Жанр: Драма
Война балбесов 1. Война балбесов, хроника
...лых яблонь и трех вишен-расплеток
груши, сливы, персики и виноград. Он приживается в наших местах, если за ним ухаживать.
Подумав о будущем винограде, Андрей Ильич тут же запланировал производство домашнего
вина, тут подойдет сорт "Изабелла", у его товарища в городе Владимира Ойценко растет в саду
эта "Изабелла", дает хороший сок, из которого получается хорошее вино.
Он бросился сбивать бочки для вина, взяв за образец старую бочку из-под солидола, он
гнул и вытачивал дощечки, подгонял друг к другу, стягивал обручами, склепывал их, смолил,
налил воды - и она хлынула из тех щелей, которых, вроде, и не видно было. Наверное, не тот
материал, подумал Андрей Ильич. Надобно ясень или дуб. Для проверки он налил еще воды -
она вытекала меньше. Осененный догадкой, он все подливал и подливал воду. На шестой день
бочка, просыревшая и уплотнившаяся, почти совсем перестала течь. Но, тем не менее, впредь
следует проконсультироваться со знающими людьми, решил Андрей Ильич.
Оставив бочку, он написал Ойценко с просьбой приезжать в гости и привезти рассаду
винограда, если ж не получится приехать, пусть пришлет рассаду почтой в посылке.
Кроме винограда, персиков и груш, будет участок огородный, для помидор, лука, огурцов,
перца, баклажанов и т.п. Его надо будет вскопать, унавозить, потому что почва тут скудная, с
песком. За два дня он вскопал этот участок, мешками таскал навоз из сельского товарищества
"Пересвет", за восемь километров. Унавозил.
Пора теперь вплотную браться за дом, с такой мыслью он проснулся однажды. Вышел на
крыльцо умыться из рукомойника и увидел опустевшие хозяйственные постройки - ведь
никого уже не оставалось в подворье из беженцев. Он подумал, что невозможно без того, чтобы
не завести скотину.
- Ты как насчет скотины? - спросил он Алену.
Она пожала плечами.
- Заведем! - воскликнул Андрей Ильич.
Весь день он бешено работал.
Один хлев, большой, был сооружен из обмазанных глиной прутьев, подобных прутьев на
склонах оврага полным-полно, он нарубил их и стал ремонтировать, оплетать стены,
обмазывать глиной, потом побелил известкой, потом починил крышу, уложив в худых местах
соломы, стараясь, чтобы стебли растений располагались вдоль: так вода будет стекать.
Этот хлев был для коровы и с загоном для овец. В другом же сарае бог весть когда стояла
лошадь: ясли, хомут на гвозде, телега в углу о трех колесах. Андрей всего за два дня починил и
конюшню, и телегу, и, как сумел, наладил упряжь. А курятник и так был исправен, куры жили,
ничего.
Ему было так невтерпеж наполнить двор животными, что он даже забыл о том, что коров
и овец покупают, ему хотелось сейчас же. Да и денег нет. И вот ночью он пошел к тому же
товариществу "Пересвет", вывел из неохраняемого коровника самую лядащую и худую
коровенку, привел домой. В ту же ночь он отогнал от товарищеской отары пяток куршивых
овечек. Конь же сам просился в руки: пасся без привязи возле сельского кабака, хозяин-старик
(или присмотрщик от товарищества) храпел рядом средь травы, задрав в полную луну
щетинистый подбородок. Этот мерин показался Андрею Ильичу ахалтекинцем, он вскочил на
него, конь - как почувствовал необычное отношение к себе - вдруг гордо топнул копытом.
Старик открыл глаза.
- Ты куда? - спросил он.
- Уезжаю, - сказал Андрей Ильич. - Совсем заморили коня.
- Вернешь мерина-то? - поинтересовался старик.
- Нет!
- Ну и хрен с ним, - сказал старик, переворачиваясь на другой бок.
Возникла проблема кормов. В одну из ночей Андрей Ильич на коне, которого назвал без
хитростей Конь, запрягши его в телегу, привез из того же товарищества для птицы пшена и
проса, для Коня овса, для коровы соль-лизунец, траву же она сама щиплет, пасясь у дома.
Причем Андрей Ильич собирался со временем продукцию своего небольшого хозяйства
отдавать в товарищество, оставляя семье на пропитание, и так рассчитаться за взятое.
В три дня животные заиграли плотью: корова округлилась боками и то и дело мычала,
требуя дойки, Андрей Ильич доил со слезами умиления на глазах (Алена не умела и
отказалась), овцы закурчавились и брыкались, будто им баран понадобился, куры гомонили,
принося в день по два-три яйца каждая.
Андрей Ильич все это делал наскоро, в каком-то предварительном экстазе, с любовью, но
любовью еще не полной, полную же любовь он хотел переключить на дом.
И вот увидел: пора, пора, двор почти готов, по крайней мере имеет вполне обихоженный
вид. В будущем, конечно, он поставит новые сараи, бревенчатые, земляной пол в них заменит
на дощатый, крыши покроет черепицей, которую научится делать сам. Да вот кстати, кстати! -
и он, припомнив кое-какие знания, соорудил во дворе что-то вроде печи для обжига. Не
кустарную печь, а на электричестве, но потребовалось высокое напряжение. Неподалеку от
Алениной Пр-сти проходила высоковольтная линия и стояла трансформаторная будка. Андрей
Ильич открыл ее и протянул провода к себе в подворье - и для печи, а потом и для небольшого
инкубатора, для электроподогрева воды, да мало ли!
Для пробы он сформовал и отжег несколько черепиц, они получились такими удачными,
что Андрей Ильич решил не только хозяйственные постройки, но и сам дом покрыть этой
черепицей, делая ее так, чтобы одни черепушки были чуть посветлее, другие чуть потемнее -
можно выложить узор!
После этого он взялся за углубление и укрепление фундамента, но тут вспомнил, что под
домом существует лишь убогое подполье, просто яма, в которую клали продукты, отодвигая
доску в полу. Тогда Андрей Ильич разобрал пол и стал рыть погреб. Но подумал, что погреб
должен быть с ледником, и под домом ему тогда быть не годится - холодить будет. Тогда
зарыл яму, закрыл досками, стал рыть новый большой погреб возле дома: для картошки, для
вина, фруктов, овощей, яиц, масла, молока...
Осталось самое приятное: дом.
В нем будут два этажа и мансарда. На мансарде будет его кабинет. Мансарда
отапливаемая, можно жить и зимой. Поднимаешься по витой лестнице со второго этажа после
трудового дня. Разжигаешь небольшой камин (большой будет внизу), ложишься на старинный
диван с валиками, под персидский ковер, на котором пистолеты и сабли с узорочьем. У ног
коричнево-красный верный сеттер Джим помахивает хвостом, глаз не спускает с хозяина. Уж
холодком потянуло с осенних полей, Джиму хочется на охоту, но рано еще, не сезон, терпит
хозяин, терпи и ты...
Метроном отщелкивает время. Книжные полки дразняще показывают себя тиснеными
золотыми корешками. Возьмет из античности что-нибудь. Тацита какого-нибудь. Читает. Но
вот дремота пришла, он тушит свет, гасит камин, спускается - ко сну. На второй этаж.
А первый этаж? Открываешь дверь и попадаешь в зал, в холл. Огромный ковер посредине,
камин и кресла. Место для друзей, для гостей, для празднеств и бесед. Тут будут еще... Да, а на
втором-то, на втором? Там - спальни. Пять спален, никак не меньше. Одна для них с Аленой,
две для детей и две для гостей. Пожалуй, маловато даже. Семь спален. Или девять. Девять
спален.
А гости приедут зимой.
Со скрипом растворятся ворота, залает, прыгая в сугробах, сеттер Джим.
Старый дружище Ойценко в медвежьей шубе вывалится из саней: сам медведь медведем,
но меж тем уважаемейший гражданин Сарайска, бурной когда-то молодости и мудрой ныне
зрелости человек, хоть иногда, как он говаривает, икнется-таки в сторону молодости с
приятностью (покосившись пугливо на супругу Валентину, смуглянку, о которой и не
подумаешь, что у нее двое почти взрослых детей). Алена встречает Валентину, щебечут, рады.
Андрей и Владимир тискают друг друга, с удовольствием ощущает Андрей Ильич на своем
лице, теплом из дома, поцелуй заиндевевших усов Владимира Васильевича.
- Веди, веди в дом, зазябли! - говорит Ойценко.
Ведут в дом.
А в доме уже ярко разведен огонь в камине, на столе все готово, Андрей Ильич вносит,
прижимая к груди, большую оплетенную бутыль: первый урожай! - и ревниво, с трепетом
создателя смотрит, как Ойценко задумчиво пропускает рдяную влагу сквозь мокрые оттаявшие
усы, добавляя в вино снежной влаги.
- Что ж! - говорит Ойценко, одобрительно склонив голову, - и Андрей Ильич на
седьмом небе от счастья.
До полуночи они степенно, семейно ужинают, а потом, уложив детей, как бы забывают о
летах. Запрягу-ка я Коня! - вскрикивает Андрей Ильич.
- Вечно ты, - упрекает Алена, - гости устанут, а ты за баловство.
Но сама довольна.
И вот на Коне, запряженном в легкие скользящие санки, на могучем Коне, которому и
десятерых мчать не в тягость, они летят по пустынным сугробам вдогонку за остановившейся
луной. Алена хохочет алыми губами и белыми зубами, хохочет и, как в юности, запрокидывает
бутылку шампанского, пьет из горлышка искрящуюся жидкость, она проливается на
искрящийся ворот куньей шубы, и звезды искрятся, и снег искрится, и глаза ее искрятся, и душа
Андрея Ильича искрится, и он приникает к ее губам, целует и не может нацеловаться, не может
надивиться свежести ее губ.
- Ну, брат, ты, однако! - корит Ойценко. - Разлакомишь! А сам уж пожимает
бархатную смуглую ручку супруги - словно в первый раз робкая ладонь гимназиста касается
украдкой сухих и горячих, несмотря на сорокаградусный мороз, пальчиков гимназистки.
- Примерзнете друг к дружке! - оборачиваясь, кричит возница Мама (ах, да, Мамы ведь
нет уже...) - и Андрей...
- Ты оглох?
- А?
Андрей Ильич очнулся.
В воротах, раскачивающихся и скрипящих от налетевшего ветра, стояла женщина в
цыганской одежде.
- Я слушаю вас, - сказал Андрей Ильич.
- Цыган Рудольф не заходил к вам? - спросила женщина.
- Рудольф? Не знаю такого.
Женщина повернулась, чтобы уйти.
- Постой! - закричал Андрей Ильич.
Она повернулась к нему, усмехаясь, понимая, что он хочет полюбоваться ею.
- Ты не цыганка, - сказал Андрей Ильич.
- Почему?
- Цыганки такими не бывают.
Андрей Ильич действительно не верил в красоту цыганок, и его не убедили в этом ни
француз Мериме, ни русский Лесков, ни молдаванин Эмиль Лотяну, ни многие, многие другие,
изображавшие смертельно и роково красивых цыганок. В жизни он ни одной такой не видел.
Он встречал худых смуглых женщин с золотыми зубами и ухабистыми повадками. Не то что
красивой, он миловидной средь них не замечал. Поэтому он не верил, что эта смертельно,
именно смертельно красивая женщина - цыганка.
- Ну что, - сказала женщина. - Пойдешь со мной?
Это приютившийся в казенной квартирешке и на казенной службишке человек дорожит
своим временным углом и временным куском хлеба, человек же своей воли и свободы, человек,
сам себе построивший дом, имеет смелость взять все в одночасье и бросить. И Андрей Ильич
понял, что судьба, вдруг начавшая кидать ему козырных королей, пошла с самого главного
туза, испытывая его: сумеет ли принять ее подарок?
- Пойду, - сказал он. - Жене только скажу. Ты погоди.
Он побежал в дом.
Но в доме царил кавардак, что-то произошло, пока он был в задумчивости или когда
говорил с цыганкой. Тяма и Алена ползали по полу и просили есть.
Жена исчезла.
От опасности сбежала?
Друга нового нашла?
Измену почуяла и не стерпела?
Что случилось?
Андрей Ильич бросился в хозяйственные постройки: пустота. Ни коровы, ни овец, ни
лошади, ни телеги. Только на земле кровь забитого скота, в стороне кучей внутренности, возле
которых бродит последняя курица с общипанным хвостом.
Что ж это такое?
Он бросился к воротам - цыганки не было. Словно привиделась.
Ветер вдруг стих. Воздух над домом словно разверзся и стал тихим, тайным, готовящимся
- как сама смерть.
Что ж это? Что ж это? - повторял Андрей Ильич, бродя по двору...
28. Дипломатия
Суть предвоенной дипломатии, как известно, не в том, чтобы предотвратить войну, а в
том, чтобы свалить вину за ее начало на другую сторону.
Не такими словами, но такими мыслями думал Василий Венец.
По его плану было так: сперва переговоры. Они, конечно, сорвутся. Потом будет что-то
вроде совета в Филях. А потом уже и битва.
Он послал посыльного к Бледнову - вечером 28 июля. Посыльный шел с двумя флагами:
белым парламентерским и личным флагом Василия, тоже белого цвета, но с рисунком: роза и
нож (то есть все та же любовь к Алене и все та же ненависть к врагам, что изображены на
схеме). Бледнов лишь усмехнулся, он знал, что настоящие испытания обходятся без атрибутов.
Посыльный передал письменно и устно: всем известно, что завтра, 29-го июля, начнется то,
чему должно быть. Но по всем правилам сперва положено сесть за стол переговоров,
встретиться лидерам.
- Ну, пойдем, - сказал Бледнов, уверенный, что стол переговоров - это так сказано,
как многое в речи людей, для пустоты, для красивого слова.
Он пришел к деревянному мосту через овраг и увидел, что посредине стоит действительно
стол, на нем несколько бутылок водки, а по торцам стола напротив друг друга два стула из тех,
что называют венскими.
Василий Венец встал, поздоровался с Бледновым кивком, сел.
Василий знал, что согласие сторон возможно лишь при уничтожении разногласий. Тот,
кто не захочет согласия, должен начать с тех разногласий, которые можно уладить, а потом уж
дойти до непреодолимых. Он должен во всем уступить, но в одном упереться. И получится вид,
что упорна и несговорчива как раз другая сторона.
Александр не мыслил так тонко. Сепаратор заранее познакомил его с намерениями Венца,
потому что, как умный, состоял при Венце советником и ординарцем. Так его предательская
функция очень облегчалась.
- Ну, че? - спросил Александр.
- А ты че?
- А че ваши к нашим ходят? - спросил Александр.
- Ваши будто к нашим не ходят, - парировал Василий.
Помолчали.
- Ваши Моне Ласковому ухо отрезали, - выдвинул претензию Венец.
- А ваши Шуре Носкову прибили ногу гвоздем к полу, оставили в сортире стоять без
штанов, - ответил Александр.
- Суки вы вообще, - сказали Василий.
- А вы будто нет, - сказал Александр.
- Если перестанете, то мы тоже, - сказал Василий.
- А мы и не начинали, - с явной издевкой сказал Александр.
И оба они в разговоре поглядывали на водочку, на ласковую тучку над головой, на
зеленые холмы окрестностей, красивые с высоты, и обоим захотелось вдруг выпить и
поговорить о жизни и женщинах.
И Василий взялся уже за бутылку решительной рукой, сковырнул пробку, налил в стакан
Бледнову, деликатно кашлянувшему и этим выразившему полнейшее одобрение, налил себе,
поднял стакан... И сказать бы ему: за твое здоровье, мол! - и ничего бы не было. Но он сказал
другое. Он сказал с улыбкой:
- Ладно. Завяжем это дело. При условии. Чтоб никто из твоих к Алене не ходил.
Дрогнул стакан в руке Бледнова. Он сказал:
- Ладно, - сказал он. - Можно, в самом деле, завязать. При условии. Если никто из
твоих к Алене ходить не будет.
Моральное преимущество было на стороне Василия: он первый выдвинул предложение, а
Бледнов своим контрпредложением, получается, отказывался от примирения.
- А я ведь добром хотел, - сказал Василий.
- А кто против? - спросил Бледнов.
- Ты против. Я же тебе предложил.
- И я тебе предложил.
- Но я тебе первый предложил, справедливо заметил Венец. - Ты пойми: если не она,
нам ведь не из-за чего. Ты своих людей на что из-за какой-то бабы обрекаешь?
- Вот и отстань от нее, - сказал Бледнов.
- А почему я? - спросил Василий.
- А я, значит, хуже? - Испорченные тюрьмой нервы начинали звенеть в Бледнове.
- Значит, отказываешься? - спросил Василий.
- Это ты отказываешься, - сказал Бледнов.
И тут пацаненок лет тринадцати, но недоразвитый, выглядящий лет на десять, сын Алены
Сиповки, веснушчатый, босой, ковыряющий в носу, сказал, причем без всякой цели сказал, а
просто на ум пришло, да и пришло-то как? - ковырял одной рукой в носу, стоя поодаль в
толпе и слушая разговор вполуха, а другой рукой отмахиваясь от надоевшей осы, липшей к
нему, потому что он ел недавно сладкую и большую грушу, он думал об осе и груше, думал о
саде брубильщика Ниткина, где росли лучшие в Полынске груши, вспомнил, как весело было
раньше лазить туда не одному, а с Мамой, который исчез, вспомнил дом, где жил Мама,
вспомнил, наконец, как вчера видел Алену с каким-то мужиком на телеге, они ехали на телеге,
загруженной вещами, мужик шел сбоку, но это был не Андрей Ильич, ехали они в межгорье,
уезжая из Полынска, он еще подумал тогда: что за мужик, почему не Андрей Ильич? Вот он и
сказал:
- А Алена-то уехала!
Венец посмотрел на него. Мальчик был вообще посторонний, не заовражный и не
городской. И даже не парковский. Он ничейный был, как и его мать, у которой в прошлом году
сгорел дом, и она ютилась то там, то сям, у родственников, у знакомых, у совсем посторонних
людей, стеснительно, но по необходимости, используя безграничную доброту жителей
Полынска.
- Куда уехала? Когда? - спросил Венец, маня мальчика к столу.
Он подошел и смело сказал, радуясь, что знает то, чего другие не знают:
- А вчера уехала, в Сарайск, наверно, уехала, с вещами уехала, насовсем.
- Ну, и чего ты ржешь? - сердито спросил Бледнов и стукнул мальчика по лбу. Тот
перекувыркнулся через перила моста и упал вниз.
- Ты так? - поднимаясь, спросил Венец.
- Я так! - твердо встал Бледнов, повернулся и пошел от стола, не выпив даже водки.
И не имело уже значения то, что уничтожилась основная причина войны - уехала Алена.
Главное - первая жертва уже была. А где есть первая жертва, там без последующих не
обойтись, без битвы не обойтись.
29. Битва
И битва произошла.
Сидя на крыше, полуобезумевший, Андрей Ильич наблюдал и шептал: балбесы, ах,
балбесы...
Эпилог
В брезентовом плаще, под дождем, кутая плачущих от холода и голода Тяму и Алену,
хромая и глядя вприщур одним глазом (второй был выбит), Андрей Ильич Несмеянов входил в
окрестности Сарайска.
Город спал спокойно.
Алексей Слаповский: "Война балбесов, хроника"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
