Жанр: Драма
Корридоры власти
...учаях, когда у кого-то их было действительно
много, как, например, у Дианы Скидмор.
- Ни к черту он не годится! - кричал Сэммикинс. - Это просто бездарный
адвокатишка, делающий карьеру. У него нет никаких идей. Даже жажды власти
у него нет; он прет в гору просто из тщеславия.
Я подозревал, что Леверет-Смит был назначен товарищем министра в
противовес Роджеру, который почти не был с ним знаком и с которым даже не
посоветовались. Я сказал, что такие люди, которые как будто никому не
опасны и ввязываются в политику неизвестно зачем (в этом я был согласен с
Сэммикинсом), часто залетают высоко.
- Моль тоже высоко залетает, - возразил Сэммикинс. - Он и есть моль, да
еще какая въедливая. Слишком много их развелось, доконают они нас в конце
концов.
У Сэммикинса в запасе было множество самых неожиданных сведений, причем
почти все они оказывались верными. О Леверет-Смите он мне сообщил два
обстоятельства: а) он и его жена не расходятся только потому, что боятся
публичного скандала, б) она в свое время пользовалась покровительством
лорда N, у которого, кстати сказать, была довольно-таки грязная репутация.
Затем с непонятным мне упорством он снова заговорил о правительственных
назначениях, можно было подумать, что это у него навязчивая идея. Прошло
уже двадцать семь минут, и вдруг, к своему удивлению и досаде, я увидел,
что один из генералов встал и, еле передвигая ноги, подошел к звонку.
- Ставьте еще галочку, Льюис, - закричал Сэммикинс и оглушительно
захохотал. - Три! Печет, а?
Официант не заставил себя ждать. Генерал велел принести три кружки
пива.
- Прекрасная мысль! - Сэммикинс снова дико захохотал. Он посмотрел на
часы. Прошло двадцать девять минут; секундная стрелка начала свой
последний оборот.
- Ну? - сказал он, глядя на меня с вызовом и торжеством.
Я услышал, как совсем рядом кто-то фыркнул. Человек, которого Сэммикинс
так явно раздражал своим громким голосом, кинул на него ненавидящий
взгляд, неторопливо положи-л в книгу закладку, закрыл ее и направился к
звонку.
- Двадцать секунд в запасе, - сказал я. - Кажется, моя взяла.
Сэммикинс выругался. Как все игроки, с которыми мне приходилось
встречаться, он твердо рассчитывал положить деньги в карман. По-видимому,
тут дело было даже не в азартной жилке, а в каком-то своеобразном складе
ума. И он, и Кэро просаживали ежегодно сотни фунтов на своих лошадей, но
продолжали смотреть на содержание конюшни как на доходное предприятие,
которое рано или поздно себя оправдает. Как бы то ни было, ему пришлось
выписать мне чек, в то время как его враг и погубитель, метнув в него
злобный взгляд, скрипучим голосом заказал себе стакан минеральной воды.
Когда чек был уже у меня в кармане, Сэммикинс сказал без всякого
вступления:
- Плохо, что Роджер очень нерешителен.
На мгновение я стал в тупик, разговор принимал совершенно неожиданный
оборот.
- Потому-то я за вами и гонялся, - сказал он так откровенно, так
вызывающе и в то же время наивно, что это не показалось мне ни лестным, ни
обидным - просто он говорил то, что думал. - Именно об этом я и хотел с
вами поговорить.
Теперь я был готов к чему угодно, но только не к следующему его
вопросу. Даже не подумав понизить голос, он спросил:
- Скажите, Роджер наметил себе уже парламентского помощника?
До сих пор я как-то не задумывался над этим. Я предполагал, что Роджер
подберет на это место кого-нибудь из молодых членов парламента, которые
будут только рады возможности выдвинуться.
- А может, он уже присмотрел кого-нибудь, да только мы ничего не знаем?
- не унимался Сэммикинс.
Я сказал, что при мне об этом разговора не было.
- Я хочу получить это место, - сказал Сэммикинс.
Я почувствовал странную неловкость. Мне не хотелось встречаться с ним
глазами, словно у меня совесть была нечиста. Неужели он не понимает, что
он пользуется слишком громкой известностью? Неужели не понимает, что в
политике он будет только обузой? Правда, многие восхищаются его
бесшабашностью - многие, но только не партийные заправилы, не люди с
весом. Ни один политический деятель в здравом уме не пожелал бы его в
союзники, тем более в коллеги; и уж никак не пожелал бы Роджер, которому
следует избегать трений по мелочам.
Я решил поговорить с Сэммикинсом начистоту.
- Он ведь уже однажды пошел из-за вас на большой риск, - сказал я. И
напомнил ему, как Роджер вступился за него перед Коллингвудом.
- Ну, как же, как же. Он славный малый и с головой, - сказал Сэммикинс,
- только, как я уже вам говорил, решительности бы ему побольше.
- А что говорит Кэро?
- А какого черта может она мне сказать? Все, что в ее силах, она,
конечно, делает.
Он ничуть не сомневался, что она уговаривает Роджера дать ему это
место, что она, как всегда, стремится ему помочь. Я был не так уж уверен в
этом. Она не могла не понимать, что ничего хорошего для ее мужа из этого
не выйдет.
- Она знает, чего я хочу. И, разумеется, делает все, что может, -
сказал он уверенно, тоном, не допускающим возражений. Как-никак она
старшая сестра и, в представлении младшего брата, кому, как не ей,
заботиться о нем и любить его.
- Я хочу получить это место, - повторил Сэммикинс, словно считая, что
этим все сказано.
Оказалось, однако, что еще не все. С обычной своей неугомонностью он
потащил меня на Лорд-Норт-стрит выпить по последней, бессовестно
рассчитывая, что чем больше он будет мозолить глаза Куэйфам, тем скорее
добьется своего. В этот поздний час тенистая Пикадилли была темна и
пустынна; мы мчались в "ягуаре", которым даже после обильного возлияния
Сэммикинс управлял великолепно; и тут он снова повторил, что хочет
получить это место. Я слушал и недоумевал - почему он так этого желает?
Правда, ничегонеделание могло ему надоесть. Правда, в его семье все
воображали, что государственные посты полагаются им по праву, а ум и
способности тут ни при чем. Семья была не слишком интеллигентна.
Сэммикинсу едва ли когда-нибудь приходилось слышать разговор на
отвлеченную тему, но он рос в атмосфере, насыщенной политикой, среди
слухов, по большей части достоверных, о том, кого куда назначат, кого
откуда снимут, кто чего добивается. И все-таки я недоумевал: слишком уж
скромен был пост, который ему не терпелось занять.
В гостиной у Кэро он не услышал ни да, ни нет, ни хотя бы намека на то,
что вопрос еще не решен. Кэро понимала, зачем он явился; она была
внимательна и заботлива, но ничего ему не сказала. Понимал это и Роджер.
Он держался дружелюбно, даже по-отечески, так как и сам питал к Сэммикинсу
слабость. Роджер был мастер избегать опасных тем, Сэммикинс же слишком
уважал его и боялся, чтобы идти напролом. Я смотрел на это трио - Кэро,
раскрасневшаяся, хорошенькая, но какая-то присмиревшая, пила больше
обычного - и, кажется, догадывался, что произошло здесь до нашего приезда.
Вероятно, она и в самом деле сказала Роджеру о надеждах Сэммикинса,
сказала, втайне стыдясь этого, как мать, которая выпрашивает для любимого
дитяти что-то явно для него не подходящее. Вряд ли она слишком настаивала;
и вряд ли Роджер сказал ей, что затея эта совершенно безумная.
Все это время Роджер твердо знал, что ему делать. И он это сделал через
неделю после просьбы Сэммикинса - или верней назвать это вымогательством?
Кончилось все очень буднично. Роджер взял на это место зятя миссис
Хеннекер, Тома Уиндема, - того самого, который на обеде у Куэйфов, когда
Роджер чинил допрос Дэвиду Рубину, возмущался тем, что американские ученые
"вышвыривают нас из игры". Выбор его был вполне понятен и объяснялся
трезвым расчетом.
Роджер не хуже других понимал, что Том Уиндем глуп. Но это не имело
значения. Роджеру нужны были прочные тылы. Он давно уже рассчитал, какие
силы будут действовать против него: командование военно-воздушного флота,
авиационная промышленность, крайне правое крыло его собственной партии -
то есть отчасти именно те силы, которые в свое время привели его к власти,
как и предсказывал когда-то в своей "парадной" комнате Дуглас Осбалдистон
- еще один человек, наделенный способностью мыслить трезво и логично.
Роджер проверял силы, на которые мог опереться, а среди них было
Адмиралтейство. И он решил, что из тактических соображений следует сразу
же нащупать подходы к ним, - так сказать, свои особые подходы. Тут-то и
мог пригодиться Том Уиндем. Он сам был раньше морским офицером. Не
следовало забывать и о его теще. Очень важно заручиться расположением
всякого, кто может стать тебе другом, говорил Роджер; врагов, как правило,
на свою сторону не перетянешь, зато друзей растерять можно запросто.
С каждой новой встречей Роджер казался мне все более твердым орешком.
Теперь, когда настало время принимать первые серьезные решения, в кругу
своих он сбрасывал все напускное и делался самим собой. Видя его таким, я
начинал надеяться на победу.
Впрочем, однажды утром он показался мне отнюдь не твердым и не
напористым. На нем была визитка, серый жилет и полосатые брюки. Он был
рассеян и взволнован. Озабоченным я видел его и раньше, а таким - никогда.
Я спросил, в чем дело, и, услышав ответ, подумал, что он шутит: ему
предстоит аудиенция у королевы и присяга.
Мне случалось видеть сановников, промышленников, крупных ученых,
которые ожидали своей очереди в дворцовой приемной с трясущимися руками,
словно боялись, что, едва они переступят порог святилища, какой-нибудь
злокозненный придворный подставит им ножку. Мысль, что и Роджер трепещет,
готовясь предстать пред монаршьи очи, казалась нелепой. Он производил
впечатление человека, свободного от предрассудков, вполне современного, на
самом же деле в нем таилась романтическая, вернее, даже мистическая тяга к
старине. Не напоказ и не приличий ради ходил он в церковь. Когда я однажды
спросил его, почему он стал консерватором, он дал мне разумное и вполне
исчерпывающее объяснение, не упомянув, однако, что немалую роль тут
сыграла именно эта скрытая черта его характера. Вероятно, не случайно он
женился на девушке из знатного старинного рода; во всяком случае, когда он
познакомился с Кэро, в ее принадлежности к этому роду уже было для него
особое обаяние.
Он любил посмеяться над теми, кто занимался политикой просто потому,
что их влекла близость власти, влекла возможность попасть в высшие сферы.
Такие люди никчемны, говорил Роджер и был прав. Его тоже манила политика -
но его устремления были серьезнее, тоньше, не столь рассудочны.
Я почувствовал облегчение, когда он вернулся из дворца снова веселый и
оживленный и стал выкладывать остроумные планы, как нам переманить на свою
сторону лорда Лафкина и таким образом внести раскол в ряды авиационных
магнатов.
13. ОБЕД В ЧЕСТЬ ЛОРДА ЛАФКИНА
За лето ваши успехи, по мнению Роджера, несколько превзошли ожидания.
Тщательно, как опытный разведчик, он следил за каждым шагом своих врагов.
Врагов не личных - их у него пока что было меньше, чем у большинства
политических деятелей. Он внимательно приглядывался к людям, которые, то
ли по своим устремлениям, то ли по тому, какие силы они представляли в
парламенте, неминуемо должны были стать ему поперек дороги.
Он трезво оценивал, чего можно ждать от этих врагов. И все же, подобно
большинству трезвых людей, терпеть не мог, когда об известной ему горькой
правде заговаривал кто-то другой. Едва ученые начали совещаться, мне
пришлось сказать ему, что Бродзинский уперся и стоит на споем. Мы оба
этого заранее опасались, но весь тот день Роджер и на меня смотрел как на
врага.
Скоро он снова ринулся в бой. Еще до того, как парламент был распущен в
июле на каникулы, он встретился с комитетом обороны своей партии, иными
словами, с полусотней рядовых членов парламента, из которых кое-кто был
уже явно встревожен его действиями. Роджер еще с самого начала все точно
рассчитал. Он мог себе позволить иметь недовольных среди депутатов,
представляющих крайне правое крыло: рано или поздно это недовольство
уляжется; но, если он потеряет доверие сплоченного ядра своей партии, ему
конец. Итак, он беседовал с почтенными провинциальными депутатами. Что
именно - и как - он им сказал, я но знаю, но догадываюсь. По словам
Уиндема, который ударился в обычно не свойственный ему лиризм, все было
"как в сказке".
В августе Роджер попросил Осбалдистона устроить совещание группы высших
государственных чиновников - он хотел, чтобы после того, как ученые
представят свой доклад, административная машина могла начать действовать
без проволочки. Поскольку в эту группу входили представители разных
министерств, среди которых Роуз был старшим, совещание состоялось в его
кабинете. На столе, как всегда, стояла ваза с хризантемами. Окно,
выходившее в парк, было, как всегда, открыто, и, как всегда, Роуз встретил
нас с любезностью, столь преувеличенной, что в ней чувствовалась легкая
издевка.
- Дорогой мой Дуглас, как великодушно с вашей стороны уделить нам
частицу своего драгоценного времени! Дорогой мой Льюис, как мило, что вы
пришли!
Поскольку мой кабинет находился в десяти шагах и поскольку приглашение
было официальное, рассматривать мой приход как благодеяние вовсе не было
необходимости.
Мы уселись за стол: непременные секретари других министерств, Дуглас,
один из заместителей министра финансов и я; Роуз был слегка раздражен. Он
не хотел, чтобы совещание затягивалось. Он был недоволен, что его вообще
приходится проводить. Но сдерживался. Он лишь сказал:
- Полагаю, что все знакомы с памятной запиской Льюиса Элиота
относительно первых заседаний ученых. Насколько я знаю, Дуглас, им даны
указания представить доклад министру Куэйфу в октябре. Или, может быть, я
ошибаюсь?
- Нет, вы не ошибаетесь, - сказал Дуглас.
- В таком случае приходится признать, что даже это в высшей степени
представительное собрание не может пока решить ничего определенного, -
сказал Роуз. - Мы не знаем, какое заключение будет вынесено. И либо я
сильно ошибаюсь, либо наши коллеги-ученые и сами этого не знают. В одном
мы можем быть более или менее уверены - нам придется выслушать несколько
разных, а возможно, и прямо противоположных точек зрения. Уж в этом-то на
них можно положиться.
По лицам пробежала усмешка. Роуз не был одинок в своей неприязни,
распространявшейся на всех ученых вообще.
- Я думаю, Гектор, мы можем пойти несколько дальше, - сказал Дуглас,
ничуть не задетый его словами. - Мой шеф не стал бы вас просить заниматься
делом совершенно бессмысленным.
- Дорогой мой Дуглас, я и мысли не допускаю, что ваше достойнейшее
министерство и ваш достойнейший министр способны обратиться к кому бы то
ни было с подобного рода просьбой.
Роуз не мог забыть, что Дуглас был когда-то ниже его чином и работал
под его началом.
- Итак, - сказал Дуглас, - будем исходить из того, что доклад мы
получим не раньше октября, однако...
- Кстати, - перебил Роуз уже деловым тоном, - можно ли надеяться, что
мы в самом деле получим его к этому времени?
- Должны бы, - сказал я.
- Но и до этого мы вполне можем представить себе в общих чертах его
14. УНИЖЕНИЕ ПЕРЕД ДРУЗЬЯМИ
Через неделю после дня рождения Лафкина мы были на приеме у
американского посла; я стоял в переполненной гостиной, оглушенный веселым
гомоном. Мы с Маргарет обменялись несколькими слонами с женой Дж.С.Смита,
племянника Коллингвуда. Я встретил ее впервые. Это была невысокая,
тоненькая, темноволосая женщина, сдержанная и не слишком разговорчивая,
по-своему привлекательная. У меня мелькнула мысль, что мне почему-то давно
не попадалось имя ее мужа в официальных отчетах о парламентских дебатах.
Она отошла от нас. Кто-то окликнул Маргарет, а я вдруг очутился лицом к
лицу с Дэвидом Рубином.
Еще раньше я попросил официанта положить побольше льда в мой стакан с
виски. Стекло было такое тонкое, что пальцы у меня тотчас занемели от
холода. Я стал трясти рукой, чтобы восстановить нарушенное кровообращение,
а Рубин смотрел на меня с печальным schadenfreude [злорадство (нем.)]. И
тут к нему подошел один из советников посольства, явно искавший его в
толпе гостей. Он отлично меня знал, но поздоровался как-то натянуто.
Сказав несколько любезных фраз, он извинился и отвел Рубина в сторону.
На миг я остался один среди шумной толпы. Увидев через головы
окружавших меня люден светлую шевелюру Артура Плимптона, молодого
американца, который ухаживал за дочерью Фрэнсиса Гетлифа, перехватив его
взгляд, я поманил его к себе, но, пока он проталкивался через толпу, Рубин
с дипломатом успели вернуться.
- Надо сказать Льюису, - проговорил Рубин.
- Конечно, все равно через час это будет всем известно, - ответил
дипломат.
- В чем дело?
- Не знаю, в курсе ли вы уже, - сказал он, - дело в том, что ваши и
французские войска направлены в Суэц.
Я выругался. Оба привыкли видеть меня сдержанным и спокойным и, когда я
вдруг вышел из себя, несколько смутились.
- Но разве вы этого не ждали?
Мне еще летом приходилось слышать всякого рода предсказания по этому
поводу, но я считал их пустой болтовней.
- Господи боже мой, - сказал я, - ведь имел я право надеяться, что у
нас сохранились какие-то крохи разума. Разве мог человек в здравом уме
принимать это всерьез?
- Боюсь, что теперь вам придется принять это всерьез, - сказал
дипломат.
Тут к нам подошел Артур Плимптон. Он поздоровался с моими
собеседниками, потом посмотрел на меня и сразу же спросил:
- Что-нибудь случилось, сэр?
- Да, Артур, случилось - мы окончательно рехнулись.
Он мне очень нравился. Это был грубовато-красивый молодой человек лет
двадцати трех. Конечно, с годами скулы обозначатся резче, а ярко-голубые
глаза глубже уйдут в глазницы. В нем уже и сейчас чувствовалось больше
жесткости, чем в любом англичанине его лет. Он был неглуп, самонадеян,
даже немного дерзок, впрочем не без приятности. Кроме того, он был
внимателен, хотя в эту минуту ничего лучшего не придумал, как раздобыть
мне еще виски.
Артур и Дэвид Рубин убедили нас с женой уехать с приема; не прошло и
получаса, как мы все четверо, расположились в одном из кабачков в
Сент-Джонском лесу. Немного поостыв, я понял, что их очень удивило
возмущение, с каким мы приняли новость. Но оба они были люди
доброжелательные и тактичные. Им хотелось развеять наше дурное настроение.
Сперва они избегали разговоров на больную тему, но, заметив, что от этого
мы только больше мрачнеем, Артур, как более молодой и прямолинейный,
решился. Он спросил, что именно тревожит нас больше всего.
- Спросите лучше, что нас не тревожит! - вспыхнула Маргарет.
Артур не сумел сдержать улыбку. Глаза ее сверкали, краска залила даже
шею. Он не ждал, что из нас двоих она окажется более горячей, более
непримиримой.
- Ничему они не научились, и никуда они не годятся, - сказала она. -
Мне всегда претила эта их политика... Очень жалею, что мы оказались к ней
причастны.
- Я только надеюсь, - сказал Дэвид Рубин с печальной насмешливой
улыбкой, - что этот номер у вас пройдет, раз уж вы рискнули пуститься в
такую неблаговидную авантюру.
- Интересно, как это он может пройти? - воскликнул я. - Вы что, забыли,
в каком веке мы живем? Неужели вы думаете, что мы сумеем удержать в
повиновении Средний Восток при помощи двух-трех дивизий?
- Не знаю, как это примут у нас, в Америке, - сказал Артур.
- А как это вообще можно принять? - огрызнулся я.
Рубин пожал плечами.
- Страны, у которых власть ускользает из рук, неминуемо делают
глупости, - сказал я. - Это, впрочем, относится и к правящим классам,
может, и вы окажетесь когда-нибудь в таком положении.
- До этого еще далеко, - уверенно сказал Артур.
- Да, пока далеко, - подтвердил Дэвид Рубин.
Мы с Маргарет остро чувствовали свое унижение, и друзья как могли
старались нас развеселить. В редкие в тот вечер просветы, когда ко мне
возвращалась способность рассуждать беспристрастно, мне казалось, что они
должны бы занимать позицию прямо противоположную. Дэвид Рубин был человек
глубокий, сложный и умудренный жизнью. Его дед и бабка были выходцами из
Польши, в жилах его не текло ни капли английской крови, но, как ни
странно, именно он слепо любил Англию, хотя трудно представить человека с
более зорким глазом на все плохое. Ему совсем не нравилось
покровительственное отношение английских ученых мужей, но все равно он был
влюблен в Англию и этим чуть-чуть напоминал Бродзинского - своего
противника в науке. Он любил нарядную, приукрашенную Англию, которая у нас
с Маргарет вовсе не вызывала умиления. На первый взгляд это может
показаться удивительным, но он любил ее куда больше, чем Артур Плимптон,
такой же англосакс, как и мы, который был вхож к Диане Скидмор и ее
великосветским знакомым, знал наше привилегированное общество не хуже, чем
свое американское, и не слишком уважал и то и другое.
Будь Артур англичанином, я в первые же пять минут нашего знакомства
определил бы, к какому кругу он принадлежит. А так я мог лишь сказать, что
он человек состоятельный. И только Диана разъяснила мне, что такое
определение слишком скромно. Мысль о том, что он может жениться на
Пенелопе Гетлиф, отнюдь не приводила Диану в восторг. Она считала, что
дочь ученого, пускай даже маститого, ему не пара. Она уже подыскивала ему
более подходящую невесту.
Вопреки всему этому, а может быть, именно поэтому Англия вовсе не
внушала Артуру особого благоговения. В тот вечер - первый вечер Суэцкого
кризиса - он высказывал мысли самые возвышенные, притом вполне искренне, и
всячески поносил английское правительство. Впрочем, я прекрасно помнил,
как однажды, рассуждая о капиталистических предприятиях и, в частности, о
том, какими способами увеличить собственное состояние, он высказывал
мысли, столь мало возвышенные, что рядом с ним коммодор Вандербильт
показался бы человеком излишне щепетильным. Как бы то ни было, в этот
вечер он был исполнен чистых и благородных надежд.
Слушая его, Маргарет, более чистая душа, чем я, несколько
приободрилась. Что касается меня, то я совсем пал духом. Мне вспомнились
молодость, родной город, мои сверстники - такие же отличные молодые люди,
взрывы благородного негодования и мечты, - мечты куда более смелые, чем
его, по такие же чистые. Я примолк, слушая с пятого на десятое спор,
который вели Артур и Маргарет с Дэвидом Рубином, чья речь становилась все
более витиеватой и все менее понятной. Потом я стал делать Маргарет знаки
- не пора ли домой. Оставаясь там, я бы только впал в еще большее уныние и
еще больше напился.
Только когда мы с Маргарет собрались уходить, в Артуре взыграло
греховное начало. Может, речи его и были преисполнены чистоты, однако он
не счел недостойным использовать благоприятное впечатление, произведенное
на Маргарет, и стал уговаривать ее пригласить Пенелопу погостить у нас, а
заодно - будто случайно - пригласить и его. Должно быть, он хотел вырвать
ее на время из-под домашнего влияния. Но в тот вечер я во всем был склонен
видеть одно худое и потому решил, что он, как и многие другие знакомые мне
очень богатые люди, просто норовит сэкономить за чужой счет.
15. САМОЗАЩИТА
Воскресный день выдался мглистый. Небо затянулось осенней синеватой
дымкой. Мы с Маргарет отправились пешком на Трафальгарскую площадь. Дальше
Хэймаркета пройти не удалось. Маргарет шла оживленная, раскрасневшаяся -
ее тянуло вновь, как когда-то в юности, окунуться в самую гущу "демоса".
Ей было легче, чем мне, перенестись в прошлое; она невольно надеялась еще
раз пережить радостное воодушевление тех дней, как надеялась, что места,
где мы хоть раз побывали вместе, навсегда сохранят для нас искру прежнего
очарования. Ею не так владела тоска по ушедшему времени, как мною, и,
однако, мне кажется, она гораздо легче могла вновь ощутить его. На площади
гремели речи протеста. Мы слились с толпой, стали ее частицей. Давно уже я
не испытывал этого чувства, но сейчас оно охватило меня с той же силой,
что и Маргарет.
В последующие дни, где бы я ни был - в учреждениях, в клубах, на званых
обедах, - всюду страсти были накалены так, как этого не бывало в "нашем
Лондоне" со времен Мюнхена. Как и в дни Мюнхена, люди стали уклоняться от
приглашений в дома, где можно было нарваться на ссору. На этот раз,
однако, водораздел проходил не там, где прежде. Гектор Роуз и почти все
его коллеги - высшие государственные чиновники - в свое время горячо
поддерживали Мюнхенское соглашение, теперь же, хоть все они и были
консерваторы и по характеру и воспитанию должны были стоять за
правительство, они не могли примириться с таким поворотом событий. Удивил
меня Роуз.
- Не хочу зарекаться, дорогой Льюис, - сказал он, - тем более, что в
скором времени мои поступки ни для кого, кроме меня самого, интереса
представлять не будут, но, признаться, не понимаю, как я сумею убедить
себя снова подать голос за консерваторов.
Он был раздосадован, потому что, против обыкновения, узнал обо всем
только в последнюю минуту, но, кроме того, он был глубоко возмущен.
- Я уже примирился с тем, что умственный уровень этой пу
...Закладка в соц.сетях
