Жанр: Драма
Женитьба пинегина
..., Раиса? - нежно окликнул ее Пинегин, всматриваясь в ее лицо и
пожимая ее руку.
Молодая девушка встрепенулась, точно пробужденная от грез.
- Я думала, как я бесконечно счастлива, - промолвила она взволнованным, бесконечно
нежным голосом, крепко сжимая руку Пинегина... - И какие твои родные все добрые... И как
жизнь хороша!
При этих словах Пинегина охватило чувство смущения и жалости, той мучительной
жалости, какая бывает иногда у палача к своей жертве. Охваченный этим чувством, он привлек
к себе молодую девушку и стал целовать ее лицо. Вся трепещущая, прижимаясь к Пинегину,
Раиса отвечала горячими, страстными поцелуями.
- Милый!..
И, порывисто охватив его голову, она крепко прижала ее к своей груди.
- Милый... желанный... Если б ты только знал, как я тебя люблю! - шептала она
страстным шепотом, и слезы катились из ее глаз.
Хорошо, что молодая девушка не видала в эту минуту лица Пинегина, а то сердце ее
забило бы тревогу, - до того физиономия его мало походила на счастливое лицо жениха. Он,
правда, добросовестно осыпал поцелуями невесту, но эти поцелуи не возбуждали в нем страсти,
не зажигали огня в крови. Он даже морщился, целуя некрасивую девушку, и, найдя, что
поцелуев довольно, скоро выпустил ее из своих объятий.
- Так тебе понравились мои родственники? - спросил он минуту спустя, отодвигаясь от
Раисы.
- Понравились... Они, верно, добрые.
- Всякие есть между ними, - неопределенно заметил Пинегин.
- Твоя мать - прелесть, сестры - милые, - восторженно говорила Раиса.
- А братья?
- И братья славные.
- У тебя, кажется, все люди - славные, - смеясь сказал Пинегин.
- А разве твои братья не хорошие? - испуганно спросила молодая девушка.
- Самые обыкновенные экземпляры человеческого рода, да я не про них. Я - вообще.
Ты обо всех людях судишь по себе. Золотое у тебя сердце, Раиса! - горячо прибавил Пинегин
и подумал: "И совсем ты проста!"
- Какое же тогда оно у тебя? - переспросила Раиса.
- Далеко не такое хорошее, - усмехнулся Пинегин.
- Не клевещи на себя, Саша! - горячо воскликнула девушка. - Разве я не вижу, какой
ты мягкий и добрый?.. Разве я не читала твоих произведений? Разве я не понимаю твоей
правдивости? А вся твоя прошлая жизнь? Твое страдание за правду?
И про это "страдание за правду", в действительности мало похожее на серьезное
страдание, рассказывал девушке Пинегин, представляя злоключения свои в значительно
преувеличенном виде, чтобы показаться в глазах Раисы страдальцем. И молодая девушка,
совсем мало знавшая людей, конечно всему верила.
Надо сказать правду: Пинегин не испытывал приятных чувств от этих восторженных
похвал невесты. В самом деле, не особенно весело слушать дифирамбы человека, которого вы
собираетесь зарезать. К тому же теперь, когда эта девушка была совсем в его власти, следовало
несколько отрезвить ее и от восторгов к нему и от многих странных идей.
Не для того же женится он, чтобы в самом деле раздать богатство и жить в шалаше с
немилой женой. А она как будто на что-то подобное надеялась.
- Ты, Раиса, заблуждаешься насчет меня, - начал серьезно Пинегин.
Вместо ответа молодая девушка весело усмехнулась.
- Право, заблуждаешься, и это меня тревожит.
- Тревожит? - с испугом спросила она.
- Да, ты по своей доброте считаешь меня гораздо лучшим, чем я есть.
- Положим даже, что это так. В чем же тут тревога?
- За твое разочарование. Ты убедишься, что я не такое совершенство, каким создали твое
воображение и твоя любовь, и...
- Что? - перебила Раиса.
- И разлюбишь меня.
- Я? Тебя разлюбить! Никогда! - воскликнула горячо Раиса. - И ты не совсем знаешь
меня: я из тех натур, которые любят раз в жизни, но уж зато навсегда! - прибавила она с
какой-то торжественной серьезностью... - Но к чему ты все это говоришь! Разве я не знаю,
какой ты хороший? Разве ты способен когда-нибудь обмануть?
Пришлось замолчать. Для нее, влюбленной, этот красивый, кудрявый Пинегин был
лучшим человеком в подлунной...
Разговор перешел на другие предметы. Они говорили о будущей жизни, о планах, о том,
как они поедут после свадьбы за границу и устроятся потом в Петербурге. Рассказывая о
будущих планах, Пинегин, между прочим, заметил, что "богатство обязывает..."
- И стесняет, не правда ли?
- Если не уметь им пользоваться... Раздать все не трудно, но что в том толку? Всякие
миллионы - капля в море и серьезно всем не помогут. Надо, следовательно, помочь хоть
немногим, но зато существенно...
Пинегин развивал в этом направлении свои взгляды и говорил на этот раз не только
красноречиво, но и искренно, и когда кончил, то спросил:
- Разве ты со мной не согласна, Раиса?
Напрасный вопрос! Она на все была согласна и ответила:
- Ты лучше меня знаешь, как надо поступить. К чему ты спрашиваешь?
Пинегин облегченно вздохнул.
- А твоя мать и сестры были за границей? - спросила Раиса.
- Нет.
- Так ты их, Саша, отправь. И вообще... я надеюсь, ты не будешь стесняться... Все, что у
меня есть, твое. Не правда ли?.. И ты поможешь своим и кому только захочешь... Помнишь, ты
говорил, сколько бедной молодежи... У нас ведь денег много, слишком даже много... Не жалей
их... Теперь же возьми сколько нужно... Я тебе дам чековую книжку... Прошу тебя...
- Экая ты добрая, Раиса... Спасибо тебе... В самом деле, матери надо отдохнуть...
- Смешной ты, Саша, - благодаришь. Ведь это обидно. Разве может быть иначе? И,
знаешь, я все собиралась тебя просить и боялась... Эти денежные дела всегда неприятны.
- О чем просить?
- Чтобы ты поскорей взял на себя управление делами. И тетя об этом говорила. Добрая
старушка всем заведует и всего боится. А ты - мужчина. Она говорит, что надо тебе
доверенность. Так уж ты сделай все это и распоряжайся всем как знаешь...
- После, после, еще успеем! - отвечал Пинегин, невольно чувствуя смущение.
Карета остановилась у подъезда. Пинегин вышел проводить невесту.
- Зайдешь? - спросила Раиса.
- Прости, голова болит... Этот обед...
- Ну так выспись хорошенько, Саша.
Они поднялись во второй этаж.
- До завтра? - спросила Раиса, останавливаясь у дверей и протягивая Пинегину руку.
- До завтра.
- Любишь меня, дурнушку? - шепнула Раиса.
- А ты сомневаешься?
- Нет, нет, - радостно проговорила девушка. - Разве ты мог бы обманывать? Господь с
тобой!
Пинегин крепко поцеловал невесту и спустился вниз. Швейцар подобострастно распахнул
двери и крикнул:
- Подавай!
Пинегин вскочил в карету и велел отвезти его домой.
- Шишгола... а поди ты теперь! - проговорил старик швейцар, захлопнув дверцы, и
направился в швейцарскую.
Благодаря знакомому репортеру одной маленькой газетки слух о женитьбе "г. Пинегина,
нашего молодого и даровитого беллетриста, на г-же Коноваловой, владеющей несметными
богатствами", попал на столбцы газет, и в скором времени Пинегин стал получать ежедневно
массу писем от совершенно незнакомых ему людей с поздравлениями, пожеланиями,
просьбами о деньгах и с самыми разнообразными деловыми предложениями поместить
выгодно капитал. Чего только не предлагали ему! И эксплуатацию плитной ломки в
Шлиссельбургском уезде, и участие в мыловаренном заводе, и устройство пароходства, и
дешевую покупку имений. Предлагали сделаться пайщиком в различных предприятиях,
приобрести виллу в Италии и внести посильную лепту в женский кармелитский монастырь в
Бретани. Каких только красноречивых писем не получал Пинегин в течение этих нескольких
недель перед свадьбой!
Родственники и знакомые хорошо знали, что после свадьбы Пинегин останется в
Петербурге на самое короткое время, чтобы только принять дела от старухи тетки, и затем
уедет с женой за границу, и потому многие из них спешили "воспользоваться случаем" и
"урвать" с счастливого человека на первых же порах, пока он еще не опомнился от радости.
Окончательно было выяснено, что у невесты три миллиона в благонадежных бумагах на
хранении в государственном банке, о чем бухгалтер Жорж навел точные справки в
государственном банке через приятеля своего чиновника и сообщил родным. Узнали также, что
прииски на Олекме идут отлично и дают до ста тысяч чистого ежегодного дохода, и наконец,
дом очищает пятнадцать тысяч. Шутка ли! Такое громадное состояние и в полном
распоряжении Пинегина. Есть от чего закружиться голове!!
Володя "урвал" первым. Через два дня после помолвки он зашел утром к брату и после
нескольких минут незначащего разговора попросил денег, объясняя, что его донимают долги и
что он надеется, что брат выручит его из беды.
- Сколько тебе нужно? - спросил Пинегин.
Володя был в некотором затруднении: сколько спросить? Во-первых, он не знал, есть ли у
брата теперь деньги и даст ли он сейчас, или только пообещает. В его голове мелькала цифра
пятьсот и несколько пугала своей величиной. "Пожалуй, не даст!" - подумал он, жалея теперь,
что прежде относился к брату недружелюбно, и ответил тем неуверенным, робким и несколько
униженным голосом, каким обыкновенно люди просят денег:
- Нужно мне, если тебя не затруднит только, рублей триста... Очень нужно! - прибавил
Володя, глядя на брата несколько жалобным и растерянным взглядом.
- Об этих пустяках и говорить не стоит. Это я могу сейчас же дать.
Пинегин достал из кармана бумажник и раскрыл его, и Володя тотчас же мысленно
пожалел, что "свалял дурака" и спросил так мало. Не без тайной зависти увидал он, что
бумажник был туго набит сторублевыми бумажками, только что привезенными самим
господином Дюфуром, в знак особого почтения к своему клиенту.
- Вот, возьми пока пятьсот, - проговорил Пинегин, подавая брату пять радужных
бумажек, - а потом я еще дам.
Просиявший Володя был решительно тронут великодушием брата. Он крепко пожал ему
руку и благодарил его.
И эта благодарность, и несколько умиленное лицо брата приятно щекотали нервы
Пинегина.
- Не за что благодарить, Володя... Пустяки... Передай вот и Пете и Женечке от меня по
сто рублей... После я больше дам, а пока у меня денег немного... Занял... Понимаешь: расходы
большие...
- Еще бы... Вполне понимаю...
- А мамаше скажи, что она может быть спокойна: и приданое Женечке будет, и сама она
ни в чем не будет нуждаться... Раиса просила меня об этом... На днях я буду у вас и сам
подробно все расскажу мамаше...
Обрадованный Володя спустился вприпрыжку по лестнице, напевая опереточный мотив.
Он, не торгуясь, сел на извозчика и первым делом поехал на Большую Морскую к модному
ювелиру и купил у него бирюзовое кольцо с маленькими брильянтами себе на мизинец. Это
было, по его мнению, шикарно. После того он заехал в фруктовую лавку, выбрал корзинку
лучших и дорогих фруктов и велел послать своей кузине - вертлявой брюнетке, Манечке. Тут
же на Большой Морской он встретил товарища и позвал его завтракать к Кюба. Завтрак был
тонкий, и выпито было порядочно. Кутили они весь день и всю ночь, ужинали в загородном
ресторане, слушали цыганок, и Володя не жалел денег. Только к двенадцати часам следующего
дня он явился домой с измятым лицом, красными глазами и с значительно опустошенным
бумажником.
Олимпиада Васильевна пришла в ужас при виде своего любимца.
- Господи!.. Опять?.. Полюбуйся, на кого ты похож! - воскликнула она.
- Не сердитесь, мамаша, - говорил, улыбаясь, Володя, целуя матери руку. - Не на свои
кутил, а на Сашины... Добрый Саша... Вот не ожидал, что он настоящий брат...
И он рассказал, как Саша подарил ему пятьсот рублей, "пока только, мамаша", и как велел
передать ей, что она не будет ни в чем нуждаться...
- А вот и вам по "Катеньке", тоже пока, - говорил со смехом Володя, передавая деньги
брату и сестре. - И приданое обещал тебе, Женечка... У него бумажник полный... Говорит,
занял... расходы... А как женится, все закутим на Сашины деньги.
Это сообщение привело Олимпиаду Васильевну в отличное расположение духа. Добрый
Саша. Он не забыл мать. И она заставила Володю, еще не совсем отрезвившегося, несколько раз
повторить Сашины слова.
- Он не говорил, сколько именно даст мне?
- Не говорил, но сказал: пусть мамаша не беспокоится... Она ни в чем не будет
нуждаться... Будьте покойны, мамаша... Саша - добрый сын... отличный сын... По всему
видно...
Благодаря полковнику весть о подарке и об обещаниях Саши разнеслась по всем кланам, и
везде хвалили Сашу. "Он поступает благородно и по-родственному, - говорили родные,
надеясь, что никому из своих он не откажет помочь. - Еще бы. Такие миллионы! Кому уж и
помочь, как не своим?"
Вскоре после этого известия тетя-уксус говорила после обеда своему мужу:
- Ты сходи к Саше и попроси у него... Ты - родной дядя.
Дядя Сергей мрачно вздохнул.
- Так-таки прямо и проси...
- Ох, откажет, - уныло протянул дядя Сергей.
- Не смеет отказать. Такие деньги сграбастал и - отказать! Не чужой ты ему. Сходи,
Сергей Васильич.
- Сходить-то отчего не сходить, только вряд ли...
- Требуй, объясни, что мы - бедные люди. Не бесчувственный же он в самом деле!..
Антонина, твоя выжига сестрица, уж, верно, у него просила взаймы без отдачи. Ты-то чего
зевать будешь?..
- Не лучше ли попросить брата Николая поговорить с Сашей, а? За глаза как-то
деликатней и можно круглее сумму спросить. Что ты на это скажешь, Феоза?
- Что ж, настрой полковника...
- А сколько, ты думаешь, спросить?.. Тысчонки две, три?
Феоза Андреевна презрительно поджала губы и с укором покачала головой.
- Ну пять, что ли?
- Как вы глупы, Сергей Васильич, и как мало думаете о будущем, - вспылила Феоза
Андреевна. - По крайней мере десять! Надо быть подлецом, чтобы не дать нам десяти тысяч
при его миллионах! - мрачно прибавила тетя-уксус.
Супруги стали мечтать об этих десяти тысячах. Если они их получат, то можно отдать их
под вторую закладную дома и иметь двенадцать процентов. Это тысяча двести рублей лишнего
дохода к двум тысячам жалованья.
- Тогда можно и дачку получше нанять, и обстановку подновить, а то просто срам, какая
у нас обивка в гостиной.
- Д-д-да, хорошо бы, - согласился дядя Сергей и прибавил: - Бывает же людям
счастие!..
- Да еще каким... Твой-то племянник, если говорить правду, дрянь-то порядочная.
Недаром в Архангельскую губернию туряли... Даром не турнут...
- А ты как думаешь, Феоза, он даст?
- Не смеет не дать! - с каким-то закипающим озлоблением прошипела тетя-уксус. -
Женится на уроде с миллионами да не дать честным, порядочным близким людям десяти
тысяч?!. Можно, наконец, и припугнуть голубчика, если он окажется подлецом.
Дядя Сергей удивительно посмотрел на жену.
- Не понимаешь?.. Все вам объясни и в рот положи?.. А вот как припугнуть: дать понять,
что можно и свадьбу расстроить...
- Это как же?
- А так же... Написать анонимное письмо Раисе этой, что жених-то ее обманывает, на
деньгах женится... Разве это не правда?..
- Положим, и правда, только ты, Феоза, того... далеко хватила... И не поверит она
анонимным письмам: говорят, влюблена, как кошка... А если Саша догадается, кто сочинял,
тогда и копейки от него не получишь... Нет, уж ты чересчур проницательна, Феоза...
Завралась, матушка!
Подобный же разговор шел и у Бобочки с Катенькой. Начал его чистенький, румяный и
миловидный Бобочка, находившийся в весьма меланхолическом расположения духа за десять
дней перед двадцатым числом.
- Верно, Саша и тебя не забудет, Катенька? Уж если он Володе дал пятьсот рублей на
рестораны, так тебе не грех помочь... Как ты думаешь? Оно было бы недурно иметь кое-что
про черный день... Очень бы недурно.
- Предложит, не откажусь, но сама просить ни за что не стану, - решительно заявила
Катенька и вся даже покраснела.
- Боже сохрани, просить, унижаться, - поспешил, по обыкновению, вильнуть
Бобочка. - Можно бы, знаешь ли, Катенька, как-нибудь в разговоре, при случае, намекнуть о
нашем положении. Что стоит помочь сестре при его богатстве...
- Но ведь богатство не его.
- Не все ли равно жены или мужа? Да и он будет полным распорядителем, и, конечно,
Раиса Николаевна не пожалеет для сестры любимого человека. Было бы очень странно, если бы
он ничего тебе не дал. И вдобавок он, кажется, к тебе более всех был всегда расположен?
- А мы-то все как к нему относились?.. И ты сам как его всегда бранил?
- Я не бранил, душа моя, а находил, что он делал большие глупости, не умея нигде
пристроиться...
- А теперь поумнел, пристроившись к богатой невесте? - насмешливо кинула Катенька.
- Ты опять не поняла меня, мой друг... Я не стану разбирать, почему он женится - по
расчету или нет, - я хочу только сказать, что так или иначе, а у него громадное состояние -
вот и все... И помочь сестре он мог бы... А впрочем, если ты находишь в этом что-либо
неловкое, я, конечно, с тобой согласен... Делай как знаешь!
Бобочка отлично знал, что слова его произведут надлежащее действие и что Катеньку и
без его напоминаний несколько беспокоило то обстоятельство, что Женечке, Володе и Пете он
уже дал денег и обещал давать вперед, а о ней даже и не вспомнил в разговоре с братом. Она
считала себя оскорбленною тем более, что она одна из всей семьи всегда заступалась за Сашу,
когда его начинали бранить. Вероятно, вследствие этого Катенька с сердцем сказала мужу:
- И намекать не буду... И ни малейшего шага не сделаю... И к ним ездить не стану... А
то в самом деле подумают, что я их денег хочу. Ничего я не хочу. Оставь, пожалуйста, меня в
покое! - раздраженно прибавила Катенька, готовая плакать от обиды.
Но через два дня горькая обида сменилась радостью. Утром, когда Бобочка был на
службе, заехал Саша и сам заговорил, что поможет ей. Раиса настаивает, чтобы он сделал
что-нибудь для своих, и он, разумеется, очень рад быть полезным Кате. Он положит на ее имя
сорок тысяч в банк и, кроме того, будет давать некоторую сумму ежегодно. Он всегда любил
Катю. Катенька расплакалась, обняла брата, горячо благодарила его и Раису и тут же попросила
Сашу быть крестным отцом будущего ребенка. Брат с удовольствием согласился. Он
чувствовал, что сестра любит его и что миллионы его не играют в глазах ее существенной
важности, и это было необыкновенно приятно после всего того, что он видел в эти дни. Они
прежде были дружны до выхода ее замуж. Но с мужем они не сошлись и не могли терпеть друг
друга, и брат с сестрой виделись редко. Тем не менее он знал, что сестра, несмотря на скверное
отношение к нему Бобочки, тепло и участливо относилась к "отщепенцу" и всегда защищала
его.
Они задушевно болтали, вспоминали прошлое, прежних общих знакомых. О настоящем
оба избегали говорить. Но под конец Пинегин не выдержал и спросил, глядя в упор на сестру:
- А ты, Катя, как относишься к моей женитьбе?
Катенька, не ожидавшая такого вопроса, сконфузилась и молчала.
- Ведь ты, Саша, все-таки привязан к Раисе, - проговорила наконец она.
- Пожалуй, привязан, как к кроткой, хорошей девушке, но - ты сама знаешь - не
люблю ее как женщину...
- Тяжело тебе будет, Саша, - с чувством вымолвила сестра.
Пинегин молча кивнул головой.
- И не разбей ты ее жизни. Раиса тебя боготворит и верит в тебя...
- Постараюсь, - отвечал брат и совсем тихо прибавил: - соблазн был велик, Катя, для
подлости... Не устоял... Жить хочется.
Оба примолкли. Да и что было говорить?
За это время у Пинегина перебывало столько посетителей, сколько не бывает, пожалуй, и
у министров, и все посетители непременно желали его видеть по важному делу. Молодая,
шустрая Анюта, горничная меблированных комнат, в которых жил Пинегин, зарабатывала
хорошие деньги. К ней в руки так и сыпались деньги. Ее упрашивали доложить и обещали
хорошо поблагодарить, если она скажет, когда Пинегин бывает дома и когда удобнее его
застать одного.
Почти все представители многочисленных семей Козыревых и Пинегиных считали
долгом посетить теперь человека, который еще недавно считался чуть ли не отверженным. И
Никс, и Бобочка, и дяди, и кузены были у него с визитами. Никс предлагал причислить Сашу и
манил камер-юнкерством, и несколько раз завтракал с Пинегиным у Кюба, заказывая тонкие
блюда. Бобочка, проникнутый чувством благодарности за то, что брат не забыл любимой
сестры, старался восстановить с Пинегиным добрые, родственные отношения, и как-то за
ужином в ресторане предлагал выпить на брудершафт и, подвыпивший, стал объясняться в
любви, объясняя причину прежних "недоразумений". Объявлялись к Пинегину даже, самые
отдаленные родственники и родственницы, с которыми он впервые знакомился, и поздравляли
его с счастливым событием. Все, словно вороны, слетались на добычу с какой-то наглой и
наивной бесцеремонностью. Приходили знакомые, которых Пинегин давно не видал, бывшие
сослуживцы, и, наконец, являлись совсем незнакомые люди - и не нищие, нет! - а прилично
одетые люди. И все эти посетители большею частью намекали о деньгах или прямо просили их
под теми или иными благовидными предлогами. И сколько было унижения! И Пинегин,
сознававший свою подлость, имел утешение видеть ее и в других... Встречаясь с кем-нибудь на
улице, он так и ждал, что после первых приветствий у него попросят денег.
Тетя Антонина приезжала занять денег сама. Никс предоставил ей роль просительницы и
не желал путаться в эти родственные дела. Он был слишком джентльмен, чтобы ни с того ни с
сего обращаться к Пинегину, и "по-джентльменски" только занял у него пятьсот рублей за
завтраком, причем так внезапно и небрежно спросил "этот пустяк", что Пинегин торопливо и с
любезной готовностью, точно чем-то польщенный, вынул из бумажника и подал Никсу деньги,
которые тот положил к себе с таким видом, точно сделал одолжение, что взял их.
Ранним утром явилась однажды тетя Антонина к племяннику и, взволнованная, со
слезами на глазах, заговорила о своем положении. У них долги и долги, по которым приходится
платить сумасшедшие проценты, и потому тех семи тысяч, которые получает Никс, не хватает.
Она обращается к великодушию Саши. Она всегда относилась к нему хорошо и любила его...
Она надеется, что он не откажет в просьбе и даст десять тысяч взаймы, на долгий срок... "Не
правда ли?.. Ты ведь, Саша, добрый?"
Эти излияния в чувствах возбуждали в Пинегине невольное презрение и в то же время
гаденькое чувство злорадства при виде унижения этой тети-аристократки, которая всегда
относилась к нему с презрительной небрежностью. И он, разумеется, не отказал ей, а с
изысканной любезностью обещал через неделю доставить эту сумму... Напрасно тетя так
волновалась... И пусть она не беспокоится... этим долгом...
Тетя Антонина, с мастерством опытной актрисы, проделала трогательную сцену
благодарности, заключив "доброго Сашу" в объятия, и скоро уехала, попросив на прощанье
никому не говорить об ее просьбе...
- А то ты ведь знаешь, Саша, пойдут сплетни, пересуды... А я их так боюсь... Ну, до
свиданья... Поцелуй за меня милую Раису... Еще раз благодарю тебя...
Вслед за тетей Антониной, по обыкновению бесшумно и незаметно, вошел в комнату
Пинегина полковник, заходивший довольно часто в это время к племяннику "на несколько
минуток", как он говорил, и предлагавший исполнять всякие Сашины поручения. Он же,
случалось, и выпроваживал просителей, терпеливо ожидавших в прихожей, и искренно
возмущался, что Саша не приказывает их всех гнать в шею, а напротив, принимает и
выслушивает их просьбы. Сам он ничего не просил у племянника и, питая теперь к нему
необыкновенное уважение, и любовь, самым бескорыстным образом защищал его интересы,
советуя не очень-то раздавать деньги. Одному дашь, - все пристанут.
- Нет ли каких поручений, Саша? - весело спросил он, поздоровавшись с племянником.
- Никаких нет, дядя.
- Ну, а вчерашние я все исполнил: к портному твоему заходил - обещал завтра
принести три пары... Сапожника торопил, чтобы поскорей. Был и у священника - условился
насчет венчания... И с певчими торговался... Дерут, живодеры.
- Спасибо вам, дядя.
- Рад Саша, для тебя похлопотать. Стоишь того! - значительно проговорил он. - А я
сейчас Антонину у подъезда встретил. Рассказывает, что заезжала звать тебя обедать. Так я и
поверил! Что, сколько она у тебя просила?
- Ничего не просила.
Полковник хитро подмигнул глазом: "Дескать, меня не обморочишь!" - и проговорил:
- Секрет так секрет... А только много ты им не давай - все они бездонные бочки: и
генерал, и сестра-генеральша, и Леночка... Им что ни дай, все мало... Любят пустить пыль в
глаза и аристократов корчить... Дескать, мы - сенаторы и носим двойную фамилию:
Кучук-Огановские! Особенно сам он... Воображает, что какой-то там татарин Кучук - очень
важное кушанье, а Козыревы и Пинегины - мелюзга! - не без раздражения говорил
полковник, весьма щекотливо оберегавший честь фамилии Козыревых...
И, помолчав с минуту, сказал:
- Вот что, Саша. Был я вчера у брата Сергея. Просит он замолвить перед тобою словечко.
Сам не решается. "Саша, говорит, нас не очень-то любит..." Положим, что и так, да разве ты
обязан всех любить? - вставил полковник... - Ну, оба они, и брат и Феоза, на судьбу роптали.
Жалованье, говорят, небольшое, всего две тысячи, сын пока без места... А если, говорят, уволят
в отставку, то пенсия маленькая... Только брат врет, не уволят его в отставку, - я знаю... А
все-таки, Саша, он дядя родной, брат твоей матери.
- Сколько же дядя Сергей просит?
- Ну, признаться, Феоза заломила: ежели бы, говорит, Саша дал нам десять тысяч, то мы
никогда бы больше не беспокоили его, спокойно прожили бы старость и молили бы за него
господа бога...
- Ну, тетя-уксус не очень-то любит бога, - засмеялся Пинегин, - и всегда лазаря
поет... Верно, дядя кой-что и припас на черный день?..
- Очень может быть. Они - аккуратные люди... А все дал бы что-нибудь, а то
тетя-уксус... сам знаешь, какая дама, - усмехнулся полковник...
- Передайте дяде, что я дам ему три тысячи. Черт с ним!
- И за глаза довольно. С какой стати больше давать? - одобрил полковник. - Матери,
сестрам, я понимаю... И в каком же восторге твоя мать, Саша!.. Вот уж истинно сын наградил
мать по-царски!.. Шутка ли: пятьдесят тысяч, да еще за границу посылает! Теперь Олимпиада
как сыр в масле катайся... И Катенька в восторге...
Закладка в соц.сетях
