Жанр: Драма
Капитальный ремонт
...апоминая, что
благородная его сущность несовместима с тасканием громоздких вещей. И едва
свернув с площади на улицу, ведущую к Эспланаде, Юрий уже пожалел, что не
взял у вокзала таксомотор.
Впрочем, это можно было поправить - достаточно зайти в любой магазин и
позвонить по одному из тех номеров телефона, какие уважающий себя морской
офицер помнит в любой степени утомленности проворотом и какие язык может
пролепетать даже тогда, когда перестает повиноваться. Юрий отлично знал оба
эти телефона - чюгу-фэм, чюгу-фэм и шютти-фэм, шютти-фэм*, по которым ему не
раз приходилось говорить одну из немногих знакомых шведских фраз: "Варшогу,
шикка эн отомобиль, Мюндгатан шю... Такк со мюккет!"**
______________
* 25-25 и 75-75 (швед.).
** Пожалуйста, пришлите автомобиль, Мюндгатан, семь... Благодарю вас!
(швед.).
Палаш напоминающе стукнул по лодыжке, и Юрий, молча ругнувшись,
покорился: придется все же вызывать таксомотор, расход не так уж велик. Он
толкнул первую попавшуюся под руку зеркальную дверь и вошел в небольшой
магазин.
Терпкий и приятный запах хорошо выделанной добротной кожи встретил его.
На полках выстроились чемоданы - желтые, коричневые, слепящие черным лаком,
кожаные и фибровые, опоясанные ремнями или блистающие оковкой, громадные и
крохотные, пузатые и плоские. Ниже грудой лежали дамские сумочки, портфели,
несессеры, бумажники. Миловидная льноволосая фрекен скучающе смотрела, как
два армейских подпоручика - один розовый, как девушка, другой усатый не по
возрасту - выбирали несессеры, рассматривая сверкающие флаконы, мыльницы,
бритвенники. Юрий небрежно, вполоборота отдал честь, и оба в ответ враз
откозырнули, щелкнув при этом каблуками девственно блистающих сапог.
Новенькая, еще не освоенная офицерская форма, почти голые, по-юнкерски
стриженные затылки под необмятыми фуражками, преувеличенная выправка,
щелканье каблуками - конечно же, это были только что произведенные павлоны
того самого царского выпуска, о котором рассказывал Пахомов. Воевать
прибыли! Куда? В Финляндию, где на суше никаких сражений и быть не может! И
сразу кинулись покупать несессеры... Юрий покосился на прилавок и чуть
усмехнулся.
Но и павлоны не остались в долгу. Тот, что с усами, негромко сказал
что-то другому, и оба насмешливо посмотрели на обвязанную линем шкатулку.
Юрий вспыхнул. Он вдруг увидел себя со стороны, их глазами: блестящий
гардемарин неловко тащит в руке ящик, обмотанный бечевкой (чем, несомненно,
был в их представлении превосходный шестипрядный линь, отбеленный и мягкий,
которым морской глаз мог только любоваться).
Уязвленное самолюбие мгновенно затуманило ему Голову, и, вместо того
чтобы спросить, где здесь телефон, он поставил шкатулку на прилавок, обвел
глазами полки и еще раз поднес руку к фуражке.
- Прошу прощения... Фрекен, гийв миг эн лилла кофферт... Дэн, гууль,
лилла, варшогу...*
______________
* Фрекен, дайте мне маленький чемодан... Тот, желтый, маленький,
пожалуйста... (швед.).
Шведских слов у Юрия было маловато, но для павлонов хватало и этого,
тем более что сказаны они были уверенно и быстро. Фрекен улыбнулась,
подкатила лесенку и поднялась на три ступеньки, показывая круглые крепкие
икры в черных чулках, тотчас привлекшие внимание обоих офицеров.
Решение купить чемодан возникло внезапно, но Юрий был даже благодарен
павлонам: когда-нибудь надо же было расстаться с этим дурацким сундучком!
Что хорошо на "Авроре", смешно на боевом миноносце. Чемоданчик небольшой, от
силы рублей на шесть-семь, но вполне приличный, не то что эта дурацкая
карельская береза. Ее надо оставить в магазине, завтра Сашенька заедет и
отвезет на Мюндгатан...
Фрекен достала чемоданчик, поставила на прилавок и опять улыбнулась.
- Это оцень корроший весць, рруска кожа, английска ррапота, - с резким
раскатом звука "р" защебетала она, обмахивая чемодан пушистой метелкой. -
Варшогу... Ферти-тре марк... Соррок рри маррки...
Сорок три марки!.. Юрий внутренне ахнул. Шестнадцать с лишним рублей -
больше половины всего, что у него в кармане!.. Но отступать было поздно - не
уходить же, когда вещь уже выбрана, да и павлоны смотрят... Впрочем,
чемоданчик был и в самом деле хорош: изящный, солидный, из твердой, как
дерево, толстой кожи цвета яичного желтка, со сверкающим замком и рамочкой
для визитной карточки и с ключами на ремешке удивительного плетения...
- Вот и прекрасно, я возьму, такк со мюккет, - сказал он возможно
небрежнее и, развязав линь, открыл свой "матросский сундучок", где
обнаружились полосатая тельняшка и носки (слава богу, шелковые, удачно, что
они попали наверх!). Увидя белье, фрекен стыдливо отвернулась, за что Юрий
ее мысленно поблагодарил. Загородившись крышками, он быстро перекидал в
чемоданчик нехитрый свой гардемаринский скарб, хвастаться которым ему не
было охоты ни перед этой золотоволосой Ундиной, ни тем более перед
павлонами. Потом положил на прилавок пахомовскую десятку, две зеленые
бумажки и, взглянув на лежавшую у кассы табличку курса, добавил еще
двугривенный. Ундина тем временем достала лист плотной оберточной бумаги и
придвинула опустевшую шкатулку.
- Ррасивая весць, - певуче пропела она, лаская пальцами крышку,
напоенную желто-белым светом. - Насса каррельска перреза, настоясца...
Оба павлона снова взглянули на Юрия, как ему показалось, с насмешливой
улыбкой. Разглядываете? Подсмеиваетесь? Ну ладно, полюбуйтесь, что такое
гардемарин Морского корпуса...
Он защелкнул замок чемодана, опустил ремешок с ключами в карман и, чуть
улыбаясь, посмотрел на фрекен.
- В самом деле нравится?
- О, йя... Такая ррасивая весць...
- Тогда оставьте ее себе.
Все трое - Ундина и офицеры - изумленно уставились на него.
- Берите, берите, - повторил Юрий, нестерпимо наслаждаясь эффектом
сцены. - Варшогу, тааг ханс, - и, не найдя слова, закончил по-английски: -
Фор ремембер...*
______________
* Пожалуйста, возьмите ее на память... (швед.).
Ундина испуганно отодвинула шкатулку.
- Нет, нет! - воскликнула она, качая головой. - Этта весць торрогая,
торроже чемодана...
- Тем более обидно, если она сгорит или утонет, - пожал плечами Юрий,
уже совершенно войдя в героическую роль и с удовольствием видя боковым
зрением, как прислушиваются павлоны. - Все равно я ее где-нибудь оставлю, не
в бой же мне ее брать? Слышали? - война начинается!.. Возьмите на память,
но... - тут он повысил голос специально для армейцев, - но обещайте, что
будете хранить в ней письма любви, как делала моя бабушка... Стуур лукка,
адье...*
______________
* Большого счастья, прощайте... (швед.).
Он козырнул (ей, а не павлонам) и, не дожидаясь ответа, ловко зажал под
мышкой бушлат, подцепил ручку чемоданчика тремя пальцами, чтобы остальными
придерживать палаш, и выплыл из магазина своей особенной походкой. Бабушка,
дедушка - какая разница... Важно, что павлоны стоят, раскрыв рты, обалдев
сего числа!
Уверенно и легко шел он по залитой солнцем Эспланаде, держа на отлете
правую свободную руку и отмечая каждый шаг плавным ее покачиванием вокруг
тела. Походка спокойна и изящна, палаш усмирен, взгляд рассеянно скользит по
лицам прохожих и по витринам, чемодан сияет яично-желтым успокоительным
блеском, и жизнь расстилается впереди ровными, отлично подогнанными кубиками
темно-серого гранита, по которым каблуки стучат звонко и весело. Не сегодня
завтра все окончательно решится, и в какой-то день он, единственный из всего
выпуска, первым наденет мичманские погоны, завоеванные в бою...
Юрий с удовольствием чувствовал, что его опять "понесло". Этим словом
он называл то свое состояние, когда из глубины его существа внезапно
вырывался другой Юрий - тот, находчивый, остроумный, решительный, которого
он обожал, которым восхищался и которого умолял: "Ну, побудь еще немного
таким, скажи еще что-нибудь необыкновенное, ну, изуми еще всех!.." Правда,
всякий раз он с любопытством и с некоторой тревогой ожидал, чем это кончится
и куда занесет его это второе "я", действующее как бы помимо его самого, и
потом иногда с раскаянием вспоминал, чего же такого наговорил и наделал он в
этом восхитительном состоянии уверенности и победительности? Походило, будто
в мире существуют два Юрия Ливитина: один - тусклый, застенчивый, плохо
понимающий жизнь и, видимо, не очень-то уж умный, и другой - смелый,
блестящий, по-театральному яркий, покоряющий всех, самоуверенный и
удачливый.
Он поделился как-то этими мыслями с Николаем. Тот рассмеялся и сказал:
"Все правильно, Юрочка, все мы актеры у господа бога! По секрету говоря, и я
обожаю в себе именно того Николая Ливитина, который может в абсолютно
трезвом виде отмочить какую-нибудь штуку. Иметь такого двойника хлопотливо,
но приятно, пусть даже он иногда и глупостей наворотит..."
Сейчас, поостыв, Юрий понимал, что тот, второй, и в самом деле слишком
уж разошелся. Все-таки швыряться шкатулкой ценой в тридцать пять целковых
ради того, чтобы умыть павлонов, было глупо, да и чемоданчик можно было бы
взять попроще... Но в конце концов за всякое удовольствие надо платить!
Кроме того, павлоны наверняка расскажут об этом своим свеаборгским дамам, а
те разнесут по всему Гельсингфорсу легенду о щедром гардемарине, и
когда-нибудь она докатится и до него самого, и он улыбнется с видом
человека, который кое-что об этом знает...
Гельсингфорс был привычно тих, чист и аккуратен. Как ни странно, ни
особой напряженности, ни тревоги на улицах не чувствовалось, утренняя
рыночная торговля на Торгет-плац в конце Эспланады шла своим неторопливым
хозяйственным ходом. И только шумное скопление портовых подвод на стенке
Южной гавани за рынком и полное отсутствие нарядных миноносцев, обычно
стоящих тут кормами к Эспланаде, доказывали, что там, на рейде, идут
какие-то спешные и грозные приготовления. У стенки в тех местах, где
приставали только щегольские паровые катера и моторки, теперь сгрудились
рабочие баркасы, пузатые и неприглядные, матросы перетаскивали с подвод
ящики, тюки, мешки. Разыскать во всей этой суете какую-нибудь шлюпку с
"Генералиссимуса" Юрию не удалось, пришлось расспрашивать дежурного по
пристани боцманмата.
И тут выяснилось, что на линкорах сообщение с берегом прекращено еще с
вечера, но что, как звонили с вышки службы связи, в одиннадцать тридцать
придет катер с "Генералиссимуса", который будет ждать кого-то из офицеров.
Задержка эта озадачила Юрия, но ненадолго - в том настроении, в каком
он был, все решалось быстро и легко. А что, если пойти на Мюндгатан?..
Правда, рано, но пока Сашенька накормит его завтраком, Ирина Александровна
уже встанет, и он узнает все новости о Николае. Да и тому, конечно, будет
приятно получить от Ирины самый свежий привет, а может, и записку...
Он оставил в дежурке чемоданчик с бушлатом и пошел к мосту, ведущему на
Скатудден - полуостров, где находился порт, казармы флотского экипажа,
склады, мастерские и где в тихих улицах возле православного собора издавна
жили флотские семьи. Здесь же в удобном современном доме была и небольшая
квартира Ирины, которую она называла своей "лилла хютте"*: столовая,
маленькая гостиная, спальня и комната Сашеньки, всегда приезжавшей с барыней
из Петербурга. Юрию приходилось бывать тут только вместе с братом, и теперь
он испытывал некоторую неловкость: вваливаться утром, без зова... Но впрочем
- война, сейчас не до светских условностей...
______________
* Хижинкой (швед.).
Однако, поднявшись на второй этаж, он некоторое время простоял в
нерешительности перед дверью, поглядывая на беленькую кнопочку. Война
войной, но, может, правильнее сперва доложиться по телефону?..
Как-то само собой получилось, что в свите "мраморной вдовы" ему была
отведена роль первого пажа и юного обожателя. Это ему и льстило и нравилось,
но совершенно не походило на отношения, какие можно было бы назвать
родственными и какие оправдывали бы столь ранний и неожиданный визит.
Впрочем, вся эта странная история с затянувшейся свадьбой была так же далека
от обычных представлений о семье, как сама Ирина - от понятия "жена". В
конце концов Юрий же не дурак: он давно подозревал, а с некоторых пор даже
видел, что в отношениях Николая и Ирины всегда было что-то неравноправное,
шаткое, готовое вот-вот рухнуть, но был далеко не против такого светского и
весьма выгодного брака. И немалое состояние "мраморной вдовы", и вес ее в
гельсингфорсском влиятельном обществе, и связи в Петербурге, и этот блеск,
которым она умела себя окружать, и удивительная, почти мистическая сила
уверенной в себе красоты, второй год державшая Николая в состоянии
исступленной, ревнивой, нелегкой любви, - все оправдывало такой брак, и Юрий
внутренне его торопил.
Но, думая о нем, он никак не мог представить себе, что будет ходить в
отпуск на Мойку в петербургский "уголок" Ирины Александровны, с громадной
гостиной, с полутемной, увешанной коврами и уставленной низкими диванами
турецкой комнатой, где раза три-четыре ему пришлось проводить вечера, в
точности повторявшие шумные вечера в "лилла хютте"... И как ни шокировала
его извековская квартира во дворе, но там он чувствовал себя больше дома,
чем здесь. Ирина Александровна, несмотря на всю свою ослепительность,
оставалась для него чужой. Между нею и Юрием давно уже прочно установился
шуточный тон влюбленной почтительности с одной стороны и снисходительного
кокетства - с другой, легкий и удобный условный тон, который исключал
какую-либо задушевность. Наедине с Ириной Александровной он всегда
чувствовал себя неестественно и тяготился необходимостью разговаривать - и
уж никогда бы не пришло ему в голову рассказывать ей о своих делах и мыслях.
Поэтому теперь, подняв руку к звонку, он было опустил ее, но тут же
вспомнил, что, может быть, завтра будет в бою и что Николай задумал что-то
несомненно опасное. Это было необычно - и определяло собой необычность
поведения. Кроме того, его все еще продолжало "нести", и он с удовольствием
представил себе, с какой небрежностью сообщит Ирине Александровне об Або и
миноносцах, как скажет, что зашел проститься перед боем, - и, уже не
колеблясь, нажал кнопку.
Звонок все же получился робкий, словно поперхнувшийся от смущения.
Дверь тотчас открылась, и в ней показалась Сашенька, но не в том
крахмально-чопорном виде, в каком он ее только и знал, а в синем рабочем
халатике, раскрасневшаяся, озабоченная и удивительно хорошенькая.
- Ирина Александровна спит? - шепотом спросил Юрий, но Саша ответила
громко, во весь голос:
- С приездом, Юрий Петрович! А барыни нет... Завтракали?
- Здравствуйте, Сашенька... А где же она?
- На Друмсэ. Как уехала вчера к Анастасии Петровне обедать, так и не
возвращалась... Да вы проходите, проходите, - улыбнулась Сашенька, закрывая
за ним дверь. - Я сейчас кофе приготовлю!
На Друмсэ? Вчера?.. Обида за Николая больно кольнула его. Уехать
развлекаться в такое время!.. Ну, понятно, кто же, как не Анастасия
Петровна, "бэт нуар"* этого дома! Ей бы только кутежи да романы, нашла время
устраивать пикники!..
______________
* Bete oire - злой дух, буквально: черная скотина (фр.).
Анастасия Петровна, жена пожилого обрусевшего шведа, крупного
лесопромышленника (которого Юрий ни разу не видел), молодая, эффектная и
весьма свободная в поступках гельсингфорсская дама, была первой
приятельницей и наперсницей Ирины Александровны. Она часто приезжала к ней в
Петербург, а тут, в Гельсингфорсе, то и дело, даже зимой, увозила ее на свою
дачу на остров Друмсэ, где поэтому был вынужден появляться и Николай, чтобы
участвовать в пикниках, лыжных прогулках, катаньях на яхте или на буерах и
терять из виду Ирину, окруженную шумной компанией поклонников - флотских и
крепостных офицеров. Но если ему приходилось делать вид, что он вполне
примиряется с выходками Анастасии Петровны, то Юрий попросту терпеть не мог
эту "бэт нуар". Появление ее на Мюндгатан или встреча у знакомых означали,
что вечер непременно закончится каким-нибудь проворотом в тех ресторанах,
где даже в сопровождении брата-офицера Юрию нельзя было появляться, почему
для него вечер заканчивался дурацким кинематографом и скучным сном в комнате
Николая, которую тот снимал тут же, на Скатуддене.
- Ну что ж, Сашенька, угостите кофе, - вздохнул он, отдавая ей портупею
и палаш. - У меня два часа добрых...
Она вдруг взглянула на него с быстрой улыбкой.
- Тогда помогите - вон мне сколько перетаскать надо, а пить-то не я
буду, а вы, - с необычной фамильярностью сказала она, показывая на стоящие в
передней ящики. Один из них был открыт, и в нем виднелись бутылки,
переложенные соломой.
Юрий присвистнул.
- Н-да... Да тут целый винный погреб! Куда это вам столько?
Сашенька рассмеялась.
- В запас. Вы же зимой благодарить станете, - слыхали, вина больше не
будет, война! Вчера барыня цельный день по магазинам ездила с Анастасией
Петровной... - Она открыла дверь в кухню, сияющую кафелем стен и медью
кастрюль. - Нате вам молоток и клещи, вынимайте бутылки, а я в шкафы буду
ставить, ладно?
- Ладно, - сказал Юрий, бросая фуражку на столик перед зеркалом, -
вроде угольной погрузки... Чур, не отставать! Пошел все наверх шампузу
грузить! - крикнул он боцманским голосом и наклонился над ящиком.
- Тех двух, что слева, не трогайте, в Петербург отвезем, - предупредила
Сашенька и распахнула дверцы шкафов. - Берите, как есть, без разбора, потом
расставлю...
Погрузка получилась неожиданно интересной и познавательной. В ящиках
оказались вина таких марок, которых Юрию не приходилось и видеть, не то что
пробовать, да и бутылки были самых разных форм и размеров: причудливые
ликерные - светящиеся прозрачной зеленью шартреза, пылающие пламенем
абрикотина или скрывающие свой желтый грешный огонь под черной рясой
бенедиктинского монаха стройные по-девичьи иоганнесберги и мозельвейны
полнотелые грузные шампанские в серебре и орденских лентах четырехугольный
голландский джин и нарядные, надменные коньяки с гордыми цифрами годов
выдержки французские красные, добродушные и простоватые, и французские же
белые - изящные, светлого стекла, с поэтическими названиями чистая, как
слеза, смирновская водка с двуглавым орлом поставщика двора его величества
ямайский ром с головой негра и шотландское виски с белой лошадью золотистые
венгерские токаи с длинной шеей испанские хересы и английские портвейны,
увешанные медалями, черные пузатые бутылки той знаменитой малаги, которую
потягивали станюковические адмиралы... Целый мир требовательного вкуса,
давних традиций изысканного стола, где каждому блюду соответствует свое вино
и каждому вину - не только своя рюмка, но и свое время и свой разговор, мир
роскошества и гурманства, прямой потомок римских пиров и великолепных
празднеств Версаля - новый, удивительный мир открывался ему в этой выставке
вин, созданных не для грубого опьянения, а для тончайшего удовольствия. Он
жадно запоминал названия, этикетки, формы бутылок, чтобы потом при случае
блеснуть за столом какой-либо фразочкой вроде "мое любимое Понте-Канэ", или
"несравненный Фрапэн, король коньяков", или "простите, я пью только Клико
демисек", - пусть даже при этом придется лишь смотреть, как другие с
удовольствием потягивают весьма неплохой, но не достигший снобистских высот
Редерер или российское Абрау-Дюрсо.
Подбор вин удивил его, и передавая Сашеньке какое-то немыслимое
итальянское киянти в соломенной оплетке, он спросил, неужели такую коллекцию
дамы составили самостоятельно? И тут оказалось, что списком вин еще
позавчера занимался подполковник Рогуля, который и сообщил о грозящем
запрещении винной торговли, и что один ящик (тот, где были коньяки, ром и
виски) он прислал сам вечером, когда Ирина Александровна уже уехала.
Юрий поморщился. Подполковник Рогуля, толстый и глупый человек,
располагавший немалыми деньгами, приятель умершего мужа Ирины,
артиллерийского капитана, был завсегдатаем этого дома. Сюда, в "лилла
хютте", он приезжал когда хотел, подбивал собравшуюся компанию закатиться в
ресторан или тут же устраивал "на лужайке детский крик", был непременным
участником всех развлечений на Друмсэ и называл себя опекуном "мраморной
вдовы". Всем было ясно, что и навязчивость его, и это полушутливое,
полусерьезное ухаживание за Ириной ни к чему не ведут, и оно не вызывало
ревности даже в Николае, но Юрию Рогуля был так же противен, как Анастасия
Петровна, чем - он сам не знал, может быть, еще и тем, что сочинял пошлейшие
романсы, которые в Петербурге охотно издавал Н.X.Давингоф, знаменитый
поставщик мещанской музыки.
Однако неприятный осадок, который оставила в нем нечаянная
откровенность Сашеньки, скоро исчез. Приподнятое настроение снова вернулось
к нему, и он начал незатейливо - в пределах ее понимания юмора - острить,
шутить и даже откровенно балаганить: передавая ей бутылки, он изображал то
ресторанного лакея, то пьяного, то самого подполковника Рогулю. Сашенька
быстрыми, привычными к перестрелке глазами посматривала на него все с
большим и большим вниманием, фыркала, похохатывала и наконец сказала,
растягивая слова:
- Во-он вы какой, оказывается...
- Какой? - Юрий взглянул на нее снизу, она стояла на табуретке,
принимая от него последние бутылки и ставя их на верхнюю полку.
- Да такой... Забавный, веселый... Интересный...
- А я такой и есть! - засмеялся Юрий.
- Ну да... Придете - надутый какой-то, церемонный, будто в театре
играете или чего боитесь... Вроде связанный.
Юрий поднял брови - удивительно, до чего верно!
Именно так обычно и чувствовал он себя в "лилла хютте", и не только
когда тут бывала штатная свита "мраморной вдовы" - солидные кавторанги,
блестящие Старшие лейтенанты, "гвардейского экипажу идиот первой статьи"
лейтенант граф Гейден с миноносца "Войсковой" - или молодые шведы и не менее
молодые чиновники генерал-губернаторской канцелярии из свиты Анастасии
Петровны. Нет, даже и в тех редких случаях, когда они были здесь только
втроем, Юрий сидел между Ириной и Николаем в точности так, как сказала
Сашенька: вроде связанный. И как это сумела она подметить? Он с любопытством
поднял на нее глаза.
- Вон вы, оказывается, какая... - в тон ей протянул он.
Сашенька ответила ему взглядом, в котором играла неясная улыбка,
выжидающая и поддразнивающая.
- Какая? - тоже в тон ему спросила она.
- Наблюдательная. Ловко вы это подметили - "связанный"...
- А я многое вижу, Юрий Петрович, да мало говорить могу... Помогите-ка
мне слезть, все уже расставила, - и она, наклонившись, протянула к нему обе
руки, продолжая смотреть на него тем же особенным взглядом, которого он
никак не мог понять. Казалось, она от него чего-то ждала. Чего? Может быть,
он упускает удобный случай, и надо просто охватить ее за талию и снять с
табуретки. Тогда само собой получится объятье и...
Но тут же со всей беспощадной ясностью ему припомнился недавний случай
с Наташей. Правда, здесь совсем другое, атака идет не с его стороны, не зря
же Сашенька смотрит таким взглядом... Да и хороша она очень, стройная,
тоненькая, изящная, не то, что эта телка Наташа, никто не скажет, что это
простая горничная. Совсем француженка... Но черт их знает, этих горняшек,
вдруг выйдет скандал, узнает Ирина Александровна, Николай...
Он решительно отступил на шаг и протянул руку. Сашенька легко оперлась
на нее, соскочила с табуретки и тут же оправила волосы с таким спокойным и
безразличным видом, словно ничего другого и не ждала.
Юрий похвалил себя за сдержанность.
- Пойду вымою руки, перемазался я тут с вашими бутылками, - сказал он,
выходя в переднюю.
- А вы в ванную идите, там колонка греется, можете душ взять! -
крикнула ему вслед Сашенька.
- Правильно! - обрадовался Юрий. Взять горячий душ после этой дурацкой
ночи в вагоне было очень кстати. Он повернул в ванную комнату, где никогда
не бывал, - в этих новых комфортабельных гельсингфорсских домах гости имели
возможность вымыть руки, не выходя из уборной, где для того был устроен
умывальник.
Открыв низенькую дверь, он невольно остановился.
Все здесь было погружено в странный зеленый полумрак, в котором
таинственно поблескивал никель кранов и глубоко мерцало стекло зеркал,
отражавшее слабый свет фрамуги, выходящей в полутемную переднюю. Сильный
запах знакомых духов наполнял всю небольшую комнату, и казалось, что где-то
в сказочном этом подводном царстве была и сама Ирина. Присутствие ее
ощущалось настолько, что, шаря по стене в поисках выключателя и наткнувшись
на что-то мягкое и нежно-пушистое, Юрий сперва невольно отдернул руку.
Яркий мягкий свет наконец хлынул со стен и с потолка, в ему стало
понятно, почему полумрак ванной был зеленым: и большая, широкая чаша
умывальника, и три ступеньки, ведущие к ванне, и сама эта ванна,
торжественная, как алтарь, и стены - все было из зеленого фаянса или
выложено зеленым кафелем, даже циновка, лежавшая на полу, была цвета морской
волны. Огромное овальное зеркало над ванной
...Закладка в соц.сетях
