Жанр: Драма
Корридоры власти
...я, - ответил Дуглас.
Монти Кейв, сидевший напротив меня, все время с интересом следил за
Роджером. В своем мятом смокинге Монти казался еще коренастее и
нескладнее, чем был на самом деле. Отвернувшись от Дугласа и Роуза, он
заговорил спокойно, доверительно, и все взгляды обратились к нему.
- Вы, кажется, имели в виду... нечто другое? - спросил он Роджера.
- То есть?
- То есть, - тут Монти не выдержал, и его толстая физиономия расплылась
в ехидной усмешке, - вы, кажется, имели в виду кое-что поважнее.
- Не понимаю вас, Монти.
- По-моему, вы хотели сказать, что иной политический шаг сейчас может
выглядеть, безусловно, ошибочным, а через десять лет окажется, что он был,
безусловно, правилен. К несчастью, это верно. И все мы это знаем.
- И что же? - ровным голосом спросил Роджер.
- Может быть, я плохо вас понял, но, мне кажется, вы спрашивали нас,
нет ли какой-то вероятности, что таково положение и сейчас.
- Разве из моих слов можно сделать такой вывод?
- А в этом случае не предпочтете ли вы пойти на попятный? - продолжал
Монти. - Не захочется ли вам вести себя чуточку осторожнее?
- Вы и правда считаете, что он такой уж осторожный? - прервала с
дальнего конца стола Кэро. Глаза ее сверкали, щеки залил яркий румянец. В
гневе она была великолепна.
- Я вовсе не хочу сказать, что это ему легко и просто, - заметил Монти.
- Но вы хотите сказать, что он струсил. Неужели никто не понимает, что
уже много месяцев он выбивается из сил? Может быть, он даже переоценил
свои силы. Вопрос только, что же будет дальше?
- А что будет дальше? - спросил Монти.
Оба ощетинились. Каждый почувствовал в другом врага. Кэро и нравилась
Кейву и пугала его. А он ей казался слишком хитрым и недостаточно
мужественным. Она не на шутку разозлилась. Она сражалась за Роджера и
готова была ринуться в атаку, по при этом чутье подсказывало ей, в каком
направлении лучше всего ринуться. Нет, она ничего не оставит на волю
случая. Она не раз уже видела, как предавали друг друга такие вот любезные
сотрапезники. Она хотела во что бы то ни стало заручиться поддержкой
Леверет-Смита и Тома Уиндема и пыталась доказать им, что Роджера толкают
на крайности не слишком разумные люди.
Она была храбрая женщина и в гневе совершенно искренна. А насколько
искренне нападал сейчас на Роджера Кейв? Уж не условились ли они об этом
заранее? Роджеру это нападение было на руку, оно подкрепляло его тактику.
- Сколько я могу судить... - с чрезвычайной важностью начал
Леверет-Смит.
- Да, Хорас? - Кэро подалась к нему, пуская в ход все свои чары -
любезность аристократки и обаяние хорошенькой женщины.
- Сколько я могу судить, не следует забывать, что в иных случаях тише
едешь - дальше будешь.
Он изрек это с таким видом, словно сам додумался до этой премудрости. С
губ Кэро не сходила улыбка восхищения.
- А разве мы об этом не помнили? - сказала она.
- Просветите же нас, - сказал Монти.
- Я склонен думать, что мы двигались вперед, несколько обгоняя
общественное мнение. Правда, нам и следует быть несколько впереди, иначе
мы не сможем подобающим образом его возглавить. Наша задача, - добавил
Леверет-Смит, - как я понимаю, состоит в том, чтобы определить, насколько
быстрее мы можем двигаться, ничем не рискуя.
- Вот именно, - заметил Монти. От него так и несло презрением.
А я подумал - напрасно он считает Леверет-Смита полным ничтожеством.
Тот и в самом деле невыносим своим пристрастием к пошлым прописным
истинам, но при этом, если уж он в чем-нибудь упрется, его не сдвинешь.
Думая о том, что всем нам предстоит, я предпочел бы, чтобы он был большим
ничтожеством - и чтоб его легче было сдвинуть с места. Как бы Роджеру не
пришлось дорого заплатить за то, что у него оказался такой негибкий и
неуступчивый помощник.
Кэро продолжала очаровывать Леверет-Смита и Тома Уиндема. Это ей
отлично удавалось. Она вполне понимала их сомнения, колебания, которые не
могли не мучить их, заядлых консерваторов, - понимала еще и потому, что
(хоть она не призналась бы в этом никому, кроме Роджера, а с той минуты,
как он вступил на такой опасный путь, не призналась бы и ему) те же
сомнения мучили и ее.
Том Уиндем со вздохом сказал, что лучше бы и в наше время решающей
силой оставался военный флот.
- Конечно, я знаю, что это не так, - прибавил он.
- Чему я очень рад, - сказал Монти Кейв.
Том удивился, весь покраснел и стал настаивать. С тех пор как кончилась
война, все только и делают, что гадают, какому оружию отдать предпочтение.
Может, это и не беда.
- Но все-таки, - сказал он, - ребятам (он имел в виду военных, а заодно
и своих приятелей здесь, среди гостей) нужно время, чтобы привыкнуть ко
всем этим переменам.
Тут вмешался Фрэнсис Гетлиф, с холодноватой церемонностью, которая
становилась для него все характернее, он извинился перед Уиндемом и
Леверет-Смитом. Но, став церемоннее, он стал в то же время и нетерпеливее.
- У нас мало времени. Что такое время в политике, вы и сами знаете. Но
в науке оно идет раз в десять быстрее. Если вы станете слишком долго
ждать, чтобы все пришли к единодушию, то, скорее всего, уже нечего будет
ждать.
Роджер смотрел на него во все глаза. Гектор Роуз хмуро усмехнулся. Тут
и я вставил свое слово.
Если нам и в самом деле придется туго (я намеренно подчеркивал, что ни
в коей мере не отделяю себя от политики Роджера), у нас все-таки остается
еще выход. Мы пытались добиться своего, так сказать, за кулисами политики
- в кулуарах, в разных комиссиях. Если эти пути закроются перед нами, мы
выйдем на трибуну. До сих пор нашим единственным сколько-нибудь открытым
выступлением была речь Куэйфа у рыботорговцев. Все мы знаем, почему это
так. Наши проблемы сугубо технические, по крайней мере мы их сделали
таковыми; большую часть фактов приходится вуалировать по соображениям
безопасности. То же и с решениями, которые в нашей стране, как и во всех
странах мира, приходится принимать горсточке людей и оставлять в тайне.
Эта секретность - вынужденная, она навязана нам многими обстоятельствами.
Но может настать час, когда кому-то придется ее нарушить. Быть может, этот
час еще не настал. Но одно лишь опасение, что он уже настал, может
возыметь весьма неожиданные последствия, сказал я самым спокойным тоном.
Я вовсе не ждал, что мои слова придутся слушателям по вкусу. И не
ошибся. Дугласа, который меня любил, они покоробили, и он предпочел бы о
них поскорей забыть. Роузу, который меня отнюдь не любил, они
подтверждали, что не зря он всегда считал меня человеком, не очень
подходящим для моей работы. Даже Фрэнсису они не слишком понравились. Что
касается политиков, Кейв призадумался; он единственный здесь был в
состоянии спросить себя, существуют ли и в самом деле в любой богатой и
благополучной стране силы, на которые можно было бы опереться в подобном
случае.
Леверет-Смит сказал:
- С такими соображениями я согласиться не могу.
Кэро хмурилась. Дальнейшего обсуждения не последовало. Кто-то перевел
разговор на другое, и только через несколько минут Роджер сказал:
- Все это не так-то легко и просто, знаете ли.
Это были его первые слова после перепалки с Кейвом. Он сидел во главе
стола, полный сдержанной силы, сосредоточенный, и молча потягивал
портвейн. Теперь он перешел в наступление. Он не скрывал тревоги, не
притворялся. Он знал (и знал, что мы это знаем), что ему придется вести за
собой всех, кто сидит сейчас за этим столом. Я слушал его и думал: никогда
еще он так хорошо не играл свою роль. Играл? И да и нет. Может быть, и не
все тут было заранее рассчитано, но без игры не обошлось. Кое-какие
неясности были допущены с умыслом; а кое-что прозвучало двусмысленно
помимо его воли.
Когда мы прощались, все были еще под впечатлением его слов. Видимо, он
добился своего.
По дороге домой и потом наутро, несколько поостыв, я спрашивал себя:
кто как истолковал слова Роджера? Слышишь ведь всегда то, что хочешь
услышать, - это относится даже и к столь искушенным людям. Попросить бы их
написать отчет о вчерашнем вечере - и картина получилась бы презабавная. А
между тем, Роджер не сказал ни одного неправдивого или хотя бы
неискреннего слова.
Что до меня, сейчас я еще меньше мог предвидеть его дальнейшие шаги,
чем когда бы то ни было с того дня, как Роуз впервые меня предостерег.
Разумеется, Роджер сохранял для себя открытым путь к отступлению - было бы
чистейшим безумием не позаботиться об этом. Разумеется, он не мог не
подумать (и Кэро не могла не сказать ему того же), что еще есть время
отступить, отказаться от крайностей своего политического курса, пока он не
стал слишком тягостен и неприемлем для людей солидных, а затем перейти в
другое министерство и в придачу завоевать этим маневром почет и уважение.
Да, это ясно. Ни в чем другом у меня уверенности не было.
28. ИМЯ, КОТОРОЕ ПОЧТИ НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ
Как-то утром в декабре я получил некое сообщение. Его принес мой
знакомый из органов безопасности. Мне не полагалось видеть эту бумагу, но
я давно привык к их нелепым порядкам. Знакомый назвал имя, которое мне
требовалось, но бумагу унес с собой. Это было имя преследователя Элен.
Услыхав его, я только и сказал: "Вот как?" Имя было самое обыкновенное,
так могли бы звать любую экономку. Оно казалось столь же вероятным - или
невероятным, - как любое обстоятельство, когда имеешь дело с тайным
расследованием. Но когда я остался один, оно показалось мне очень
странным. Ничего подобного я не ожидал. Странно, но ничего потрясающего.
Мне не назвали, как было бы в старомодной мелодраме, ни Гектора Роуза, ни
премьер-министра, ни самого Роджера. Странно, но очень обыденно. Через
пять минут я уже звонил Элен и сказал ей, что хочу не позже часу с ней
увидеться.
- В чем дело? - Но она могла и не спрашивать.
По телефону я заставил ее дать мне одно обещание. Я ничего ей не смогу
сообщить, сказал я, если она не даст мне такое обещание. Когда я сообщу ей
то, что узнал, она не предпримет никаких шагов, ровным счетом никаких, без
моего согласия.
- Придется обещать, - сказала она твердо, хоть и без особого
удовольствия.
Надо было подумать, где нам встретиться и поговорить на свободе. Были
рождественские каникулы, и у меня дома нам помешали бы дети. У нее? Нет,
сказала она, на сей раз, по-моему, не слишком разумно.
Она тут же назначила мне свидание в художественной галерее возле
Барлингтон-гарденс. Здесь я и нашел ее, она сидела на единственном стуле
посреди пустой комнаты. Стены были увешаны огромными яркими полотнами. Я
шел к ней по безлюдной галерее, и мне подумалось, что со стороны мы
выглядим как поклонники батальной живописи или как пожилой чиновник и
моложавая, изящно одетая женщина на первом свидании. Увидав меня, она
вопросительно раскрыла темные встревоженные глаза.
- Ну что? - спросила она.
Я не стал тратить время зря.
- По-видимому, это Худ, - сказал я.
В первую минуту она не поверила своим ушам, не поверила, что это тот
самый Худ, которого мы оба знали, краснощекий человечек с добродушной
физиономией мистера Пиквика, душа общества и любитель выпить, занимавший
какой-то пост по коммерческой части, не из самых высоких, в фирме одного
из соперников Лафкина. Я сказал Элен, что в последний раз встретился с
этим Худом на дне рождения Лафкина - он так и таял от восторга при каждом
слове Лафкина и громко хлопал ему, высоко поднимая руки, словно
аплодировал какой-нибудь оперной диве.
- Я встречала его в библиотеке, - несколько раз кряду повторила Элен.
Потом продолжала: - Но что он может иметь против меня? Я с ним и двумя
словами не обменялась.
Она искала какой-то личный повод для обиды - быть может, она чем-то
задела его, сама того не заметив, или не ответила на его внимание? - но не
находила даже этого весьма слабого утешения.
- Может быть, его что-то обозлило, когда мы с ним встречались в
библиотеке, и он поэтому нас преследует? Как он до нас добрался?
Кому-нибудь это известно?
Я сказал, что это неважно. Но для нее сейчас это было так важно, что ни
о чем другом она не могла думать.
- Я должна поговорить с ним начистоту! - воскликнула она.
- Нет.
- Я должна.
- Вот почему я и взял с вас обещание час назад, - сказал я.
Она посмотрела на меня гневно, чуть ли не с ненавистью. Она жаждала
действия, как наркотика. Вынужденное бездействие было нестерпимо. Это было
все равно что отречься от себя, пожертвовать и душой и телом - телом не
меньше, чем душой.
Она горячо заспорила. Никакого вреда от этого не будет, сказала она. Но
и ничего хорошего не будет, возразил я. А грозит это многими осложнениями.
Теперь, когда мы знаем, кто он такой, он уже не так опасен. Если это
просто личная неприязнь, что маловероятно, повторил я, с этим Худом можно
не считаться, это досадно, но не более того. Это можно стерпеть. Но если
это не просто личная неприязнь, действует ли он сам по себе? А если нет,
кто стоит за ним? На Элен вдруг нашло самое настоящее безумие. Ей чудился
кто-то необыкновенно хитрый и умный, насылающий на них с Роджером целые
вражеские армии: враги следят за ними, строят козни, обступают со всех
сторон, ловят каждый их шаг и каждое слово. Худ - это один маневр,
Бродзинский - другой. Но кто всем этим заправляет?
Я не мог успокоить ее, убедить, что это неверно. Я и сам не понимал,
что происходит. В этой пустой комнате, где с полотен кидались на нас
ярко-красные пятна, мне и самому стало казаться, что я попал в сети
преследователей.
Ей хотелось кричать, плакать, бежать куда-то, кинуться в объятия
Роджера. Щеки ее пылали, но уже через мгновение - как мгновенно меняется в
лице больной ребенок - она вся побелела.
И затихла. Бурный порыв миновал. Ею овладел страх. Некоторое время я не
мог добиться от нее ни слова. Наконец она сказала:
- Если так будет продолжаться, не знаю, выдержу ли я.
На самом деле она опасалась, что силы изменят не ей, а Роджеру. "Не
знаю, выдержит ли он" - вот что на самом деле означали ее слова, но этого
она не могла высказать вслух. И не могла заставить себя сказать, что
теперь есть и еще причина, почему она боится его потерять. Иные свои
страхи она мне поверяла - сказала же она мне при нашей первой встрече,
что, если политическая карьера Роджера потонет из-за нее, он ей этого не
простит. А вот в том, что пугало ее сейчас, она признаться не могла: это
казалось предательством. Хоть она и обожала Роджера, она хорошо его знала.
Она понимала, что преследования не сделают его более стойким, по заставят
вновь искать безопасности - среди коллег, в привычном убежище на
Лорд-Норт-стрит.
Не удержавшись, она сказала:
- Самое плохое - что мы сейчас врозь.
Это означало, что она не может быть с ним каждый день, каждый час.
- Когда он приходит, ему хорошо. И мне тоже. - Она сказала это, как
всегда, просто и деловито, без лишних эмоций. - Но сейчас этого
недостаточно.
- Говорю вам, я от всего могу отказаться, - сказала она еще. - Могу
жить на задворках, на гроши... Я на все готова... Лишь бы все время быть с
ним. Я согласна больше не спать с ним, если надо, лишь бы просто быть
рядом с ним день и ночь, изо дня в день.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. В ПРЕДДВЕРИИ
29. ПАНИХИДА
Колокола церкви св.Маргариты в Вестминстере сумрачно звонили под хмурым
низким небом пасмурного полудня. Шел третий день рождества, парламент был
распущен на каникулы, но премьер-министр и Коллингвуд в визитках и
цилиндрах прошли на крыльцо. Появились и еще три министра, несколько
членов палаты лордов из тех, что постарше, затем - Роджер и Монти Кейв.
Прохожие не обращали на них особого внимания: цилиндры, несколько важных
шишек, какая-то церковная служба - эка невидаль. Я сел на одну из средних
скамей; здесь по милости какого-то оптического обмана было светлее, чем на
улице; витражи над алтарем сверкали и пылали, совсем как цветные стекла в
парадной двери в доме моего детства или у Осбалдистонов. Энергичные
холеные лица вокруг меня были серьезны, торжественны, по но скорбны. Для
них это был просто обряд, - обряд, которым они наслаждались, без него их
жизнь потеряла бы долю очарования. Коллингвуд некоторое время простоял на
коленях. Другие министры и члены парламента сидели на двух передних
скамьях, исполняя все, что положено, все, что исполнят их преемники, когда
настанет час служить панихиду по ним.
По правде сказать, тот, по ком служили панихиду в это утро, счел бы,
что не все делается, как положено. Он был очень скромный старик, но
необыкновенно строгий во всем, что касалось всяческих правил и приличий.
Половина скамей в церкви пустовала. Не густо, сказал бы он. Еще больше его
ошеломило бы, что панихиду служат не в Аббатстве. Золотят пилюлю, сказал
бы он. Панихиду служили по Томасу Бевилу, он умер перед самым рождеством
восьмидесяти восьми лет от роду. В начале последней войны он занимал
министерский пост, а я служил под его началом. То были мои первые шаги на
поприще государственной службы, и я знал Бевила лучше, чем почти все, кто
присутствовал сейчас на панихиде. Никто не назвал бы его великим
человеком, сам он - меньше всего, и, однако, я многому у него научился. Он
был политик в самом прямом смысле этого слова, прирожденный политик. Он
знал, когда какие рычаги и кнопки нажимать, знал куда безошибочнее, чем
кто-либо другой в правительстве, и делал это так искусно, как свойственно
обычно людям с более ограниченным полем деятельности, - таков был в моем
колледже Артур Браун.
Бевил был аристократ и делал вид, будто в политике он всего лишь
любитель. Но он был любителем не больше, чем кто-нибудь из ирландцев,
управляющих механизмом американской демократии. У него была настоящая
страсть к политике. И, как почти все завзятые политики, он оценивал трезво
все, кроме своих собственных возможностей. В 1943 году, когда ему минуло
семьдесят четыре, ему вежливо, но решительно дали отставку. Все, кроме
него самого, понимали, что это конец. Но он не спешил получить пэрство,
все еще надеясь, что следующее консервативное правительство вновь его
призовет. Консерваторы еще несколько раз приходили к власти, но его
телефон не звонил. Наконец, в восемьдесят четыре года, он принял титул
виконта, но и то скрепя сердце, и все еще допытывался у друзей, нет ли
надежды снова получить портфель, если сменится премьер-министр. И когда
ему говорили, что надежды нет, его кроткие голубые глаза начинали метать
молнии. Но под конец он сдался. Последние четыре года были годами его
перевоплощения: он стал лордом Грэмпаундом. Это был конец всему. Его,
пожалуй, упомянут как фигуру из самых незначительных в каких-нибудь
исторических трудах. Но он не удостоится отдельного жизнеописания. Я
посмотрел на печатное извещение о панихиде - Томас Бевил, первый виконт
Грэмпаунд, - и ощутил странную печаль. Вокруг почтенные сановники
бормотали слова молитвы. Рядом с премьер-министром и Коллингвудом стоял
Роджер, такой же уверенный, как и все; его звучный голос выделялся в общем
хоре. И тут я ощутил не только печаль, но и отчужденность. Отчего - я и
сам не мог бы объяснить. Вот так всякая правящая верхушка расстается с
одним из своих собратьев. Не могу сказать, чтобы, я был особенно привязан
к Томасу Бевилу. В давно прошедшие времена он был моим союзником, но нас
связывали только дела. Он был добр ко мне, просто по природному
благоразумию, как всегда бывал добр со всеми своими коллегами, если не
было очень, уж веских причин быть недобрым. Вот, в сущности, и все. Он был
упрямый старый консерватор, патриот до мозга костей, и при этом чем ближе
я его узнавал, тем больше убеждался, что он черствый, равнодушный сноб. И
все-таки я думал о нем совсем не так плохо. Я стоял в церкви, слушал хор
уверенных, привыкших ораторствовать голосов и чувствовал себя посторонним
- как был посторонним и он, потому что без него, как без любого из нас,
когда настанет урочный час, могут так легко обойтись.
Служба кончилась, и все - довольные, цветущие, с блаженным сознанием
исполненного долга - высыпали наружу. Я не слыхал, чтобы кто-нибудь
обмолвился хоть словом о покойнике. Премьер-министр, Коллингвуд и Роджер
уселись в одну машину. Машина отъехала под внимательным взглядом Монти
Кейва; он обернулся к Сэммикинсу, которого я во время панихиды не заметил,
и сказал:
- После завтрака продолжим.
Он имел в виду заседание правительственной комиссии, которое шло все
утро и не кончилось. Мы уже знали, что это должно было быть решающее
заседание, и потому никто из советников - ни ученые, ни государственные
служащие, кроме Дугласа, - не присутствовали. Умные, глубоко посаженные
глазки Монти провожали машину, удалявшуюся по Парламентской площади.
- Вовремя кончили, как по-вашему? - сказал он Сэммикинсу.
И отрывисто, словно против воли, спросил, не позавтракаем ли мы с ним.
Он жил на Смисс-сквер, я у него раньше не бывал; по дороге, в машине,
Сэммикинс болтал без умолку, ничуть не смущаясь тем, что мы с Кейвом
упорно молчим. Я спрашивал себя, почему Кейв нас позвал - от одиночества?
А может быть, хотел или чувствовал себя обязанным что-то нам сказать?
Дом был высокий, узкий и казался нежилым - так гулко отдавались в
тишине наши шаги. Я посмотрел в окно столовой: напротив под пасмурным
зимним небом виднелись развалины церкви. Словно я выглянул в какой-то
иной, варварский мир. Но в столовой все было ярко, изысканно, на одной
стене первоклассный Сислей - осокори над играющей под солнцем водой, на
другой натюрморт Никола де Сталя: фрукты на белом блюде, пастель.
Я спросил Кейва еще про одну картину. Он ответил уклончиво - он не знал
имени художника. Он был начитаннее многих, но, как видно, ничего не
смыслил в живописи. Он жил в музее, который по своему вкусу устроила его
жена.
Горничная подала груши авокадо, холодного цыпленка, язык, сыр. Кейв с
жадностью набросился на еду, Сэммикинс ел меньше и не с таким
наслаждением, зато завладел бутылкой рейнвейна. Мы с Кейвом давно
привыкли, как почти все чиновники среднего поколения, до вечера не пить.
- Вот это еда! - с жаром сказал Сэммикинс. - И какого черта мы тратим
время на торжественные официальные завтраки!
Монти Кейв улыбнулся ему - пожалуй, ласково, пожалуй, он и завидовал
немножко пылкости и непосредственности, какими сам никогда не отличался;
он заметил, словно бы случайно, с полным ртом:
- Что ж, у нас было довольно примечательное утро.
Он сказал это не столько Сэммикинсу, сколько мне. Я знал, что он
человек хитрый, неискренний и умнее нас всех. Я подозревал, что сказано
это отнюдь не случайно. И я тоже намерен был выбирать слова:
- Ну и как оно прошло?
- Да вы сами знаете, как это обычно проходит.
Не то чтобы он хотел меня осадить, по я разозлился. Это было уже
какое-то извращенное пристрастие к игре в прятки. Я посмотрел на него -
жирный, оплывший подбородок, высоко поднятые брови, глаза зоркие, злые,
вызывающие - странный, почти пугающий взгляд на обрюзгшем лице толстяка.
- Старина Роджер в последнее время повадился отпускать шуточки на
заседаниях, - сказал он. - И на заседаниях кабинета, и тут, в комиссии.
Неплохие шуточки, должен признать, но едва ли их соль доходит до Реджи.
Сэммикинс, по своему обыкновению, засмеялся, но Кейв только покосился
на меня и продолжал:
- Я иногда подумываю, разумно ли поступают политики, которые слишком
много шутят. Как по-вашему? Я хочу сказать - иногда это выглядит так,
словно на душе у них неспокойно, а они прикидываются уж чересчур
беззаботными. Может так быть, как по-вашему?
- А по-вашему, у Роджера на душе неспокойно? - спросил я.
- Да нет, не думаю. Хоть убейте, не представляю, чего бы ему
беспокоиться. А вы?
Тут даже у Сэммикинса, который слушал куда рассеяннее, чем я, лицо
стало озадаченное.
Все мы знали, что Роджер в какой-то мере переживает политический
кризис. Кейв знал это не хуже других. И вдруг я подумал: а может быть, при
своей необычайной страсти к недомолвкам и околичностям он намекает на
обстоятельства, не имеющие никакого отношения к политике. Неужели он и
вправду подразумевал, что у Роджера есть какая-то другая забота, совсем
иного свойства? Монти - человек наблюдательный и подозрительный и,
возможно, сделался еще подозрительнее оттого, что был несчастлив. Может
быть, он почуял, что еще одному семейному очагу грозит опасность?
- Нет, - сказал я Кейву, - я тоже не представляю, с чего бы Роджеру
беспокоиться. Разве что сегодня в комиссии дела шли хуже, чем вы говорите.
И вы опасаетесь, что ему придется отступить. И вам тоже, конечно.
- Нет, нет, - поспешно возразил Кейв. Лицо его преобразила улыбка,
которая словно появилась откуда-то изнутри, мимолетная, веселая, совсем
мальчишеская. - Уверяю вас, все прошло гораздо легче, чем я ожидал.
Разумеется, у этого законопроекта в конечном счете не так уж много острых
углов, правда? Разве что кто-нибудь собирается истолковать его так, что
это придется не по вкусу Реджи Коллингвуду. - Чуть помолчав, Кейв
прибавил: - Роджер был сегодня на редкость хорош. Иногда он и впрямь
выглядит с
...Закладка в соц.сетях
