Жанр: Драма
Матрешка
...него волны, прильнул к иллюминатору и гадал: Гаспе? Новая Шотландия? Акадия?
Тресковый Мыс? - и только тогда узнал Лонг-Айленд, когда увидел внизу наш
маяк.
Зачарованное место, скажу вам.
Сам не знаю почему, ни с того ни с сего взял и расплакался.
Я шел и шел по берегу на восток, минуя один за другим свайные городки,
которые тянутся по всему 18-мильному клину Огненного острова - после
недавней бури дома стояли уже прямо в океане на торчащих из воды опорах и
были недоступны ни для хозяев, ни для воров, если таковым случится здесь
ненароком оказаться, но как это ни кощунственно, следы разрушений зрелищны,
фантастичны и добавляют красоты здешним местам. Справа - сосновые гривы на
дюнах, слева - океанские гривы. Прошел миль десять, наверно - и столько же
обратно! Проголодавшись, обдирал по пути кусты дикой сливы, которую Лена
называла алычей. Раньше я и не подозревал, что эти ягоды съедобны. А Лена
еще любила жевать плоды шиповника, из которого однажды сварила дивно пахучее
варенье.
Ни одна жена не приносила столько горестей, как она, и ни одну не любил
с такой отчаянной силой. На старости лет я познал, что такое настоящая
любовь - когда любишь не благодаря, а вопреки тому, какова есть любимая. О
этот горько-сладкий эрос! - со спокойной душой и чистой совестью краду образ
у первой поэтессы на земле, если только дочь Соломона не сочинила первые
книги Библии, как убеждают публику некоторые феминистки.
Слезы высохли на ветру, в душе было пусто и тоскливо.
И тут я почувствовал давно не испытанное мною возбуждение - мой член
окаменел и рвался в бой. Это была не абстрактная, деперсонализованная
похоть, как ночью во сне, когда все равно с кем - хоть в замочную скважину.
И не старческая похоть, когда разгульное воображение разыгрывает постельную
сцену хоть с заочной женщиной, которую ни разу в глаза не видел, а только
договорился по телефону о сугубо деловой встрече: волнует юная плоть, а не
ее конкретный носитель, то есть упругая девичья грудь, твердеющие от ласк
соски, млеющее в твоих руках юное тело и как конечная цель - мускулистое,
влажное, алчущее влагалище. Нет, это была конкретная страсть к конкретному
объекту: к Лене. Хоть подзавожусь иногда от самых неожиданных вещей - к
примеру, органная музыка действует на меня почище любого порно, но такое со
мной впервые - чтобы встал на пейзаж! А по сути не на пейзаж, а на
воспоминание. Именно здесь у нас впервые с ней все произошло, и потом еще
несколько раз - с самой роскошной постелью не сравнить! Над тобой небо,
вокруг волшебные запахи, слияние полное как никогда: с любимой, с землей, со
всей вселенной.
Возвращался домой запоздно, усталый, вымотанный, выжатый как лимон, и,
как ни странно, успокоенный. Или у меня больше не осталось физических сил на
эмоции? Или они изверглись вместе со спермой?
В окнах у нас горел свет.
Не дожидаясь лифта, взлетел на пятый этаж.
Танюша бросилась мне на шею, а Лена как ни в чем не бывало сообщила:
- Тебе звонили из России. Какой-то Борис Павлович. Просил срочно
перезвонить.
Тут меня, наконец, осенило - все эти дни она пряталась не от меня, а от
своего братца. Вспомнил подозрительных типов, которые околачивались у дома и
которых я приметил краем глаза, но не придал должного значения. А ссора со
мной - всего лишь повод, и только дождавшись, чтоб он улетел, вышла из
подполья.
Это ее я приметил в аэропорту - не было еще случая, чтоб я ее с кем
спутал. Я выслеживал ее, а она - своего братца, пока не убедилась, что
улетел.
Все встало с ног на голову. Я уже ничего больше не понимал.
Единственная теперь зацепка - Борис Павлович. Не терпелось связаться с
ним - там как раз утро. Решил дождаться завтра и позвонить с работы - без
свидетелей.
В ту ночь нам снова было хорошо, как в первые дни нашей близости. Мы
истосковались друг без друга. Ставлю местоимение "мы" - нисколько в ту ночь
не сомневался. Но уже после разговора с Борисом Павловичем сомнения
захлестнули меня с новой силой. И так с ней всегда! Заколдованный круг
какой-то.
5.
Недели через две после нашей встречи в Нью-Йорке, мадемуазель Юго
объявилась снова - сообщила по телефону, что неподалеку от Сент-Джон к
берегу прибило труп молодой женщины двухмесячной приблизительно давности, и
предложила немедленно прибыть для опознания. Мгновенно вспомнил двух
русских, которых встретил в кемпграунде.
Прежде был уверен, что утопших выносит на берег через день-другой. Труп
застрял в коряге милях в тридцати от Фанди - могло отнести волной, по мнению
мадемуазель Юго. Отменив классы в Куинс-колледже и вызвав бэби-ситтершу
(студентка-негритянка на моем курсе "Два Набокова"), вылетел в Нью-Брунсвик.
Заехал сначала в Фанди, спустился к воде, на меня, понятно, нахлынули
воспоминания. Еще бы - именно здесь я видел ее в последний раз. В ночь перед
исчезновением у нас состоялся крутой разговор - Лена во всем созналась.
Передо мной открылась бездна, о которой я и предположить не мог. Все прежние
подозрения - детские сказки по сравнению с тем, что узнал той ночью. Иногда
мне казалось, что сплю и весь этот кошмар мне снится - как будто забыл смыть
соль после океана. Мне еще надо набраться мужества, чтобы пересказать ее
признания. Предпочел бы не знать ничего, клял себя за любопытство. Боюсь
собственных слов - будто ее историю еще можно изменить, пока она не
скреплена письменным словом. Так Танюша, совсем еще малюткой, закрывала
ручками глазки - и думала, что спряталась. Я и есть ребенок, точнее был им,
пока не узнал ее тайну, которой сам домогался. О если б мне отказала память!
Лена исчезла на следующий день после ночного разговора. Во время
утренней прогулки мы крупно повздорили, Танюша свидетель. Что она думает обо
мне? И что - о Лене? Считает меня убийцей и тем не менее защищает? Океан в
тот день сошел с ума, волны дыбились, грохот от их ударов о прибрежные скалы
стоял пушечный, все было как на войне. Обезумев, низко над водой, носились
чайки, крича и стеная.
На этот раз океан спокоен. Время отлива: природа отступает, чтобы
бросить на себя взгляд со стороны. Первозданный образ природы, первый день
творения. Ну, второй-третий... По обнажившемуся илистому дну с ведрами и
лопатами ходят сборщики моллюсков в высоких, по пояс, резиновых сапогах, а
вокруг летают их соперники, черноголовые канадские чайки и тревожно голосят.
Вдали приметил какую-то странную груду, а, приблизившись, увидел, что
шевелится. Оказалось - чайка: безнадежно запуталась в рыбачьем неводе. Вся
мокрая, измазанная в чем-то, она билась в сети, как рыба, за которой скорее
всего и нырнула, в надежде на халяву. Завидев меня, прекратила борьбу и
глядела с каким-то понимающим, как принято говорить, человечьим взглядом.
Пусть и отходняк, но я все-таки вытащил швейцарский нож, который всюду
таскаю с тех пор как Лена повадила меня к сбору грибов, разрезал сеть и
долго возился, чтобы вызволить подранка. Тяжело дыша, чайка неловко
поковыляла прочь, попыталась взлететь, но рухнула, растопырив правое крыло.
"Не жилец", решил я. Однако со второй попытки чайке удалось взлететь -
держалась сначала низко над волнами, а потом, тяжело ударяя по воздуху
крыльями, набрала высоту, и я потерял ее вскоре из виду. Эпизод этот
несколько поднял настроение. Чего мне меньше всего хотелось теперь, так это
глядеть на разбухший от месячного пребывания в воде женский труп, кем бы он
не был прежде.
- Вам знакомо такое понятие как corpus delicti? - спросила мадемуазель
Юго.
Предпочел услышать ее объяснение, чем рыться в запасниках моей
стареющей памяти.
- Дословно: тело преступления. То есть совокупность улик. Какие бы
подозрения не были у следствия, пусть даже доказательства, обвинение в
убийстве не может быть предъявлено, пока не найден труп.
- Вы подозреваете меня в убийстве? - сделал я большие глаза.
- Такая возможность не исключена. Даже очевидное самоубийство мы
расследуем сначала как убийство. На всякий случай. Вы видели ее последним.
Это в детективах убийцей оказывается наименее подозрительный. По принципу
головоломки. В жизни - наоборот. Короче, считаю нужным вас предупредить.
Ничего не оставалось, как поблагодарить ее. Она повела меня в
полицейский морг, пояснив по пути, что копы называют его "Сибирью". Меня как
резануло - начало и конец ее жизни сошлись вдруг в одном этом слове. Вот кто
самый великий в мире насмешник - случай, раскидавший на нашем пути аналогии
и символы.
В морге и в самом деле холодновато. По стенам - морозильные камеры с
маленькими дверцами, а в них круглые окошечки - похоже на сушилки в
прачечных. Сопровождавший нас крючконосый патологоанатом открыл одну дверцу
- оттуда повалил пар, потянуло холодом. Неслышно, на роликах, выскользнули
носилки. Крючконос откинул простыню - распухшее голое тело желтого цвета, с
проступающими на нем фиолетовыми пятнами, с биркой на большом пальце ноги -
образ смерти более правдоподобный, чем скелетина с косой. Зрелище скорее
жалкое, чем пугающее. Вспомнил почему-то капуцинскую часовню на Изоле
Тиберине в Риме с обращением мумифицированных покойников к пока еще живым,
которое приковало к себе Лену: "Тем, что ты есть сейчас, мы уже были, а тем,
что мы теперь, ты еще будешь."
Повернулся к мадемуазель Юго, чтобы поделиться с ней впечатлениями, но
она глядела не на труп, а на меня, пытательно следя за выражением моего
лица, по которому, надеюсь, судить было не о чем. Решил воздержаться от
общефилософских замечаний и повернулся обратно к трупу.
Голова разбита напрочь, сплошное мессиво, из которого кое-где торчали
волосы, заплетенные водорослями.
Патологоанатом заверил меня, предъявляя тело, что женщина была еще
жива, когда оказалась в воде, хотя, возможно, без сознания, но человек и в
бесчувственном состоянии продолжает дышать: в легких и в левой части сердца
обнаружена вода. Тело найдено голым, но это дело не рук человеческих, а
морских волн, которые содрали с покойницы одежды. Голова избита о прибрежные
камни, а те зубы, что не пострадали от механических повреждений, вымыты
водой, что обессмысливает обращение к дантисту. Как и к дактилоскописту, но
это уже работа морских стервятников: пальцы, в частности, были обкусаны
сообщниками преступника, если таковой в данном деле имеется - крабами;
эпидермис безвозвратно утрачен, процесс идентификации затруднителен.
Вспомнил, как пытался отучить Лену от дурной привычки - обкусывала ногти до
мяса, когда нервничала. И когда не нервничала. Или всегда нервничала? В
любом случае, крабы - сообщники не только преступника, но и жертвы, если за
ней водилась подобная привычка.
Глядя на разбухшее, облепленное песком и водорослями, объеденное
морскими хищниками, обезображенное и неузнаваемое, скорее уже морское, чем
земное, существо, мысленно сужал, уменьшал его до изначальных размеров -
требовалась работа воображения, чтобы по этой вздутой от воды бесформенности
представить конкретную женщину. Никогда мне не понять, что движет
некрофилом. Или его возбуждают исключительно свежие трупы?
- Убийство, самоубийство либо случайное падение со скалы - сказать
трудно, - просвещал нас с мадемуазель Юго хозяин трупохранилища,
предоставляя нам выбор. - Если даже падению предшествовала борьба, то следов
на "плывунчике" обнаружить не удалось. - И тут же извинился за
профессиональный сленг. - Я имел в виду - на всплывшем трупе. Во-первых,
фактор времени - тело пробыло в воде как минимум два месяца, а во-вторых,
факт падения с большой высоты. Ни цвета глаз, которые разложились, ни цвета
волос, которые выпали. С уверенностью можно сказать, что это молодая
белокожая женщина. Скорее все-таки блондинка, судя по остаткам волосяного
покрова на теле. Точно можно судить о росте - пять футов шесть дюймов.
- Совпадает, - встряла мамзель.
- Что касается возраста, то лет двадцать пять, плюс-минус пара лет.
- Лене как раз и было двадцать пять, - сказал я.
- Что мы хотели у вас узнать, то это особые приметы. Если они были, - и
мадемуазель Юго глянула на меня вопросительно.
Любой труп не имеет никакого отношения к живому человеку, а тем более
этот вздутый, деформированный, неузнаваемый и несопоставимый ни с одной
живой душой на свете. Дико было представить, что эта засоленная человекотуша
была когда-то моей женой и принадлежала мне, если только ее обычно вялые
ответные реакции можно счесть знаком принадлежности и собственности. Да и о
какой собственности может идти речь после ее ночной исповеди! Всем и никому
- вот как бы определил ее сексуальную принадлежность. В ее случае более
индивидуальная сексхарактеристика невозможна. Что же касается особых примет,
то я вспомнил россыпь родинок у нее меж грудей, прививку от оспы на правом
предплечье, шрам в паху от операции аппендицита в детстве - и тут же
почувствовал их форму и даже вкус на губах, словно покрывал поцелуями
мгновенье назад.
Крючконосый прозектор тем временем доступно объяснял, что и как
меняется в теле в таких случаях. Как человек, у которого еще не совсем
остыло любопытство к миру, прослушал его лекцию внимательно, пусть она уже
не могла повлиять на мой ответ, который через несколько минут так удивит
мадемуазель Юго, предупредившей меня о corpus delicti. Зачем она это
сделала? Из симпатии к потенциальному убийце? Конечно, я понимал, к каким
последствиям могут привести мои слова, но выбор у меня невелик. Точнее,
никакого. Мог признать в этом трупе Лену, поставив себя в довольно сложное
положение, а мог - не признать и, положившись на случай, ждать второго
пришествия, когда волны выкинут на берег еще одну свою добычу. В сложившейся
ситуации я должен исходить только из своих интересов, из собственной выгоды,
тем более мадемуазель Юго не давила на меня, предоставив - в известных
пределах - свободу выбора.
Вгляделся внимательней в то, что когда-то, всего два месяца назад, было
молодой женщиной, и обнаружил под левой грудью расползшееся пятно: не бывшая
ли это родинка? спросил я. Судмедэксперт подтвердил. Тогда я сказал, что как
раз в этом месте у моей жены тоже была родимое пятно. Уверен ли я?
Посомневавшись для вида, сказал, что, хоть стопроцентной уверенности у меня
нет, склоняюсь к тому, что это Лена: рост, возраст, родинка. Тут же
поправился:
- Труп Лены.
Только произнес, передернуло от собственных слов. Будь суевернее,
никогда бы не решился.
- Теперь, ввиду наличия corpus delicti, вы меня арестуете? -
поинтересовался я у мадемуазель Юго.
- Вы этого хотите? - подивилась мамзель. - Не пойму, зачем вам?
- Так я арестован или нет?
- Видите ли, - уклончиво сказала мадемуазель Юго, - само ваше желание
быть арестованным кажется мне странным, если не подозрительным.
- У меня такого желания нет. Я не мазохист, не самоед.
- Вы признали в трупе свою жену, хотя по всем параметрам труп
неузнаваем.
- А родинка?
- Мало ли. Да и где гарантия, что вы сказали правду о родинке. А
спросить больше некого.
- Как это некого! - чуть не вырвалось, а вслух спросил:
- Если труп неузнаваем, зачем вы меня сюда вызвали?
- Потому и вызвали. Чтобы проверить - признаете вы в неузнаваемом,
полуразложившемся трупе жену или нет.
- К чему все эти игры? - поморщился я.
- Вот это как раз мне и интересно.
- Ничем не могу помочь.
- Не можете или не хотите?
- Не обязан.
- Не обязаны, - согласилась мадемуазель Юго и развела руками. - Да,
забыла сообщить - утопленница была беременна.
- В трупе обнаружен трехмесячный фетус, - подтвердил патологоанатом.
Голову даю на отсечение, что адреналин в этот момент подскочил у меня в
крови - неопознанный труп, невостребованное тело, а тут еще фетус! Но я и
виду не подал.
- Тем более жаль, - сказал я.
- Что странно - у вас нет никакой реакции на смерть жены, - добавила
мадемуазель Юго.
- И не считаю нужным ее симулировать. Сызмальства терпеть не могу театр
- за версту несет фальшью. Да и какой из меня актер? Увольте - напускать на
себя эмоции не стану. Если нас что и связывало последнее время, так только
взаимное раздражение и рутинные скандалы. Это, однако, ровным счетом ничего
не значит. К примеру, у нас с вами тоже натянутые отношения, но, как вы
догадываетесь, я не собираюсь вас тюкнуть. Спасибо за corpus delicti, а я
вам, в свою очередь, хочу напомнить о еще одном юридическом термине:
презумпция невиновности. Я свободен?
- Свободны. Но не от подозрений.
- Я не убивал Лену.
- Убийства бывают разные, - неопределенно сказала мадемуазель Юго,
сверля меня взглядом сквозь окуляры. - Умышленные и непредумышленные,
сознательные и бессознательные, прямые и замаскированные. Есть еще множество
других возможностей. Скажем, заговор.
- Заговор?
Мамзель не ответила на мой вопрос, предоставив самому отгадать, к чему
она клонит и что разумеет под словом "заговор"?
- Как насчет похорон? Через несколько дней вы сможете забрать тело.
- Я предпочел бы где-нибудь здесь, - сказал я, поражаясь собственному
бесчувствию.
Домой возвратился поздно, но моя Танюша не спала - дожидалась. Как
только спровадил бэби-ситтершу, Танюша тут же спросила:
- Ты видел маму?
Мне стало как-то не по себе - тут же вспомнил беременный труп. Как
рассказать обо всем Танюше, как подготовить мою малышку к смерти Лены? И тут
только до меня дошло, что Танюша не могла знать о трупе, а говорила о живой
Лене, уверенная, что та жива. И это несмотря на то, что сама говорила
мадемуазель Юго!
- Откуда ты взяла? Я ее не видел.
- Но ты был там, где она исчезла!
- Ты что, думаешь, мама эти два месяца гуляла в лесу и собирала ягоды с
грибами? Так бывает только в сказках.
- А как же, когда она заблудилась в лесу маленькой?
- Несколько дней, а не два месяца.
- Но она вернется к нам?
Что мне ей ответить? Я мог бы, конечно, сказать, что "нет, никогда" или
более обтекаемое "не знаю", но не посмел лишать мою дочурку толики надежды:
- Рано или поздно. Я надеюсь. А сейчас пора спать.
Танюша тут же заснула, а я, хоть и принял лошадиную дозу снотворного,
вертелся несколько часов кряду, а под утро мне приснилась беременная Лена в
виде русалки, с косами и вплетенными в них водорослями. Она тянула ко мне
руки и молила не убивать ее второй раз, а я все наступал и наступал, и внизу
за ней буйствовал океан. В конце концов я столкнул ее со скалы, но в
последний момент увидел, что это не Лена, а мадемуазель Юго. Экий бред! У
Лены никогда не было кос - длинные, ниспадающие на плечи волосы: как стадо
коз, спускающееся с горы, сказал бы анонимный автор всемирно известного
произведения, если только это не авторша. А у мадемуазель Юго короткая
прическа под мальчика. И причем здесь мадемуазель Юго!
Не пора ли обратиться к психиатру?
6.
Итак, на чем мы остановились в мемуарной части? Ах да, звонок Бориса
Павловича.
Должен сказать, что избрал для своего рассказа трудную форму и теперь
боюсь не справиться - ведь я не профессиональный литератор. Форма -
вынужденная: я записываю эту историю одновременно с тем, как она происходит,
перемежая ее с предысторией, и как раз эта ретруха дается мне трудней всего.
Но излагать все по порядку, притворяясь невеждой и делая вид, что не знаешь
что к чему - как-то ненатурально: фальшак. Я хочу, чтобы читатель, как я
когда-то, находился в неведении, и чтобы знание приходило к нему рывками,
через страхи и сомнения, как и ко мне.
Короче, перезвонил Борису Павловичу в Питер с работы - не столько ради
экономии, но чтобы поговорить без свидетелей. Впрочем, и сэкономил тоже -
разговор длился больше получаса.
- Начнем с вашей жены, - сказал Борис Павлович после дежурных
приветствий. - К сожалению, вы не снабдили меня фотографией, а потому я не
могу судить та ли она, за кого себя выдает.
- О такой возможности я как-то и не подумал, - честно признался я.
- Это легко исправить.
- У меня нет под рукой ее снимка.
- Найдете - отфаксуйте мне. На всякий случай. Надеюсь, никак не задел
ваши супружеские чувства?
Вот чем он меня купил с начала нашего знакомства - интеллигентностью и
предупредительностью, редкой в этом мире, а тем более в его бывшей
организации.
- А пока будем говорить так, будто ваша жена пользуется собственным
именем, а не псевдонимом. Скорее всего так и есть. Так вот, Елена
Константиновна родилась в Иркутске в 1974 году. В метрике на месте отца -
прочерк, мать погибла в авиакатастрофе. Совпадает?
- Один к одному, - рассмеялся я.
- Не спешите радоваться. Дальше возможны разночтения. После смерти
матери, Лену удочеряет пожилая бездетная чета: он - офицер, она -
домохозяйка.
- Первый раз слышу.
- Продолжаю. В восьмилетнем возрасте девочка удирает из дома, ее
находят и возвращают приемным родителям, но те почему-то отказываются взять
ее обратно, и она попадает в детский дом, из которого тоже вскоре убегает.
Мне не удалось раздобыть никаких сведений о ее жизни в течение
приблизительно года, пока была в бегах. Не знаю, считать такое детство
несчастным или счастливым, но она росла, как трава, без присмотра и без
любви. В одиннадцатилетнем возрасте поступает в Иркутске в хореографическое
училище на полное обеспечение.
Я молчал, хотя все было для меня внове - и приемные родители, и детский
дом, и побеги, и хореографическое училище. Лена глухо что-то рассказывала
про тетку, у которой жила, пока не уехала в Америку как полукровка.
- А кем она была записана в паспорте?
- Национальность? Русской. Как и ее мать. Что не исключает, конечно,
каких-то еврейских корешков. Вполне возможно, ведь евреи были среди
сибирских золотоискателей. Мы в этом направлении не копали. Если, конечно,
вы настаиваете...
- Нет, теперь уже все равно. Но уехала она из России именно на
еврейской волне. В семнадцать лет.
Трубка некоторое время помалкивала, я даже подумал, что нас
разъединили. В конце концов Борис Павлович проклюнулся.
- Почему в семнадцать? - переспросил он. - По нашим сведениям, она
улетела в Штаты, когда ей едва исполнилось четырнадцать. И вовсе не по
еврейской визе. У нее было гостевое приглашение, липовое или настоящее - не
знаю. Официально она ехала поступать в Джульярд-скул в Нью-Йорке. Многим
казалось, у нее есть шанс - подавала надежды, была одной из лучших учениц в
Иркутском хореографическом училище, в Питере отхватила поощрительную премию
на балетном конкурсе "Майя" за "па-де-те" Чайковского.
А я-то думал, что, приехав в Америку, она сразу же поступила к нам в
Куинс-колледж. Так, по крайней мере, следовало из ее рассказов. Куда ухнули
три года - с четырнадцати до семнадцати?
Вот именно: знак вопроса.
Вспомнил почему-то ее прочувствованное сочинение про "Лолиту" -
написанное с точки зрения Лолиты.
А что если все-таки она - не она?
- И Володя ей, конечно, никакой не брат.
Снова молчание как будто прервалась связь. Я не выдержал и алекнул.
Борис Павлович мгновенно откликнулся.
- Нет, почему же. Единоутробный брат, хотя росли порознь. Отцы
неизвестны в обоих случаях. Мамаша была гулящая. Не то что блядь, но легка
на передок. Дети в забросе. Если бы не авиакатастрофа, был бы, думаю, целый
выводок.
Я представил себе этот хвост - полдюжины Володь, и каждый с золотой
фиксой во рту. Могли быть, конечно, и сестры, но растиражирование Лены меня
еще меньше устраивало. Если она Лена, а не пользуется чужим именем,
маскируясь незнамо зачем и от кого. О Господи! То, что Володя оказался не
самозванец, а всамделишный брат, веселило мое сердце. Мысль об инцесте
пришла спустя несколько дней и больше уже не покидала меня.
- А чем он занимался в России? - спросил я больше для проформы. На
какое-то время я и вовсе потерял интерес к отбывшему в неизвестном
направлении на пакистанском лайнере родственнику моей жены.
Борис Павлович словно ждал этого вопроса.
- Информация у нас довольно поверхностная, непроверенная, но
определенно могу сказать, что одно время толкал дурь, потом занялся рэкетом
в Сибири - опять с наркодельцами, но не на главных ролях, а так, на
побегушках, что-то ему обламывалось - не жировал, но навар имел. Короче,
бабкодел по мелочевке и где придется. Дважды привлекался - один раз сошло с
рук, отвязался, адвокат упирал на тяжелую среду обитания, другой раз -
припаяли трояк. Отмотал срок и как откинулся опять при деле: тюрьма не
перевоспитывает человека, но усовершенствует его криминальные таланты.
Вот он и поддался в новый бизнес. На золотую жилу набрел.
Борис Павлович замолчал, и я так понял, что раздумывает - говорить или
нет.
Я тоже помалкивал, хотя от моего равнодушия не осталось и следа. Даже
не записал новое для меня слово "откинулся", что на уголовной фене значило
скорее всего "освободился" - не до того было. Стало как-то тревожно, словно
от новой профессии брата Лены зависело мое собственное существование.
Наконец Борис Павлович заговорил:
- Повторяю - у нас нет доказательств, скорее подозрения. Были б
доказательства - не разгуливал бы сейчас на воле. Он занялся наймом и
переправкой путан за границу. Сначала - в Стамбул, а оттуда в Западную
Европу и Штаты.
- Сутенер?
- Однозначно. По-нашему, папа
...Закладка в соц.сетях
