Жанр: Драма
День денег
...так ценили на его заводе, что и целый дом ему отстроить могли, но он
предпочитал родовое гнездо, где жили еще его родители, квартира, странным
образом не превратившаяся в коммуналку.
Но вот отец умер, Глеб женился, жена его оказалась сквалыжница,
потребовала размена квартиры, ссылаясь на будущих детей (справку о
беременности предоставила), и в считанные недели обтяпала дельце, и глядь -
за стенами вокруг новые люди живут, а у Глеба с женой благоустроенная
двухкомнатная квартира в благоустроенном доме.
Мать обиделась глубоко и серьезно. Змей было поскандалил на первых
порах, а потом забыл о брате - намертво. Они с матерью даже не упоминают о
нем. Слава Богу, хоть соседи приличными людьми оказались, Лидия Ивановна с
сыном за двадцать лет, прошедших с тех пор, вполне сжились, сроднились с
ними...
- И он за все эти годы ничем матери не помог? - возмутился Парфен.
- Он даже не появлялся. Ни разу.
- Подлец! Едем к нему!
- Он, может, и не там живет...
- А может - там!
Они поехали, по пути говоря (Парфен с Писателем) о том, что одна из
главных национальных проблем современности - истончение, искривление,
извращение, прерывание и омертвение родственных связей.
Дать денег в наказание брату-предателю решили две тысячи (оставив по
две врагам Парфена и Писателя), а тысяча пусть будет про запас.
По пути в магазине "Военные аксессуары" они купили портфель-дипломат:
специальный, металлический, с замками. Подумав, приобрели здесь же
наручники. Уложили туда несгораемый сверток, примкнули портфель к руке Змея
(так как-то само решилось), ключи от портфеля взял Писатель, а от наручников
- Парфен.
- Теперь только вместе с рукой отымут! - похвастался Змей, любуясь
блеском наручников и матовостью кейса, выкрашенного в тайный приключенческий
темно-серый цвет.
- Ох, не говори ты так! - воскликнул мнительный Писатель.
Змей ухмыльнулся.
Завезло их довольно далеко - в район новостроек по имени Молодежный.
Хотя давно они стали уже старостройками. Впрочем, они и когда новостройками
были, выглядели старообразно, словно облупленные фасады и корявые балконы
входили в замысел архитектора.
Дверь долго не открывали.
- Может, он на работе? - с надеждой спросил Змей.
Но нет, вот послышались шаркающие шаги.
Дверь открыл старик с всклокоченными волосами, с седой щетиной на
щеках, в стариковских пижамных штанах.
- Скажите, а Глеб... - начал Змей и осекся: - Глеб, ты?
- Я, - ответил старик, и тут друзья увидели, что он совсем не старик,
а, напротив, совсем молодой... Ну, то есть не совсем, но не более
пятидесяти, это было видно по его спине, которой он повернулся, шаркая от
них в квартиру, и по другим приметам.
Может, просто болеет человек?
- Обувь сымите! - сказал из комнаты брат Глеб.
- Слушайте, не надо! - прошептал Змей. - Давайте не будем! Он, похоже,
и так Богом наказан!
- У Бога свое наказание, у нас свое! - горделиво сказал Писатель,
чувствуя (по необходимости профессии) ледяной холод справедливой жестокости.
- Суть не в том, - возразил Парфен. - Мы теперь не накажем, а поможем
ему. Деньги те же, а смысл иной.
Они вошли.
В квартирке, надо заметить, было чистенько, уютненько, мебелишка
полированная, то, се... Телевизор в углу большой. Чувствовался скромный
достаток.
- Давненько не виделись, - вяло сказал брат Глеб.
- Да, - сказал Змей.
- Нинка скоро придет. Жена.
- Намек поняли, - среагировал Парфен.
- Да нет, сидите. Только выпивать нельзя. Она зверь в этом смысле.
- А ты вроде выпиваешь? - по-братски откровенно спросил Змей.
- Мне одному можно. Мелкими порциями. А сейчас еще и бронхит, лечусь.
На больничном я.
- Работаешь, значит? Где?
- На работе, - сказал брат Глеб.
- Выглядишь ты не очень, - сказал Змей тихо.
- А с чего мне выглядеть? Нинка соки сосет. Она вампир.
- Это в каком смысле?! - осведомился Парфен. - Как в фильме ужасов?
- В фильмах таких ужасов нет. Просто чувствую: сосет. Сглазила меня.
Порчу навела. Зелья приворотного дала, чтобы я от нее не сбежал. Наколдовала
через бабку, чтоб я к маме не хотел идти, я и не хочу. А так бы я давно, -
объяснил он брату.
- Да ты что! - воскликнул Змей. - Это мы все выдумываем себе! У нас
элементарная депрессия, - блеснул он эрудицией, - а мы - сглаз, порча!
Брат только махнул рукой.
- Щас прям! Я эту бабку как живую вижу. Иду на работу, работаю, хочу
пивка потом выпить, она, бабка: "Ладно". Ну, выпью кружечку. Хочу вторую -
не лезет! Прямо мутит, и все тут. И бабка эта перед глазами: "Иди домой! Иди
домой!" Так вот и... На работу и домой - вся жизнь. Нет, иногда будто
отпускает. Назло этой бабке, когда Нинки нет, беру бутылку водки, выпиваю -
и ничего, нормально. Но Нинка потом меня привязывает.
- Это как?
- Ну, веревкой к столу привязывает на выходные дни. В наказание. А сама
уходит.
- Веревку же перерезать можно! Или отвязать!
- Перережешь - увидит. А отвязать пробовал. Ходил, по квартире гулял,
потом обратно привязался, а Нинка пришла и даже не посмотрела на узел, а
сразу по морде мне. Это не колдовство? Насквозь меня видит через бабку свою,
ведьма!
Помолчав, он сказал:
- Извините, что не угощаю. Насчет угощенья у нас Нинка распоряжается.
Если захочет.
- Мы сами угощаем! - заторопился Змей, доставая припасенные две тысячи
долларов и кладя их на стол перед братом Глебом.
- Это что?
- Деньги.
- Откуда?
- Заработал.
Брат посчитал.
- Две тысячи ихних? Воруешь, что ли? - спросил он равнодушно.
- Зачем! Хочешь верь, хочешь нет, - нашли! Целую кучу. Решил вот тебе
помочь.
Брат потрогал деньги, даже понюхал, о чем-то коротко помечтал - и
заплакал.
- Ты что? Ты что, брат?
- На что они мне? - утирал слезы Глеб. - Нинка отнимет. Были б дети,
дал бы им и сказал бы: бегите куда глаза глядят отсюда.
- А разве нет детей? - спросил Змей. - У нее ж беременность была.
- Ложная оказалась. Так что...
- Постой, постой! Ты спрятать можешь!
- Найдет. У нее бабка все насквозь, я ж говорю... Там такая бабка!
- Иди ты, извини, со своей бабкой!.. Положи в банк на свое имя!
- Снять заставит. Наколдует - своими ногами пойду, своими руками возьму
и ей отдам.
- А если я тебе буду давать? Понемногу?
- Догадается.
- Вот чудеса! Что же делать? - растерялся Змей.
- Да ничего. Спасибо, что вспомнил. Маме привет, скажи: тоскую, - опять
заплакал брат Глеб. - И идите, а то Нинка...
Но было поздно: хлопнула дверь.
В глазах Глеба появилось нечто такое, что дало повод Писателю подумать:
не прав Змей, не в депрессии тут дело. И еще он подумал - уже лично для
себя: лучшее средство от депрессии - отчаянье. Может, впасть в него?..
Резко вошла женщина Нинка.
Она была довольно моложава, довольно привлекательна, энергична, полна
крови и жизни - и все друзья невольно переводили взгляд с нее на Глеба,
сравнивая. А тот лишь покорно усмехнулся и пожал плечами.
- Я просила тебя, г., с. с., п. е., алкашей не звать в дом? - закричала
Нинка. И с маху отвесила ему оплеуху. Голова Глеба мотнулась и тут же
вернулась на прежнее место.
- Это не алкаши, - сказал он. - Это вот брат мой Сергей. А это...
- А это что? - увидела женщина на столе деньги.
Змей объяснил ей ситуацию.
- Так! И за что ж такие подарки?
- Брат он мне, - сказал Змей. - Решил помочь.
- А где ты раньше был, брат? А теперь явился с подачками своими!
Змей не знал, что ответить. Он уж было потянулся к деньгам, но женщина
схватила их в пук:
- Нет, погоди! Я милицию сейчас вызову!
Тут все трое стали объяснять, что дело чистое, милицию вызывать ни к
чему, хотите деньги взять - берите, не хотите - не надо!
- Дорогой бриллиант дорогой оправы требует! Шубу купите! - льстиво
вспомнил Писатель слова из какой-то пьесы А. Н. Островского. Но его слова не
подействовали. Зато удивительно точно поступил Парфен, безошибочно умеющий
общаться с женщинами такой внешности и такого возраста (независимо, депутат
она или продавец лука). Он безбоязненно взял Нинку за локоток и проворковал:
- Сударыня, о чем вы волнуетесь? Если б это деньги, а то это ведь
мелочь. Сравните их масштаб с масштабом вашей личности - и все встанет на
свое место. В то время, когда эмансипация выродилась в феминизм, а
объективные тенденции способствуют уже вообще унисексу, это ли предмет для
спора?
Нинка ничего не поняла из слов Парфена, но он этого и добивался, ему
важно было, чтобы она поверила его тону, а не словам.
И она, посмотрев снисходительно на обаятельного мужчину, сказала:
- Ну ладно. Только без расписки не возьму. Сама бухгалтер, знаю,
бумажка везде нужна.
Что ж, взяли с нее расписку и распрощались - и даже довольно
приветливо.
- Ну и черт-баба! - сказал Парфен, садясь в машину, которая ждала их у
подъезда. - Главного понять не могу, прости, Змей: зачем он ей нужен? А?
Змей смотрел в окно.
¶Глава двадцать первая,§
в которой приятели рассуждают об искушении злом и о театральности
злодейства. - Черт-баба, черт-баба... - задумчиво повторял Писатель, и Парфен
понял, что у того рождается мысль.
- Черт... расписка... вечный сюжет, - бредил Писатель наяву. - Вот что,
братцы! Собираясь злодействовать над злодеями, мы лишаем себя удовольствия
театрализовать это дело! Пусть тот, кому мы дадим эти тысячи, напишет
расписку, как жена твоего, Змей, брата.
- Гадина, что сделала с человеком!..
- Но расписку такую: я, имярек, продаю душу черту за две тысячи
долларов.
- Не маловато? - спросил Парфен, как бы что-то мысленно прикидывая.
- И за доллар продадут! - успокоил Змей, и Писатель благодарно
улыбнулся ему за поддержку.
- Едем к одному человечку! - сказал он.
¶Глава двадцать вторая,§
в которой друзья едут к одному человечку, с которым Писатель когда-то
учился в Литературном институте; человечек этот, по кличке Гений
Недоделанный, с самого начала учебы приобрел вид учителя и мэтра,
высокомерно поглядывая на остальных: Гений слишком был уверен в их
бездарности; прошло время - и из всех тех, кто собирался стать писателями,
писателем стал лишь Писатель, да еще пара выпускников Литинститута, а один
так очень успешный, много издающийся, лауреат премий, в том числе
зарубежных, лидер новой прозы, по мнению некоторых критиков; но Гений, сам
за это время не опубликовав (и, по некоторым источникам, не написав) ни
одной строчки, продолжал презирать тщедушные творения и Лауреата, и Писателя
(Писателя еще и потому, что волею судеб был его земляком и проживал сейчас в
том же городе), нашего Писателя снобизм Гения возмущал и раздражал всегда,
при этом ему даже не доказать хотелось что-то, не признания Гения добиться
(это было абсолютно невозможно!), ему хотелось его по-человечески уязвить,
но не знал, чем; Гений вообще казался непотопляемым, в том числе и в смысле
быта, снисходительно проживая то с одной, то с другой молоденькой красоткой
из числа почитательниц его таланта (что Писателя тоже возмущало), жил на их
деньги, а в последние годы, когда девчонка бедная попалась, существовал на
средства от продажи гербалайфа Гений встретил друзей не здороваясь, без удивления, провел в комнату,
не познакомил с подругой своей, которая лежала на диване с книгой - и читать
не перестала.
Писателю не терпелось.
- Здравствуй, Гений Недоделанный! - сказал он.
- Привет, - сказал Гений.
- Я пришел к тебе по делу.
- Неужели?
- Вот деньги, две тысячи долларов! Я хочу дать тебе их.
(Вышколенная подруга Гения даже ухом не повела, как лежала, так и
лежала. И зевнула даже.)
- За что?
- Мы проводим некий эксперимент, - торопился Писатель.
- Это хорошо. "Кюммелю" хочешь?
- Нет.
- Дело твое.
Гений налил себе из изящного графинчика в темный стакан какого-то
напитка и со вкусом пригубил.
(- "Кюммель" - это что? - спросил Змей тихо Парфена. Тот толкнул его
локтем. Он сам не знал.)
- Продолжай, продолжай, - поощрил и разрешил Гений.
- Я даю тебе деньги. А ты пишешь расписку. Что ты продаешь свою душу
черту за эти деньги. Согласен?
- Занятный эксперимент. Что ж, я готов.
Гений сел за стол и на чистом листе бумаги написал требуемую расписку.
Писатель схватил ее.
- Ты не написал сумму! Две тысячи долларов! Прописью!
- Извини.
Гений дописал.
Потом взял из рук Писателя пачку банкнот и стал аккуратно рвать ее
своими артистическими пальцами.
Подруга все так же читала.
- Видишь ли, друг мой, - сказал Гений офонаревшему Писателю, бросив
обрывки на пол, - твой эксперимент глуп и пошл, как все, что ты делаешь.
- Ты не читал ни одной моей строки!
- Это и не обязательно. У тебя на лице все написано. И черновики, и
чистовики. Ты бездарен.
- А ты гений?
- А я гений, - спокойно сказал Гений. - Потому что я в душе своей давно
уничтожил все категории, все те системы координат, на которых базируется
человеческое сознание. Ты говоришь: продать душу. А что такое - продать? И
что такое душа? Ты говоришь: черт. А что это такое? Ты говоришь: расписка. А
что это? Ты говоришь: деньги. Не понимаю!
- А жрешь на какие шиши? - неприязненно спросил Змей. Ему казалось, что
он знает таких людей. Есть в их среде человек по кличке Трехголовый
(хвастал, что у него три высших образования), тот тоже орет все время, что
презирает материальное как факт и как философию, но, между прочим, где
выпить на халяву, он чует своим носом и фактически, и философски. Едва
соберутся мужики и бутылки не откроют еще, глядь - его тощая трехголовая
фигура уже маячит поблизости.
- Живу на какие шиши? - иронически спросил Гений. - На деньги, конечно!
Но дело не в предмете, а в отношении к нему! В моем сознании все становится
артефактом! Думаете, я такой дурак, что не понимаю, что на эти две тысячи
можно было бы купить много хорошего? Прекрасно понимаю! Но это - не
артефакт! А вот порвать их - артефакт! Мне лично это принесло гораздо больше
морального удовлетворения и даже физического, поскольку я ощутил нечто вроде
интеллектуального оргазма! А эти артефакты, в свою очередь, преобразуются в
стройную систему моего романа "Бездонный колодец"!
- Ты пишешь роман? - спросил Писатель - и даже с уважением: он никак не
может избавиться от привычки трепетно относиться к попыткам других людей
творчески выразиться.
- Писать? Но разве ты не знаешь, что всякое Слово уничтожает Пра-Слово?
Разве ты не знаешь, что пишешь не по чистому листу: нет чистых листов, на
каждом уже что-то написано! Замарывая своими закорючками это написанное, ты,
может, уничтожаешь великое! А?
Писатель вдруг почувствовал, что Гений в чем-то прав. И глупой ему
показалась эта квазидемоническая затея с распиской о продаже души черту.
Почувствовав себя победителем, Гений решил упрочить победу.
- Или вот, - указал он на девушку. - Я, как вы это называете, люблю ее.
Хотя - по-другому. К примеру, я пью кофе, так? Я же не говорю: мой кофе! А
если и говорю, то это так, речевой оборот. Кофе - для всех и всем. У меня
есть - почему не угостить? Точно так же дико говорить: моя женщина! Точно
так же естественно угостить ею других. Многие, кстати, так называемые
первобытные народы поступают мудро и инстинктивно подобным образом.
Обнажись, котик, - сказал он подруге.
Та обнажилась, что стоило ей небольшого труда, ибо на ней было всего
две-три вещи, и лежала гибкая, гладкая, стройная, спокойно глядя в потолок.
- Хороша? - спросил Гений.
Писатель затаил дыханье, Парфен, напротив, громко задышал, а у Змея
кадык с бульканьем прошелся по всему горлу.
- Тогда прошу! - пригласил радушный хозяин.
- Но она-то не кофе, ее-то спросить надо бы! - вырвалось у Змея.
- Сейчас она - кофе. А потом этим напитком могу стать я.
Сосуществование двух людей во взаимном согласии и уступках - утопия!
Необходимая равновесная сменяемость тиранств. В чем-то я тираню тебя, а в
чем-то - ты. При взаимном согласии. Главное - чувство равновесия, око за
око, зуб за зуб, как говорилось в мудром Ветхом Завете, а не в вашем людьми
придуманном Новом! Ну? Кто первый?
Друзья не шелохнулись.
- Другого я и не ожидал! Вас ведь трое. О, стадо! Все человечество -
стадо! И каждый боится мнения других! Ладно, выпьем в самом деле кофе.
Котик, расстарайся для друзей.
- Иди ты, - сказала котик, одеваясь и берясь за книгу.
- Это - око за око! И равновесие восстановлено! И гармония торжествует!
- сиял наглядностью своей правды Гений. - Ладно, пойду сварю кофе.
Но друзья отказались, заторопились - и ушли.
- Тсс! - вдруг сказал Змей, едва захлопнулась дверь. Он имел поистине
змеиный слух и нечто услышал. А вскоре, по мере нарастания силы звуков,
услышали и Парфен с Писателем.
- А я не б. тебе, чтобы под каждого подкладывать! - кричала девушка.
- Так не берет никто! Это - артефакт! А вот кофе могла бы сделать,
сучка голоногая!
- А он есть у нас? Я чуть не обоссалась от обиды, когда ты деньги
порвал!
- Дура! Ты посмотри, как аккуратно порвал! Их в любом банке поменяют,
потеряем сотни три-четыре, вот и все!
- А они у нас лишние, эти три-четыре, козел? Гений недоделанный! Что ж
ты им не сказал, что твой "Бездонный колодец" из всех редакций и издательств
возвращают? - (Слово "бездонный", заменив всего две буквы, девушка
превратила в многозначительное грубое ругательство.)
- Котик, не тронь этого! В морду дам!
- А по я. н. х, и. е.?
Тут друзья застеснялись и ушли.
Они шли и молчали каждый о своем.
¶Глава двадцать третья,§
в которой писатель молчал о том, насколько значительна была для его
жизни тайна Гения, насколько продуктивно было его соперничество с человеком
ничего не написавшим, но дразнящим возможностью создания великого: надо ведь
считать, что мы живем среди гениев, иначе никто ничего не создаст; и вообще
для него всегда обидно увидеть мелочность в том, что казалось большим и
серьезным, зато какая радость обнаружить великое в малом, зато какое
несчастье наткнуться на полную фикцию и жульничество: он чуть не заплакал,
когда узнал, что поэт Вирзский, за несколько лет взбаламутивший умы
любителей поэзии, объявивших его тем, кто наконец дал русской лире
полноценный белый стих, оказался переводчиком с древнего редчайшего языка
балабанди, расшифровавшим несколько папирусов с описанием ритуальных
рецептов приготовления человечины, и выдал это за свое (и все в один голос
заговорили о феноменальности творчества Вирзского, разъявшего на глазах дух
человеческий и создавшего его заново!); читатели, кстати, могут сказать, что
таких писателей, как наш добролюбивый Писатель, не существует в современное
время, нет, это не так, уж поверьте мне (а доказательства? - так я ж вам
говорю!); а Змей молчал о том, какие действительно бездонные бездны
открываются в людях и их умах: пусть роман этого человека возвращают, но он
упорен, он работает, он мыслит, он существует, не боясь сойти с ума, а он
вот, Змей, всю жизнь себя бережет - ради чего? - ради беспробудного
пьянства! - а ведь оно и есть то сумасшествие, которого он так боялся и
которое подкралось с другой стороны; и Змей поражен был этим открытием и
решил обязательно начать сочинять пьесу-трагедию под названием "Человечество
как воплощенное небытие"; а Парфен молчал о том, что девушка эта стройностью
похожа на ушедшую от него любовницу; он ведь очень переживал, он искал
замены, но все неудачно, а потом встретилась одна, оказалась проституткой,
причем фешенебельной, на панели не стояла, к массажным салонам приписана не
была, жила одиноко и принимала гостей только по рекомендации предыдущих
клиентов, брала она очень дорого, Парфен заинтересовался, долго копил, и вот
не так давно посетил ее, и девушка его поразила: после двухчасового общения
он почувствовал неподдельный интерес к себе, страсть же была и вовсе
подлинной, она долго прощалась с ним у двери, как бы желая что-то сказать и
боясь; не влюбилась ли она, подумал Парфен - и все хотел прийти еще раз,
спросить, но все как-то не складывалось; и Парфен сказал друзьям... -
впрочем, об этом в следующей главе. ¶Глава двадцать четвертая§
Мила - Ребята, - сказал Парфен, - у нас ведь лишняя тыща есть? Дайте в счет
моих денег. Мне тут сходить надо... Это рядом... Подождите, пивка вон в том
барчике попейте. А?
Змей и Писатель посмотрели на него и сказали:
- Ладно.
Парфен вошел в один из так называемых престижных домов центра.
Из домофона услышал знакомый голос Милы (то есть Людмилы, и, между
прочим, именно таково было имя ушедшей от Парфена любовницы).
Парфен назвал себя.
- Разве вам была назначена встреча?
- Нет, но я... - Парфен замолчал.
- Хорошо. У меня случайно есть свободное время.
А ведь другого не впустила бы! - подумал вдруг Парфен, и предчувствие
счастья охватило его.
- Я не одета, проходите! - удалялась Мила в домашнем халатике.
Парфен топтался в уютнейшей изящнейшей прихожей. Немного портил ее
листок, хоть и в незаметном месте пристроенный - между электросчетчиком и
гардеробным шкафом, но очень уж казенного вида и содержания:
Прейскурант No 1
1. Снятие с клиента сапог (ботинок) у порога 20$
2. Выслушивание слов "курва", "корова", "морда заспанная", а также
нецензурных выражений 5$
3. Щи горячие со сметаной и стопка водки 10$
4. Выслушивание обид на жизнь 2$
5. Рассказ по желанию клиента о своей жизни 2$
6. Стриптиз под прихлопывание и притопывание клиента 20$
7. Изобразить баню и попарить клиента (со стоимостью веника) 20$
8. Основная услуга:
а) в виде "как по телевизору" 150$
б) в виде "как меня 20 лет назад Маня" 150$
в) в том виде, в каком моментально приспичит клиенту
(без извр.) 20$
9. Туалетные принадлежности, напитки и проч. обговариваются от
дельно
10. Особые услуги обговариваются отдельно
11. Членовредительство, хулиганские поступки, садомазохистские действия
запрещаются
Прейскурант No 2
1. Встреча со словами: "Явился, козел?!" 2$
2. Пихание кулаками умываться, а потом в кухню 2$
3. Картошка жареная подгоревшая с бутылкой пива и словами "На
больше не заработал" 5$
4. Выслушивание упреков в свой адрес 5$
5. Осыпание клиента упреками, ругательствами и т. п. (по просьбе -
с нанесением легких телесных повреждений) 20$
6. Основная услуга (с отказываниями, ссылками на болезни и недо
могание, а потом согласие нехотя и выполнение без всяких
чувств) 200$
7. См. п. п. 9, 10, 11 Прейскуранта No 1
Прейскурант No 3 300$
- Я еще в прошлый раз хотел спросить, - сказал Парфен.
- О чем?
- О прейскурантах.
- Многие спрашивают, - слегка поморщилась Мила. - В сущности, если я
расскажу, это будет особая услуга.
- Я готов! - полез за деньгами Парфен.
- Успеете. Что вас именно интересует?
- Ну, например. Первые два прейскуранта у вас для так называемых
простых людей?
- Что ж, назовем их так.
- Получается, их больше?
- Нет. Просто тем, кто по третьему прейскуранту, не надо ничего
объяснять.
- Ясно... А почему выслушивать обиды и самой говорить о себе почти
ничего не стоит, а сапоги снять - аж двадцать долларов?
- Очень просто. Я слушаю обиды и думаю о своем, мне это очень легко.
Рассказываю о себе - автоматически, тоже легко. Иногда, правда, бывает,
разойдусь, так начну расписывать - целый театр, но это ж для меня самой
удовольствие, грешно за это деньги брать. Снимать же ботинки так дорого
потому, что я это ненавижу. Мужские носки - самый мерзкий предмет на свете.
- Ясно. А почему, извините, "в том виде, в каком моментально
приспичит", всего двадцатка?
- Потому что это длится обычно несколько секунд. Я не беру лишних денег
за небольшую работу.
- Ну, по второму все ясно... Хотя... Ведь оба они - это явное
пародирование семейных отношений!
- Конечно. Я очень скоро пришла к выводу, что многие клиенты вовсе не
желают чего-то феерически нового. Некоторым надо убедиться, что не у них
одних жена такая стерва - это я второй прейскурант имею в виду. Некоторым
нужна опять-таки жена, но ласковая и добрая - это по-первому. А некоторые,
если не почувствуют себя в домашней обстановке, ничего не смогут! У них за
долгие годы сложился стереотип. При этом, сами понимаете, возможны варианты:
первый прейскурант вдруг перетекает во второй, второй в первый - и так
далее. Но я люблю порядок, четкость.
- Я ничего из первого и второго не припомню. Значит, вы меня по
третьему принимали? Это - что?
- Это то, чем мы сейчас с вами занимаемся. В вас какая-то
озабоченность, вас тоже обуревает стремление к порядку, тоска о нем, вы
спросили о прейскурантах не из праздного любопытства. Я это увидела и решила
рассказать. И даже не без удовольствия. Так что вам это обойдется в два
доллара. Ибо! - подняла изящный пальчик Мила. - Ничего нельзя делать
бесплатно. Это закон коммерции, а я, хотите вы того или нет, занимаюсь
коммерцией.
- Да, конечно... Но все-таки какая загадка в третьем прейскуранте?
Почему там ничего не указано?
- О, куда вы! Об этом я никому не рассказываю!
- Я вас очень прошу.
Мила подумала.
- Странно, - сказала она, - но я чувствую, что рассказать о третьем
прейскуранте для вас - это как раз начать его выполнять... Клиенты разные.
Каждый хочет разного. Некоторые вообще не знают, чего хотят. В лоб спросить:
"Чего изволите?" - уличная работа. Я беру дорого, потому что угадываю. За
первые несколько минут я должна понять и характер человека, и его
наклонности, и потаенные мечты - и так далее. И поразить п
...Закладка в соц.сетях
