Жанр: Драма
Картинки
...работе с кадрами, простой девчонке, выпускнице
универститета понимать не обязательно, но вот масло, нерафинированное
доцентское, что засветилось во время заключительного осмотра экстерьера на
заметку взяли.
- А делопроизводство, значит, самостоятельно освоили?
Угадали. Точно, вот этими вот белыми руками.
Поздравляю!
Тушу-грушу же предгявили только через неделю. Она сама, в буквальном
смысле напугав, выкатилась из логова, в котором, как оказалось, давно уже
рычала, рвала доклады и ломала мебель, с зарей явившись прямо из аэропорта:
- Пошлите за минеральной... Гусева к девяти со всеми бумагами ко мне...
и еще запомните или запишите, мыть, убирать, любые работы в моем кабинете
проводятся только, я повторяю, только по моему личному распоряжению...
Встать, сесть. Встать, сесть. На пле-чо!
Итак, вопрос остается открытым, осведомлена ли говядина во всем
торжестве своей первозданности о половых различиях испокон века двигающих
миром, известно ли ей имя рычага, с которым древний грек искал точку опоры
для великих дел?
Иными словами, читали ли вы, Игорь Леонидович, в вашем жиртрестовском
детстве с четырехразовым питанием о пестиках и тычинках, уносились ли в
фантазиях ночных во след мохнатокрылому шмелю, или пчеле с антеннами приема
ближнего и дальнего на голове?
Насос двери о неожиданном исходе белковой массы по-товарищески успевает
предупредить за несколько мгновений.
- Я в администрацию...
Нет, пчел мы только жгли, шмелей давили, ну а на ос садились просто,
благо у нас всегда кирзач добротный заменял нестойкий верхний эпителий. Вот
так, Анна Васильевна, если хотите любопытство удовлетворить в порядке
ведения.
- Отмените встречу с Алексеевым, а Найману назначьте на семнадцать
десять.
Полдня в колонны строивший механиков, врывается начальник аппаратов
охлаждающих и нагревающих, печально проплывает тело белое не вынесшего тягот
постоянного жужжанья. Бить будут, будут бить. Прощай, товарищ.
А вот и новый, весь в изумруде полиэтилена, еще не ведает, что нюхать
предстоит, эх, бедолага. Я кондиционирую, вы кондиционируете, он
кондиционирует.
Past perfect continuous, пожалуйста.
Он кондиционировал последние шесть месяцев, да, кондиционировал, до
того как.
Текст предварительного соглашения на четырех страницах, рядом с
перечеркнутыми абзацами на полях чернильные гуси новой редакции, Вы и Ваше
мы неизменно пишем одинаково, вне зависимости от того, пыхтим или потеем.
Звонок.
- Приемная.
Пауза.
- Игорь Леонидович у себя? - голос стыдливой нищенки, жена, то есть
прямой переключен на секретариат, ого, даже секунды отвлечения себе не можем
разрешить, абсолют концентрации и констипации.
- Вас соединить с машиной?
- Нет, нет, спасибо, я перезвоню.
Ту-ту-ту...
Когда домой приходит, что делает скотина с этой маленькой женщиной,
похожей на заветрившийся кусочек селедки из гастронома? Вешает на нее
пальто, ставит кейс, употребляет как плевательницу?
Откуда же тогда два мальчика с такими же ветчинными головами? Шофера
приглашал на полчаса, чтоб за бутылку сделал? Или она сама, застиранная и
бесцветная, визиты наносила тайно бабушкам, умеющим рисованное счастье из
колоды шестерок и семерок вынимать?
Вернулся. В контору входит, как в ванну загружается, еще на первом, а
выдавленый воздух уже выплескивается в форточки второго, в окошки вытекает
третьего. Все холодеет и только крылышки парящих беззаботно чаек-жалюзей, не
зная горя, напевают.
- Кро-ко мо-ко око-дил.
Чому ж я не створка, чому ж не летаю?
- Текст готов?
- Да.
Готово все! Моря и реки, леса и степи, недра и лона - вселенная на
цырлах, на стреме, начеку, команды только ждет, отмашки, знака хоботом,
хвостом, так что расслабиться, минутку подышать обыкновенным воздухом не
слабость, и не грех, а просто удовольствие, не слышали, коллега Павлов
утверждает, и даже доказал, успешной серией экспериментов продемонстрировал
на вам подобных.
- Через две минуты мне.
Подсунуть под дверь? Подкрасться сзади и в карман? За шиворот? На стол?
Понятно. А мне валить отсюда без спасибо, без "ну-ну-ну" простого, без
кивка?
- Уберите это.
Ага, попутный груз, чашки и стаканы, поставить на поднос и, дверь ногой
толкнув тихонько, рассеяться, исчезнуть. Но прежде, извините, надо будет за
спину все-таки зайти, чтобы бутылки из-под выхлебанных вами пузырьков
забрать.
Итак, вот они уши. Эти удивительные розовые, нежные грибочки, сумевшие
пробиться сквозь жилы каучуковые буйвола и терку металлическую носорожьей
шкуры. Всего-то тридцать сантимеров, двадцать, десять, пять.
Ам!
Сжать и не отпускать!
- Аннаааааааа Васииииииииииильевна!
Да, будет, неудобно же, когда такая боль по имени и отчеству. Зовите
просто Аня.
ХАМЕЛЕОН
Пить брют, сухое до горечи, до легкого озноба, на мурашах-колесиках
пузырьков в горло вгезжающее пойло. Теплое, потому что из-за пазухи, из
кармана самодельного водоизмещением один учебник без обложки. Взрывоопасное,
потому что прямо из бутылки, из зелени военно-морского перископа и
воздушно-десантного окуляра.
- Ты меня любишь?
Почему нет? Лежа и стоя, с открытыми глазами и с закрытыми, тебя и всех
подобных тебе, ха, нелепый вопрос, который никогда не задает небо радующее и
ветерок нежащий, вода утоляющая и бутерброд насыщающий, сама жизнь, занятая
сочиненьем сюжета, вся в желтом кружеве стружек завязки, белых нитях интриги
и разноцветном бисере невероятных ходов.
- Ты меня любишь?
- Конечно!
В такой день, как сегодня, невозможно, просто немыслимо кого-нибудь да
не любить. Стоя у пыльных перил моста, отражаясь в чугунных водах щукою и
карасем, ногами давя лепестки-экзамены отцветшей розы сессионных тревог,
нужно непременно губами ловить что-то живое и влажное, синими бездонными
завораживать зеленое и радужное.
- Леша, Ира, но что вы там?
- Смоемся?
Как? Прямо с моста? Мы, лишенные хвостов-стабилизаторов, с недостаточно
развитым для ям и ухабов воздушных вестибулярным аппаратом? А, впрочем, не
такая уж и плохая идея, но нужно ждать ветра, буря могла бы нас прихватить,
ураган пригласить на тур вальса.
- В бору, Ируся, голуба, ага?
Там, на горе, мы превратимся в запах черемухи, в птичье эхо и хруст
желтых иголок хвои.
- Веришь?
Еще бы, обязательно веришь, канцелярские чернила сомнений давно уже
сгедены, слизаны с измятых варенников губ. Вишня, клубника - чистый
рубиновый колер безоглядности.
Гопник-трамвай, цокая, нос, как серую кепочку, лихо приподнимая на
каждом стыке, обгоняет отставшую парочку. Кондуктор, кормящийся устным
счетом, привычно суммирует головы.
Две, пять фонарных столбов, сорок метров, еще две плюс две и на
полкорпуса впереди только одна, итого - семь, четности нет, непорядок.
Соображает.
- Ну что, герой, - спросил Алексей Караваев Алексея Петрова, - телка
сама в руки идет?
Действительно.
Должен ли сорвавший легко, беззаботно летний бутон сочувствовать
неудачнику, всю зиму ждавшему набухания невзрачных почек? По желобам длинных
улиц, хрустя слежавшимися кристаллами, дыша серебром еще не упавших с небес,
ради чего сопровождал бедолага тонкорунную шубу?
Иринка, Иришка - дарил имен колокольчики, чтобы вернулись болотным
чмоканьем равнодушного "чао", и только?
Получается так.
- Ты понял, просто по-черному кинула.
Кинула? Но разве так уж и плохо, что ветрена и непостоянна? Если
немного подумать, то это как раз и делает жизнь разнообразной и
неутомительной. Нет, нет, очень полезное качество особи противоположного
пола, ты просто как-то неверно шел на волну, товарищ, и потому не испил
шипучего брюта гребня. Но все поправимо, не надо отчаиваться, фатализм -
удел астрономов, тезка. Обычный же невооруженный глаз, изгяны счастливые
адаптации, аккомодации и аберрации, даны нам как раз для того, чтобы не
расставаться с надеждой. В общем, я предлагаю попробовать.
- Ты что, рехнулся? Или, в самом деле собрался сказать, подруга, ты
знаешь, сейчас Каравай к нам подвалит?
Зачем говорить, есть вещи, которые нет нужды портить несовершенством
выразительных средств языка. Их следует делать молча.
- Петров! Комарова! Мы вас больше не ждем!
Ау! Бежим, ускоряемся, слева секундомер сердца, справа маятник бутыля.
Вверх, туда, где над центральным быком коротышками толстых болтов сцепилось
плечо правое с левым. А потом вниз, ух, догоним и налетим, потараним над
зеленью отмелей того берега.
- Два дурака!
И это прекрасно, ветер в головах, свист, порхание, парение,
беззаботность восходящих потоков и головокружительный штопор срыва. Теперь
догоняйте вы! Света и Дима, адью, болид прошел между телами, соединенными
слабым сплетением рук, сорри, Таня и Витя, крепче обгятия, вас лихо обходят
неизвестные игрек и икс справа и слева.
- Темп, Леха, темп, Караваев, у-у-у-у-у!
Ириша, мы первыми вступим на вермишель, ракушки и рожки молоденькой
травки, жаль, что ботинки каши не просят, пище простой и вегетарианской не
могут порадоваться тупоносые, пока мы дышим хвойным экстрактом, экологически
чистым продуктом жизнедеятельности иголок и шишек. Дышим и пьем, облизывая и
целуя скользкое горлышко, цедим теплые бусинки пузырьков. Тот, кто овладел
раньше всех господствующей высотой, взобрался по крутому склону скалы,
пожимая лапы всех встречных корней и веток, упав под сосну, имеет право
отметить успех.
- Есть возражения?
- Нет!
Тогда повторим для закрепленья.
- Петров! Комарова! Слышите, нет? Хватит в прятки играть!
Молчать, конечно, не по-товарищески, но отозваться физически
невозможно, все в деле, в работе и губыi, и языки. Даже глаза, но знаешь, ты
зря закрываешь зеленые, девочка Ира. Валяясь на крыше мира, чтобы чуствовать
себя небожителем, подобно Юпитеру пьющему и гуляющей Афродите надо смотреть.
Зырить.
Вон за рекой, которую режет носом-ножом, по-справедливости делит весь
день трудолюбивый белый кораблик, желто-красные этажи летнего города. Дома,
словно стая собак, морды зарывших в пух тополей, дремлют на солнцепеке, и
только ушки башенок, хвостики труб стоят привычно торчком. Да еще реет
бульдожья башка угрюмого учебного заведения, подслеповатыми глазками окон
пытается высмотреть, углядеть сбежавших питомцев.
- Боишься?
- Нисколечко.
А этого, едва слышного хруста? Лягушка - с места двумя ногами? Ужика
послеобеденные потягушки? Но, что означает тогда топорик знакомого профиля,
чудеса в решете колючих веточек и шершавых листочков ближайших кустов?
Если ресницы захлопают, я скажу, знаешь, мне стыдно быть жадным, разве
могу я присвоить ветер и безраздельно владеть солнцем, а ты неужели
побрезгуешь хмельной медовухой чувств лишь от того, что сменился бокал, ведь
главное, если подумать, главное - содержимое.
- Лешка, мне здесь не нравится.
Стой. А, впрочем, давай, сегодня день кроссов и ориентирования на
местности. Американские горки дряхлого песчаника и луна-парк юного
растительного покрова. Какой аттракцион выбираешь? Колокольню в лесах -
деревянный трамплин на ветру или же частокол лыжной базы в гамаке паутин?
Чащу! Дебри! Потерянный азимут, крестик, пунктир.
- Ты зачем мне показывала язык?
- Я?
- Ты! Кто же еще? Безответственная, абсолютно несерьезная барышня.
А знаешь ли, большеглазая, что в июньской траве обитают наредкость
коварные черненькие жучки, мелкие и ужасные переносчики клещевого
энцефалита?
- Да быть этого просто не может!
Увы, угроза здоровью слишком серьезна, доктор просто обязан вас
осмотреть самым тщательным образом. И не надо сопротивлятся, это в ваших же
интересах, мадемуазель, поверьте. И еще, как охотовед охотоведу, дровосек
дровесеку, позвольте заметить, здесь, перед лицом дикой природы, имеющей
зубы, когти и длинные подвижные хоботки, в одиночку надеяться выжить глупо,
наивно и даже смертельно опасно. Поэтому, пусть это будет ни к чему не
обязывающей любезностью, но доктор, по правде сказать, также рассчитывает
быть осмотренным.
- Серьезно? Тогда рискуешь остаться без пуговиц.
- Почему?
- Потому, что я их с наслажденьем откусываю!
Какая всобгемлющая тишина. Лопнули пружинки механических стрекоз,
разгединились проводки электрических кузнецов, и даже моторчики игрушечного
маломерного флота, словно свежей, сырой нахлебавшись воды, тарахтеть
перестали там, внизу, на реке.
В чем смысл тепла и покоя, почему победную точку хочется сделать
отрезком, лучом? На какой странице, десятой, двадцатой, если нанизывать и
нанизывать линейки и клетки, не размыкая рук, не отрывая губ, веревочка игры
легкомысленной станет удавкой, как утолить жажду и при этом не утонуть?
Эх, Каравай, что же ты бросил собрата, сукин ты кот? Ножки не
тренировал, географией края родного не интересовался, в топологию
заповедного бора вникать не хотел.
- Доброе утро, Ирина Ивановна. Имеется предложение дельное - добить
закипающее вино.
Щедрый остаток жидкости, перенасыщенной окисью углерода, располовинить.
Костяшки золотых булек откинуть, освежающей горечью наполнить рот, нос и
пищевод.
- Леша, давай купим еще одну.
Замечательная идея. По серым плитам песчанника спустимся на исписанное
каракулями трещин асфальтовое полотно дороги. Жаль, что арабский мы не
понимаем. Зато в роще будем опять валять дурака под тополями на скользкой
траве, если, конечно, кое-нибудь семейство в чащу не забралось, чтоб всей
оравой терзать и мучить беззащитный воланчик.
А потом, мы пойдем по мосту над тяжелой водой и легкими суденышками,
вдоль немытых перил и полированных рельсов, а хваты-трамваи в бандитских
тельняшках окраины будут нас обгонять, демонстративно вихляя задами...
- Руку!
- А ты, между прочим, знаешь, что там на горе за кустами сидел человек
и подглядывал.
- Ну?
- И хочешь скажу, кто это был?
- Говори.
- Караваев!
- Правда? Надо же. Удивительный, редкостный негодяй!
ЧЕЛОВЕК В ФУТЛЯРЕ
Ночами, под речетатив товарняков и скороговорку транс-сибирских
экспрессов, ему снился мотоцикл. Свирепая зеленая железяка с самодельной
задней беседкой и ящиком-люлькой. Надо же, сумел ведь кто-то поймать птенца
двухголового змея-горыныча, связать, спеленать, прикрутить, привинтить к
стальной раме под бомбочку бензобака, рычи, грохочи, плюйся огнем и дымом,
все равно заведешься, все равно повезешь!
- Дядя Коля, дядя Коля, a он немецкий?
- Турецкий!
Дядя Коля не любит соседского пацана Андрея. И родителей его и всех
прочих обитателей шахтерской улочки, стекающей черными бурунами земли и
шлака от подножия водокачки к дырявой ограде сталинской школы. Он
отгородился от них желтыми плахами без щелочек и просветов, подслушать
можно, но подглядеть никак.
Но и этого вполне... более чем, если честно сказать, достаточно.
- Ишь Юнкерсы полетели Берлин бомбить, - кажется трясется весь дом,
ставни, тарелки, кошка на стуле и только улыбка на лице отца желта и
неподвижна. Его высота - терриконик. Вдоль болтливого жд полотна всю войну -
шесть встречных составов, злых как собаки, дорога до черного с мокрым
флажком копра, шесть попутных, легких как птицы, дорога домой. Три заплаты
на кирзачи, да разок подшитые валенки, а трофеев никаких.
Андрей провел к отцовской лестнице шпал перпендикуляр. Опустил от рыжих
залысин высокой насыпи вниз по улице Софьи Перовской до встречи с тополиной
аллеей станко-инструментального. В техникуме ему уже никто не мог запретить
трогать чугунные рамы. Шершавые буквы ДИП и колючие шестеренки эмблем.
Вычертить втулку и выточить, но вложить теплую не в зеленоватый от
масла подшипник, а в ладонь с прорисованными пылью черными линиями судьбы,
сделаться на миг шатуном, рычагом огромного механизма, частью могучей
вибрации, поймать ровное и свободное дыхание здорового агрегата, первая
передача, вторая, третья ...
- Глебов?
- Да.
- Штангель кинь!
На практике под полукруглой вороньей крышей Реммаша похожего на вокзалы
далеких столиц с цифрами в полкирпича над аркой ворот 1912 собирал
переносную шахтерскую лебедку "сучку". Небольшой, но уже со смыслом и идеей
набор шестеренок в корпусе, сгемная ручка отдельно. Дурак, натурально,
последний дурак мог так особачить паскудным словцом это сердце стального
мира, утраивающее силу рук и удесятеряющее ног, делающее силачом любого,
богатырем, способным побеждать и отталкивание, и притяжение.
Кто только в изгеденном мышами и грибком общежитии большого города не
смеялся над розовыми, с ежовым хрустом недельной безалаберности не знакомыми
щеками молодого специалиста, технолога Глебова.
- Андрей Михайлович, сегодня танцы в клубе, не проводите?
- Андрюха, нам ли жить в печали, айда в двадцатый, там Степанов таких
двух бикс привел, всему научат.
Надо же, повезло, даже и не верится, окна комнаты смотрят на песочное
дно желтого корыта закрытого двора, второй этаж и створ в створ со вторым
боксом, в котором жирует кремовая "Победа", а рядом не дуют в ус два
"Москвичонка". Если полтора года есть только отцовскую картошку, на работу
ходить пешком и не платить разные взносы, можно было бы и не сверху
смотреть, любоваться, а самому холить и гладить, открывать, как
читанную-перечитанную книжку, створку капота и, животом ложась на крыло,
запускать руки в горячее, даже к утру невыстывающее нутро.
А может быть, не одному просто надо копить, а вдвоем?
Конечно, Вера работала в бухгалтерии, язык воздух кроящей стали ей был
недоступен и ровное дыхание ее еженощного забытья нарушить не могло цветное
видение блестящих от масла механических сочленений, но зато девушка
понимала, что ноль - не фантазия экономного булочника, не дырка, через
которую сифонит сквозняк, это цифра, производящая сотни в тысячи, а тысячи в
миллионы.
- Согласны ли вы...
- Согласен.
- Распишитесь здесь.
Когда родилась Света, завод дал Глебовым квартиру. Край города, желтые
непрозрачные лужи, роща, рассеченная вдоль лентой шоссе, поперек - просекой
ЛЭП, а двор - прыщавый пустырь. Совершенная пустота, и это пришлось по душе
молодому отцу семейства, значит не так уж и сложно будет, там, на ничейной
земле, где лишь щебень и ветер, сначала вообразить, а время придет и сложить
прямо напротив подгезда кирпичную коробушку для друга, которого он
обязательно, обязательно встретит, узнает однажды. Настоящий домик, со
светом, ямой и маленькой дверкой в больших воротах.
И снова, словно кто-то слушал его молчанье, вместо цеха с токарными,
сверлильными и фрезерными, большими, громоздкими, бескрылыми станинами,
лишенными колес, намертво прихваченными дюймовыми гайками к неподьемной
мертвячине по самую маковку в землю зарытого бетона, Глебову предложили
месткомовский кабинет. Его неизменный начальник из замов шагнувший в самы,
как обычно подтягивал за собой.
- Да не умелец же я речи произносить.
- Ничего, по бумажке у любого получится
Ну, а дальше, все как обычно, довершила простая и строгая геометрия,
после того, как справа поднялось ребро пятиэтажки, через год такое же слева,
замкнуть прямоугольник уже сама напросилась липкая мухоловка ленты битумом
соединенных крыш.
Високосный семьдесят второй начался субботой, это помнил прекрасно,
ведь карточка, листочек голубенький с отрывного календарика жизни, выпала из
ящика почтового тридцать первого и надо было пережидать три дня шипучей,
трескучей елочной канители, потому что и касса, и магазин открывались только
третьего.
Когда ехал на Ударников, все думал, какого окажется цвета. Очень
почему-то не хотелось красную, вроде той, доставшейся Другову, начальнику
сборочного, в самом деле, вместо того, чтобы радоваться и ходить с тихой
музыкой в голове, только и будешь из-за "пожарника" дуться. Может быть, в
отпуск уйти, или отгулы взять, а то ведь испортят все остряки. Герои такие.
Досталась вишневая, карамелечка. Других и не было в этой партии, вышли
на двор-стоянку, выстроились рядком восемь кисочек, тронул одну, только
коснулся и больше ни шагу. Эта! Моя, даже не уговаривайте. 2101 - белая
лодочка-птичка на звездном рубине. Ну, иди же ко мне, детка.
Первые три месяц просто под окном стояла, во-первых, тот же Другов не
мог простейшую вещь сделать - ворота сварить, а, во-вторых, хотел видеть ее
чистенькую, глазастенькую, неповторимую утром, вечером, днем, честное слово,
разная она при естественном и искусственном освещении.
Где и когда Дмитрий познакомился со Светой, Андрей Михайлович не
спрашивал. В клубе, кажется. Конечно, не он ли сам подписывал серые вороха
смет каких-то праздничных концертов и вечеров отдыха с лимонадом и танцами?
Света заканчивала четвертый курс, а у Дмитрия уже был диплом и он год
отработал мастером в литейном.
Собственно, запомнился он Глебову по какому-то субботнику, этот
чубастый, командовавший погрузкой металлолома, обычно шумной, бесшабашной
бестолковщиной, когда в лодочку кузова бухается все, что можно забросить, и
опускается все, что способен подцепить крюк. Практическое занятие по
гражданской обороне. Тема: "Враг не прорвется к нашей столице, танки его не
пройдут".
У паренька же порядок наблюдался буквально образцовый. Вдоль бортов
рыжие рыбы разновеликих труб, голова к голове, аккуратные, чинные, уже
готовые превратиться в автобусы и корабли. В центре, мирным, ухоженным
стадом огрызки ферм, гнутых каркасов, дырявых ящиков, полных, однако, всякой
годной к переплавке рванины и мелочовки.
"Уважает вещь," - подумал тогда Андрей Михайлович, - "вечный,
нескончаемый кругооборот металла, его красную весну, синее лето и желтую
осень, ухватывает суть."
- Красиво работаешь, Лосев.
- Не красиво скучно!
- Ну, ну.
Он и Вере понравился, когда привела его Света домой однажды зеленым
субботним вечером, понятно зачем. Но тут глупости, совсем другое. Конечно,
чуба волна, глаза, словно из песни быстрой, которую исполняют латыши
какие-то, что ли, в радиостудии рабочего полдня. Лен, лен ... , нет,
сказка-быль и руки-крылья - вот отчего молоточки в висках и иголочки за
ушами, только марш этот старый исключительно в день авиации передают.
Зато на свадьбе, когда булек уже никто не считал, подошел к ребятам из
самодеятельности своей же заводской:
- Знаете? Сможете?
- Попробуем.
И сыграли.
- Ты что, никак пилот у нас, Михайлыч?
Пилот не пилот, только вот дом отцовский продали, соседа Николая
Усачева сгорел, и вообще на этом месте теперь кирпичное здание УВД, а очки,
те самые, в которых прыгало солнце утром воскресным, когда дядя Коля,
кожаный оперуполномоченный, громыхая вдоль улицы, ставни расстреливая, на
рыбалку катил, Андрей хоть сейчас, желаете?, может нарисовать.
В гараж Дмитрий попросился сам. Дня через три, наверное, после своего
переезда к Глебовым.
Руль как-то по-щенячьи попискивать стал на поворотах, давно уже причем,
но с этой свадьбой запустил хозяйство Андрей Михайлович, чуть было в
наездника не превратился.
- Можно мне с вами, папа?
- Собирайся.
Как он хвалил лапочку, и в яму спускался, и заглядывал под капот, и
вставал на колени.
- Двенадцать лет! Просто не может быть!
До того зять растрогал, что разрешил ему, русоголовому, Андрей
Михайлович, и руль снять, и захворавший подрульный переключатель, правда,
лечил, литолом кормил пищалку лично, но потом опять же позволил собрать, а
после, самое-то главное, дал голубушку попробовать на ходу. Сели вдвоем и
сделали кружок по двору.
- Ну, здорово! Просто не верится.
- То-то!
И такое настроение накатило, какое может быть и бывало только когда
мальчишкой лежал, затаившись на крыше отцовской стайки.
- Вера, а налей-ка ты нам с зятьком по пятьдесят под пельмешки. Грех
такие есть по-сухому.
А ночью проснулся, и второй раз, и третий, и четвертый.
- Да что с тобой сегодня, Андрей?
- Спи, ничего.
Разве он мог рассказать, обгяснить, передать ей или кому-то еще, все
отчаяние и мрак беспросветный этой навязчивой, обрывающей дыханье и сон
картины - в сиреневом киселе рассвета на черной кожаной беседке зеленого,
неповторимого, единственного на всем белом свете мотоцикла не ты сидишь, а
какой-то другой, юный, во весь рот улыбающийся человек.
ДОМ С МЕЗОНИНОМ
Андрею Семеновичу Н.
Гнать, держать, бежать, обидеть, слышать, видеть и при этом плыть,
плыть, руками раздвигая воду, а ногами отталкивая ее. Подобно мячику
всплывать и погружаться, как-будто птица воздух пить, чтоб словно рыба
насыщать им воду.
О, брасс - стиль мертвого полуденного часа, когда прямоходящих тянет
лечь, растечься по древу, хлопку или кожзаменителю. Стиль свободного
плаванья свободного человека вне досягаемости, видимости и слышимости,
ограниченных умственно и отягощенных желудочно.
Кто ты такая? Ветер! Как твое имя? Река!
Ага? Ага!
Значит, это напутствие из под взлетевших к обрезу красного поля от жары
взмокшей журнальной обложки белых бровей буквы T:
- Вика, надеюсь, без глупостей? - ни к кому лично не относилось, ни к
чему конкретному не обязывало, а было всего лишь естественным отправлением
желающего беззаботно ко сну отойти организма.
- Конечно!
Не волнуйся, мама, смеживай веки с чувством выполненного долга, роняй
на пол парафиновую доярку, жертву самого прогрессивного в мире цветоделения,
пусть будет легким путешествие обеда, лапши и гуляша, от точки входа к точке
выхода.
Пока
...Закладка в соц.сетях
