Жанр: Драма
Дон Жуан
... вы
наплюете в глаза мне...
Портовые рабочие и девки сгрудились, полные любопытства.
- Что ж, выкладывай, что ты там натворил!
- С чего это нам плевать на тебя, не зная за что?
- Говори же, монах, не томи!
Грегорио опустил голову и просто сказал:
- Воровал я, друзья.
- Фьююю! - свистнул матрос с молнией на груди. - Так ты вор! Тогда не
лезь к нам, падре. Мы воров не любим.
- Погоди ты! - крикнула ему черная девушка. - Главное - что он украл?
Драгоценности? Золото? Перстни?
- Нет, милая. Домашнюю птицу. Кур, индюшек, цесарок с господского двора
и колбасы, сладости, паштеты из кладовой...
Громовый хохот загремел на берегу.
- Так вот отчего у тебя такое брюхо! - ржет носильщик. - Благословил же
господь эти самые паштеты да жаркое! В монастыре бы тебя так не откормили...
- У кого таскал? - вскричала девушка, тощая, как кнутовище.
- У его милости графа Томаса Маньяра...
Новый взрыв веселья.
- Какой же это грех?
- У этого всего хватает!
- Правильно делал, монах! Валяй и дальше так!
- Прочитай "Отче наш" - и опять ты чист перед богом!
Однако тут Грегорио гневно повысил голос:
- Не чист я перед богом! Думаешь, мамелюк ты этакий, такой тяжкий грех,
как воровство, да еще многократно повторенное, замолишь одной молитвой?
Только последний негодяй старается обмануть бога словами! А дело можно
исправить только делом.
- Не кричи, мы не глухие, зачем привлекать шпионов? По глазам твоим
видим, добрый ты старик, и жалко отдавать тебя на костер. Просто лаком ты до
вкусных блюд, вот и все.
- Да нет, - тихо говорит Грегорио, - я ведь не для себя воровал.
- Для кого же? - спрашивают удивленно.
К тому времени, как Грегорио закончил рассказывать, кому он посылал кур
и индюшек дона Томаса, все уже сгрудились вокруг него и внимательно слушали.
- Ты или блаженный, или золотой человек, - сказал тогда серьезно
носильщик.
- С чего это ты вздумал каяться? Разве это - кража?
- Ты правильно делал, монах. Хороший ты человек.
- Плюнь на покаяние, выпей со мной! - предложил матрос.
- Эх вы, голодранцы! Вы еще оправдываете меня? Грех есть грех, а
воровство - воровство! Вы же, вместо того чтобы заплакать надо мной и
помолиться за меня, покрываете скверность мою! Ах вы, трусы, ах вы, черные
безбожники!
Безбожники развеселились. Развеселился и монах.
- Что ты к обеду несешь? - глянули они на его суму.
Грегорио вывернул ее наизнанку.
- Были-то в ней лепешки... Вкусные, из просяной муки. И вот - нету.
Много людей встречал я по дороге - и не осталось мне ничего, кроме блох да
ломоты в костях. Хорошо божье благословение, правда?
Смех бедняков, не дрожащих за припрятанное золото, счастливым образом
соединил старика с новыми друзьями. А он уже и то рассказал, что укрывал
бежавшего из тюрьмы инквизиции, чем окончательно завоевал сердца, И скоро он
стал совсем своим среди них, называя их по именам; тот предлагал старику
кусок рыбы, та - белый хлеб, этот - глоток вина, и Грегорио пообедал
по-царски.
Поев, заговорил о предстоящем путешествии в Рим.
- Ополоумел ты, падре? Чего тебе там делать? Пешком через Каталонию,
Францию и бог весть еще по каким местам? И не думай! Останешься с нами.
- Жить будешь у меня в сарае, - решил матрос. - Там у меня куча мешков,
спать будешь, как король. По крайней мере, постережешь мешки, пока я шатаюсь
вдоль побережья, от Кадикса до Барселоны.
- Да у меня здесь сестра, Никодема, - признался монах.
- Графиня, что ли? - сверкнула зубами черная Иоланта.
- Прачка. Как и матушка была. Да ведь мне надо в Рим...
Ему не дали договорить. Оказалось, они знают Никодему - живет она
неподалеку, муж ее погиб на войне, и тяжело ей приходится с тремя-то детьми.
Ну, ладно. Пусть монах поселится у нее, а за мешками матроса все-таки
присматривает.
Взвыла корабельная сирена, все вскочили. За работу!
- Вечером увидимся, падре! - дружески хлопают его по плечу. -
Отпразднуем твое появление и позаботимся о тебе. Беднякам никто не поможет.
Надо самим...
Они ушли. Грегорио остался один среди бочек и ящиков. Он тронут. Вот
стоит мне пройти пару шагов - и опять есть у меня сынки да дочки, как в
Маньяре... Опять есть, о ком заботиться. Гм, говорите, вы позаботитесь обо
мне? Хе-хе-хе, ладно, увидим, кто кому еще поможет! А Рим и впрямь
далеконько. Что ж, буду нести покаяние в Севилье, решает старик, с улыбкой
глядя на быстрые воды Гвадалквивира, как глядел в тот день, когда его
выгнали из Маньяры.
x x x
Мыльная пена вспухает на щеках Мигеля, растет, белая, густая, уже все
лицо скрылось под нею, только глаза темнеют из-под белоснежной маски.
Брадобрей точит бритву на оселке, а сам болтает:
- У нашего короля, сохрани его бог, уже давно пусто в кармане, вот он и
выкручивается как знает. Извольте рассудить, ваша милость, хотят поправить
дело налогами. И я, жалкий цирюльник, которому и так-то высоко до кормушки,
должен платить пятьдесят реалов налогу. Не кажется ли вам, что это
невыносимо, ваша милость?
- Начисто невыносимо, - подхватывает прислуживающий Каталинон.
Мигель открывает рот, и оба напряженно ждут, как изволит рассудить его
милость. Но его милость просто забавляется тем, как от движения губ меняется
выражение мыльной маски, и ничего не говорит.
- Это бесчеловечно, - продолжает брадобрей, занимаясь своим делом. -
Так сосать соки из народа...
- На кого же ты жалуешься - на короля или на графа де Аро? -
соблаговолил наконец заговорить Мигель.
- Король тому виной! - восклицает брадобрей.
- Де Аро! - возражает Каталинон, и оба неприязненно смотрят друг на
друга.
- Конечно, король, - стоит на своем цирюльник. - Его охоты и праздники
- дорогое удовольствие, а все за наш счет.
- Де Аро - грабитель, - твердит Каталинон. - Такой же, каким был Лерма.
Его мошна пухнет, а мы затягивай пояса.
- Поторопитесь, - сухо обрывает их Мигель, вспомнив о письме Соледад -
сегодня оно наконец-то пришло, и Мигеля не интересует ни король, ни министр.
- К вашим услугам, сеньор, - кланяется брадобрей. - Но я утверждаю:
всякий, кто сваливает вину с мастера на подмастерье, помогает безобразию.
Мой зять - придворный лакей, и у меня самые надежные сведения. Де Аро просто
кукла, его выставляют вперед, чтоб король мог за его спиной творить что
угодно.
- Как ты говоришь о короле, негодяй?! - вскипает Мигель.
- Молчу, ваша милость, молчу, - испуганно бормочет брадобрей и, ловко
скользя бритвой, постепенно снимает пену с лица. Но он не может долго
молчать и вскоре начинает снова: - А кто, спрошу я вашу милость, придумал
посылать наших солдат на помощь чешскому Фердинанду? Тоже де Аро? Видишь,
Каталинон, все твои рассуждения построены на песке. А уж войска - особенно
дорогое удовольствие. Разве я не прав, ваша милость?
- Прав, - отзывается Мигель. - Но ты забываешь, что я тороплюсь.
- Я готов! А видишь, - ухмыляется брадобрей, обращаясь к Каталинону, -
сами их милость того же мнения, что и я. Эх, кому это надо - делать хоть
что-нибудь на пользу малым сим? Пусть себе прозябают! Пусть радуются, что
вообще существуют... Ваш слуга, сеньор.
Каталинон, ворча, подает Мигелю медный таз с водой. Цирюльник
складывает свой бритвы, принимает мзду и уходит.
- Тоже мне мудрец, чтоб ты своим мылом подавился, - бранится вслед ему
Каталинон. - Что это, ваша милость, каждый олух убежден, что он во всем
прав...
- А ты разве не такой же? - возражает Мигель, и Каталинон забывает
закрыть рот. - Ну, хватит болтать, пустомеля. Шпагу! Перчатки! Шляпу!
Мигель еще раз пробегает глазами письмо Соледад.
Да, да, собственной своей рукой, ему одному, она написала: "Завтра
пройду с дуэньей по набережной..."
Когда Мигель в сопровождении Каталинона вышел из дому, по пятам за ним
скользнула тень человека, тень, похожая на летучую мышь или на кокон
бабочки: до самого носа закутана в черный плащ, только два колючих, как
острия ножей, глаза - глаза василиска, настороженные, острые, пристальные, -
смотрят из-под широких полей шляпы. Кокон скользит за Мигелем шагом
неутомимых.
Мигель, в черном бархатном костюме с белыми кружевами, в руках - букет
цветов померанца, ожидает явления. Ожидает чуда любви. Дыханье спирает в
груди, сердце колотится в горле.
О, идет! Ясная, как утренняя звезда, длинные золотистые ресницы
затенили целомудренно потупленные очи. Подходит - в шелковых одеждах,
увешанная фамильными драгоценностями, в отблесках которых, кажется, бледнеет
ее детское личико.
Мигель, обнажив голову, низко поклонился. Дуэнья отошла в сторону.
Соледад улыбнулась ему и снова потупилась - ждет галантных речей.
Но Мигель молчит.
Девушка поднимает недоуменный взгляд.
- Возьмите, - выдохнул Мигель, протягивая букет.
Девушка берет цветы померанца - символ любви - и краснеет.
Они молча пошли рядом.
Где же поток красивых слов, предсказанный дедом?
Они идут и молчат, позади них - слуга и дуэнья, а еще дальше -
закутанная тень.
- Почему вы молчите, дон Мигель? - робко спрашивает девушка.
- Я хотел сказать вам много прекрасного... - Голос Мигеля хрипл. - И не
могу. Вы слишком красивы.
Соледад посмотрела ему в лицо. Расширенные глаза, выражение строгое -
ошеломленный, неотрывный взгляд.
- Я радовалась свиданию с вами, - улыбается она, позабыв советы своих
стариков, - нарядилась, как для обедни...
- Вы похожи...
- На кого?
- На мою мечту, Соледад.
- Вы уже называете меня просто Соледад? - озадаченно спрашивает она.
Но Мигель не дает себя отвлечь.
- В ваших глазах - бог и все его царствие. Я искал путь - и нашел его.
Через вас я приближусь к богу. Вы - мой путь к небесам.
- Я вас не понимаю, сеньор, - испуганно говорит девушка.
Не так представляла она себе первую беседу с Мигелем.
А он в эту минуту вспомнил измену свою с Фелисианой, и чувство
отвращения к себе охватило его.
- Очистить душу вашим светом, Соледад... Тихим быть возле вас, как тих
сумрак вокруг кипариса... Вдыхать вашу детскость. Не удаляться от вас ни на
шаг...
- Но, дон Мигель, мы так недавно знакомы...
- Я знаю вас годы, Соледад, - вырывается у него. - Долгие годы люблю
вас...
- О, что вы говорите? - Соледад в ужасе. - Это слишком внезапно, чтоб я
могла вам поверить...
- Вы мне не верите? - Мигель, задетый, остановился.
Какой он странный, порывистый! Соледад не понимает его. Ею овладевает
стыд. Она теряет уверенность. Ей страшно.
- Я верю вам, дон Мигель, - в тревоге отвечает она. - Но то, что вы
говорите, приводит меня в смятение...
Мигель смотрит на ее губы, на кудри, обрамляющие ее лицо, и его
обуревает дикое желание - сжать ее в объятиях! Нет, не хочет он быть тихим,
как сумрак, не хочет вдыхать девичью нежность - владеть! Обладать!
Соледад, заглянув в лицо ему, испугалась. Как оно бледно, это лицо с
неподвижными, вперенными в нее глазами, мечущими пламя, которое не греет, а
жжет! В растерянности и страхе девушка окликает дуэнью:
- Люсия! Пора домой...
- Вы уходите? - почти враждебно спрашивает Мигель.
- Пора, дон Мигель. Нехорошо долго разговаривать на улице.
- Когда я вас увижу, Соледад?
- Не знаю, - с трепетом отвечает она.
- Завтра, - властно решает Мигель.
- Да, завтра... Опять здесь же... Прощайте, дон Мигель.
Мигель не ответил ни слова. Смотрит ей вслед, стиснув зубы. Чтобы он,
будущий властитель половины Андалузии, просил свидания у внучки обедневшего
маркиза? Никогда! Он будет приказывать.
А Соледад дома разразилась слезами.
- Ничего со мной не случилось, - говорит она испуганным старикам. -
Просто я еще глупая девчонка и плачу от радости...
Мигель медленно возвращается домой, за ним - Каталинон, а позади них
крадется тень, похожая на кокон.
x x x
- "Не признаю иного наслаждения, кроме одного - учиться!"
- О Петрарка, был ли ты глух, слеп, лишен обоняния, был ли ты стариком
или калекой! Учиться? Наслаждение! Наслаждение!
- Мужчина любит действие.
- Творчество - выше действия. Действие проходит, забывается,
растворяется во времени. Творчество же остается навек. Но оно вырастает на
почве одиночества и сосредоточения, господа.
- Внутренний мир человека, его божественная сущность, его дух.
- Вспомните Митродора: "Корни нашего счастья гораздо глубже в нас, чем
вне нас".
- Отвечают ли эти слова учению господа нашего Иисуса?
- Абсолютно.
- Мы завидуем другим из-за богатства, положения, славы. А между тем
достойны зависти только сильный характер, дар постижения, жажда знаний и
способность испытывать духовные радости - самые богатые, самые
долговременные. Дух выше материи! А для этого опять-таки нужно уединение.
Что говорит об этом Аристотель, господа?
- "Счастье - удел тех, кто довольствуется самим собой".
- Скука - вот могущественнейший враг человека, помимо горя.
- Что предпринимать против скуки?
- Невежды борются против нее, прибегая к преходящим радостям, которые,
согласно принципам схоластов, следует назвать ядовитым искусственным раем.
- О! Искусственный рай! Что же это такое?
- Балы, маскарады, бой быков...
- Ого!
- Игра в кости и в карты, приверженность к вину, к лошадям, к
фехтованию, и прежде всего женщины.
- Женщины - прежде всего?
- Легкий успех в этих областях порождает омерзительнейшую черту в
человеке - тщеславие.
- А гордость?
- Это - другое. Тщеславие много говорит, гордость молчит. Но и то и
другое - грех.
- Так что же, дон Энте, - молчать или разговаривать?
- Мыслить, господа. Мысль - редчайший талант рода человеческого.
- Любая мысль?
- Господа! Господа! Конечно же, благочестивая!
Магистр философии дон Энте Гайярдо - молодой, темпераментный иезуит,
телом и духом упругий и гибкий, как прут. Ему кажется, что сегодня он
наговорил своим слушателям уже достаточно мудрых вещей. Пристально посмотрев
теперь на Альфонсо, он внезапно спрашивает:
- О чем ваши последние стихи, дон Альфонсо?
Альфонсо покраснел:
- Я написал их только вчера... Кто это так быстро сообщил вам, дон
Гайярдо?
- Я всегда все знаю, - улыбнулся иезуит. - Так что же это за стихи?
- Не скажу.
- Ну, не важно. Но о чем бы вы ни писали - если стихи хороши, то вы
совершили больше, чем если бы поразили десять быков или покорили десять
женщин. И если ваши стихи написаны во славу господа нашего, чему я верю, то
я счастлив, что я - ваш учитель.
Дон Гайярдо ушел, а Мигель бросился к Альфонсо:
- Прочти мне твои стихи!
Красоты твоей небесной
Повторить не сможет даже
Радуга - не хватит красок.
И жестка пыльца у лилий
Рядом с этой белой ручкой.
Какова же нежность уст?
Через снежные лавины
Я к реке спустился. Солнце
Отражает в ней твой образ.
Кто в твоем Аркадском царстве
Не отрекся бы от рая?
Ты прекраснее небес!
- Нравится? - спрашивает Альфонсо.
- Слишком ручные... слишком приглажены... - цедит Мигель сквозь
стиснутые зубы.
Альфонсо смеется:
- Мигель, нынче вечером у Руфины, ладно?
Мигель смотрит на него отсутствующим взором.
- Нынче вечером?.. Вечером... Нет! Только не у Руфины!
x x x
А вот и вечер.
Вот женщина, о которой мечтаю с детства, - думает Мигель, и взор его не
может оторваться от лица Соледад, словно хочет впитать в себя всю его
прелесть.
Вот женщина, заливающая меня светом, как солнце - просторы полей. Да,
глубочайшее познание - это то, которое приходит через любовь. Сжав эту
девушку в объятиях, овладею всеми дарами мира. И жизнь моя тогда продлится
до бесконечности.
Вот мужчина, каким я представляла себе возлюбленного моего, - думает
Соледад. - Его поцелуй на моей руке - словно печать, которой он скрепил свое
обязательство чтить меня, как королеву. Как прекрасен он сейчас и достоин
восхищения! Ах, если б взгляд его всегда оставался нежным, как сейчас! Если
бы не вспыхивал мой любимый тем темным огнем, который так жжет меня и
пугает!
Душная ночь дышит тяжело, созвездия изнеможенно покачиваются в темном
небе. Тяжесть ложится на все - все, что казалось крылатым, влачится по
земле, ароматы сгущаются до того, что это уже звериные запахи.
Сегодня десятый такой вечер с нею, я пропитан насквозь ее очарованием,
ее поцелуи усугубляют мой голод. Мне нужно больше. Все - или ничего!
Безмолвно заключил он ее в объятия и увлек за собою во тьму,
исполненную блаженства.
Созвездия передвинулись в небе, все, что казалось крылатым, влачится по
земле, человек-зверь взволнованно дышит, как земля, напившаяся ливнями, и
лежит под ветвями можжевельника, одинокий, как оброненная монета.
- Мигель, - боязливо шепчет девушка, едва не плача.
- Что, Соледад?
Впервые она сама поцеловала любимого в губы.
- Мне страшно, Мигель.
Мерцание звезд великою силой рвет ночь на куски. Ночь притаила дыхание,
колонны кипарисов устремлены в небеса, как церковные шпили, москиты
засыпают, замерев в своей пляске.
- Земля моя обетованная! - жарко целует Мигель лицо девушки. - Все
дороги горя пусть приводят к тебе, пусть встречу я на пути моем реки скорби,
дай пройти мне страною страданий - все равно к тебе, только к тебе! Душа моя
возвращается в тело, и я люблю тебя, как собственную плоть. Любимая моя,
светлый день мой, ведь ты - это я, а я - ты...
- Я счастлива, - запрокинув голову, улыбается ему Соледад, - и уже
ничего не боюсь...
- Любовь моя! - выдыхает Мигель, сам растроганный силой своего чувства.
- Через тебя найду я бога и жизнь, о какой я мечтаю!
x x x
Несет Мигель по улицам самодовольство и гордость свою, лелеет их.
Дивитесь, смертные, дивитесь, силы неба и ада, - дивитесь мне, мужчине,
возлюбленному прекраснейшей из севильских дев!
Мигель идет к Паскуалю - обещал навестить его, - и толпа, заполняющая
улицы, увлекает его за собой. Со всех сторон - голоса, голоса, голоса,
полные возбуждения:
- Это правда?
- Где это написано?!
- На паперти собора!..
Бушует, гудит, несется толпа. В гуще ее - Мигель, он отделен от нее
своими переживаниями. Счастье мое безгранично. Ах, нет! Помеха: ее старички.
Она все время думает о них, они стоят между нею и мной. Я не желаю этого!
Хочу Соледад целиком, для себя одного! И - немедленно. О небо, как это
устроить?
На площади толпы слились в бушующее море. На паперти собора стоит
иезуит, движением руки просит тишины. Толпа стихает.
- Возлюбленные братья во Христе! Спешный гонец из Мадрида привез его
преосвященству, архиепископу нашему, весть, что в Вестфалии, в земле
немецкой, заключен мир!
- Мир! Мир!
- Война, которая тридцать лет опустошала Европу, закончена! -
продолжает иезуит. - Ваши мужья, сыновья и отцы двинулись в путь к дому...
- Ура!..
- Из солдат - опять в работники...
- А кто им даст работу? Кто позаботится о них?
- Кто возместит им то, что они потеряли?
Иезуит поднимается на носки:
- Что потеряли они? Ведь они проливали кровь за бога и короля!
- Даром?!
- Честь, оказанная им...
Толпа затопала:
- Ха-ха-ха! На что им честь?
- Они вернутся к семьям, к очагам семейного счастья...
- Мой муж потерял на войне руку! - кричит какая-то женщина. - Не хочу
однорукого счастья! Хочу своего мужа целого, а король возвратил мне калеку!
- Даже если б он потерял обе руки, - гремит мощный голос иезуита,
побагровевшего от негодования, - то и тогда долг твой, женщина, на коленях
благодарить господа...
- Благодарить?! - Голос женщины пронзителен. - Это за то, что мужа мне
искалечили?! Проклинать я должна! Знает ли кто, за что мы воевали?
- Молчи! Слава королю!
- Эта женщина права!
- Она позорит короля и народ... Бейте ее!
- Она права! Права! Кто заступится за бедняка? Кто накормит ее, когда
ни она не сможет работать, ни ее искалеченный муж?
А самый богатый в Андалузии человек равнодушно проходит через толпу
бедняков, думая о своем наслаждении.
Он проходит по улицам бедноты, где нужда зияет голодными зевами дверей,
таращится на прохожих пустыми глазницами окон, где нищета капает с крыш,
дырявых, как сито, где изо всех щелей выползает беда, как клопы и как тьма.
Рахитичные дети, кукурузная похлебка, просяные лепешки, тощие тела -
сквозь кожу просвечивают очертания черепа, а руки трясутся от вожделения к
спиртному. Мигель невольно плотнее запахивает плащ, чтоб не замараться, и,
брезгливо зажимая нос, ускоряет шаг.
В этом квартале живет Паскуаль.
На каменной стене дома, древнего, как старинная легенда, высечен знак:
огромная бабочка. Какая насмешка над домом, грязь которого и смесь
отвратительных запахов прибивают душу к земле!
Пройдя через дворик, Мигель поднялся по скрипучим ступеням на галерею,
старую, как придорожные камни римских дорог, и постучал в дверь, на которой
мелом написано: "Овисена".
- Кто там? - отозвался на стук женский голос.
- Маньяра.
- Войдите, ваша милость.
Возле подсвечника стоит девушка.
- Я Мария, сестра Паскуаля.
Стройная, хорошего роста фигура, бледное, правильное лицо с серьезными
глазами, робкие движения, волны каштановых волос, спокойствие, скромная
твердость, молчаливая уверенность. Девушка выглядит старше, чем могла бы, -
она напоминает лес, который днем и ночью шепчет все те же серьезные и
прекрасные слова. Легко дышится возле такого создания, но Мигель не замечает
этого.
- Ты не одна? - раздался за дверью пискливый голосок, и в комнату вошла
пожилая женщина, сухая, как ветвь засохшей ивы.
- Граф Маньяра, - представляет его Мария.
- О, о, сеньор Маньяра! - кланяется, скрипит женщина. - Какая честь для
нас... Я - тетка Паскуаля, ваша милость, Летисия-и-Эбреро...
Звук "р" перекатывается во рту, небогатом зубами, как если бы кто-то
проводил тростью по прутьям железной ограды; движения тетки торопливы и
незавершенны.
- Счастлива познакомиться с вашей милостью... Много наслышана о вас...
Водопадом льется ее речь, но тут послышались шаги.
- Грубиян, кто зовет гостя, а самого нету дома! - кричит Паскуаль,
распахивая дверь. - Прости, Мигель! И добро пожаловать в наш бедный дом.
Один стол о четырех ногах, - обрати внимание, все четыре целы! - пять
стульев, сундук с праздничными одеждами, скамеечка для молитв да несколько
горшков с цветами. Разве это не все, что нужно?
За вином завязалась беседа.
Льстивые и подобострастные слова Летисии, короткие, тихие фразы Марии и
лихорадочный рассказ Паскуаля о конце войны.
Однако знатный гость - все молчаливее, все невнимательнее. Сидит,
словно глухой, водит глазами по потрескавшейся стене, соображая, как
отдалить Соледад от деда с бабкой.
В разгар монолога Паскуаля он встает и прощается. Паскуаль и Мария
провожают его на галерею, над которой уже выплыли звезды.
"Быть чем угодно - только вблизи от него!" - думает Мария, глядя вслед
Маньяре.
x x x
ДОН ПЕДРО КАЛЬДЕРОН ДЕ ЛА БАРКА
"ЖИЗНЬ - ЭТО СОН"
Билетеры смахивают пыль с кресел для знатных зрителей, слуги зажигают
огромные канделябры в зале, а на сцене идет последняя репетиция. Актеры в
красочных костюмах подают реплики вполголоса - берегут голоса для
представления.
Женщины, которые будут в антрактах продавать воду, апельсины, маслины и
финики, жмутся в темных углах позади кресел.
Что небо определило,
Что на лазурных таблицах
Божьи персты начертали,
Выразив в тайных знаках
Письменами златыми, -
То никогда не обманет.
Обманывает, кто хочет
С замыслом нечестивым
Те знаки прочесть и проникнуть
Волю неба...*
______________
* Текст пьесы П.Кальдерона дается в переводе И.Тыняновой.
Первая женщина. Как красиво...
Вторая женщина. Я не понимаю, что он говорит.
Третья женщина. Я тоже, но все равно красиво.
Вторая женщина. Стало быть, он - сын того короля?
Первая женщина. Сехизмундо? Ну да! А ты только сейчас поняла?
Вторая женщина. Да я не видела целиком.
Третья женщина. Ужасно, что принц чуть ли не голый и посажен на цепь,
как злая собака.
Вторая женщина. Не следовало бы никому показываться таким обнаженным.
Это непристойно.
Первая женщина. Да это же театр, тут можно. Это знаменитый актер из
Мадрида.
Третья женщина. Актер и есть актер. Они, актеры, никудышный народ, все
равно что бродяги.
Первая женщина. Дуреха, этот обедает за одним столом с королем!
Вторая женщина. Репетиция кончилась. Можно разойтись по своим местам.
Перед театром вбит ряд кольев, к которым зрители привязывают своих
лошадей. Двадцатилетний юноша со светлыми, развевающимися волосами и тонким
лицом осматривает колья с фонарем в руке - в порядке ли железные кольца для
поводьев. Осмотрев все, крикнул в темноту:
- Эй, Чико, ты здесь?
- Здесь! - откликается тонкий голос, и на свет выходит десятилетний
мальчик. - Чего тебе, Вехоо?
- Слушай внимательно, что я тебе скажу, - говорит Вехоо. - Скоро начнут
съезжаться кабальеро. Как крикнут: "Эй, где тут сторож лошадей!" - я отвечу:
"Здесь я, ваша милость!" Они: "Вехоо! А, я тебя знаю, парень. Хорошенько
сторожи моего коня, на вот тебе реал". И я...
- Возьмешь реал, - подсказывает Чико.
- Правильно, - кивает Вехоо. - Реал-то я возьму, а вот сторожить не
буду.
- Как же так? - удивляется Чико.
- А так, что я тоже хочу посмотреть спектакль.
- Кто же присмотрит за лошадьми?
- Да ты, кто же еще!
- Я? С какой это стати?
- А вот с какой: заработаешь. За каждую лошадь - если хорошо будешь
сторожить - я отдам тебе половину денег.
Чико радостно всплескивает руками:
- Идет, Вехоо! Я посторожу.
- Тссс! Начинается. Стой около меня и молчи.
Подъехало несколько всадников.
- Эй, где тут сторож?!
- Я здесь, ваша милость. - Вехоо поднимает фонарь. - Приставлен к
лошадям, готов служить вашей милости, а зовут меня Вехоо.
- Вехоо? Странное
...Закладка в соц.сетях
