрисан Андреевич сказал,
поправляя и прилаживая к плечам тушку:
- Придержи-ка, Алеша, Черноуха - как бы не убег за нами.
Алеша взял его за ошейник и придержал на крыльце. А папаня и маманя,
каждый с тяжелой ношей, медленно пошли к шоссе, к автобусной остановке.
Бим провожал их взглядом, не обращая внимания на ласку и уговоры Алеши,
провожал, пока они не скрылись из виду.
Вскоре пришел Клим с ружьем и рюкзаком. Охотничьей сумки и патронташа
на нем нет (недостаток экипировки Бим отметил немедленно). Но все-таки -
ружье! - вот в чем смысл. Бим доверчиво потянулся к охотнику и тут-же
установил, что патроны насыпаны в карман. Тоже непорядок большой. Главное
же - ружье. За человеком с ружьем он пойдет куда угодно. Надолго или нет,
а пойдет. Такая уж натура у легавых собак, и Бим не был исключением: у
него на какой-то срок затихла тоска, возникшая в последний день, - даже
так. В отношении к ружью Бим был обыкновенной охотничьей собакой. Не надо
его обвинять в отсутствии логики, истину он постигал только практикой,
хотя и был умнейшей собакой из собак. Ему еще много предстоит пережить
только от одного того, что он - собака. Не будем обвинять.
- Пошли-ка, Черноух, на охоту, - сказал Клим.
Бим запрыгал перед ним: "На охоту, на охоту!"
Клим же взял его на поводок, а Алеша предупредил:
- Дядя Клим, когда Черноух станет, вытянется, замрет, то тут и
куропатки. Ему надо крикнуть так: "Пужай!", а то с места не сойдет.
- Аль правда?
- Ну дык! Знаю же, - степенно ответил Алеша. - Мне вот уроки учить, а
то бы показал сам.
- Мы тоже кой-чего понимаем. Не впервой, - заверил Клим.
Итак, после большого перерыва и многих переживаний Бим пошел на
охоту. Сначала им ничего и не попадалось, кроме норы вонючего хоря.
- Рой, - сказал Клим.
Бим такого не понимал, отошел в сторону и сел в недоумении.
К середине дня сильно потеплело. Солнечно, тонкий слой снега раскис,
под лапами уже хлюпала грязь, очесы на ногах Бима обмокли и вымазались, он
стал поджарым и невзрачным, как и всякая мокрая легавая. Но Бим искал по
всем правилам - челноком впереди Клима, поперек и с поверочным заходом. На
опушке кустарникового колка Бим стал по куропаткам.
Клим крикнул:
- Пужай!
Бим даже вздрогнул от басового рыка и поднял куропаток рывком, без
подводки (ай, какая ошибка!), но выстрела не последовало. Бим обернулся.
Охотник засовывал патрон в одностволку, а никак. Потом стал его вынимать,
тоже - никак. Бим сел, не сходя с места подъема куропаток, и, не
приближаясь, однако, к охотнику, следил за ним. А Клим стал ругаться так,
как ругаются вечером на тротуаре пьяные: качаются и ругаются друг на друга
или просто в черную ночь. Этот же и не качался, а ругался. Хотя Клим в
конце концов вынул патрон, вставил другой и закрыл ружье, но был злой и
чем-то напоминал серого.
- Ну, ищи! - приказал он Биму. - Черноух, ищи!
Отвернувшись и выходя против ветра на челнок, Бим сделал вид: "Ну что
ж, буду искать".
Но что-то такое апатичное взяло, что-то такое апатичное появилось в
прихрамывающей побежке, не та уже прыть, что до подъема куропаток. Клим
принял это как физическую слабость собаки, не понимая того, что у Бима это
самое означает начало сомнений в человеке: вот так, искоса, оглядываться
на него, не останавливаясь и не приближаясь, держась на почтительном
расстоянии. Он как бы и не искал, а только следил за охотником, но это
только казалось. Страсть необоримая, страсть вечная, пока существуют
охотничьи собаки, взяла свое. В сущности, Бим шел за ружьем, а вовсе не за
Климом.
Неожиданно он поймал запах зайца. По этим зверькам Иван Иваныч не
охотился с Бимом, хотя раза два-три Бим и делал по ним стойку. Они ведь,
эти зайцы, не держат стойку ничуть: толь
...Закладка в соц.сетях
