Жанр: Драма
Муза и генерал
...- Тебя.
- Cиницына, собирайся, вертолет через час! - Генералу не терпелось
покинуть ненавистный гарнизон.
Я распахнула шторы: утро выдалось светлым. Противный снег, поливавший
гарнизон весь предыдущий день, сошел с небес на землю, освободившиеся небеса
сияли как новенькие. От этого на душе было еще противней. Откровения
минувшей ночи, которая казалась скорее сном, чем явью, что-то нарушили в
фундаменте мироздания. Все-таки я знаю Бориса давно - при мне он впервые
завязал галстук, при мне густо краснел от криков "Горько!" на своей свадьбе.
Он был из того времени, когда мы, глупые недопески, горячо и радостно
верили в правоту сущего. И вот теперь я должна свыкнуться с данностью, что
один из нас, Борька, который был как брат, способен на такую грязь.
Представление о порядочности, вынесенное из детства, подсказывало, что
мужчина должен вести себя как-то иначе. О своих же низменных порывах лучше
не вспоминать. Сдался нам этот Титов! Даже если он и изменяет Светке, это их
внутренние проблемы. Мы-то с Наталией здесь при чем?
Невзирая на все прегрешения, ясное утро снисходительно отпускает меня
из гарнизона на все четыре стороны. В той стороне, где Лелик, мое сердце.
Вчера днем, оставленная Наташей по зову сирены, я позвонила на коммутатор.
Телефонистка - а это была Бибигонша, козырявшая бюстгальтером, - соединила
меня с "Сегментом". Таков позывной у коммутатора, обслуживающего летный
гарнизон.
- "Сегмент два семь", - сказала трубка.
- Дежур, - попросила я, - соедини меня с кабинетом Власова.
Я услышала в трубке сигнал вызова - не потому, что телефонистка так
запросто вызывает по любой просьбе названного абонента, тем более командира
полка. Просто за годы службы в связи я выучила пароль корпоративной
солидарности, "Дежур", побуждающий самую вредную телефонистку воткнуть
шнуропару в нужное гнездо коммутатора.
- Власов слушает, - раздался низкий, с хрипотцой, словно простуженный,
голос Лелика.
Я узнаю его голос из всех голосов, но сейчас я не слышу самую любимую
интонацию, когда он говорит смешно и грустно одновременно.
- Здравствуй, Лелик, - говорю я.
- Здравствуй, Вака, - говорит Лелик. И это почти тепло.
- Как ты там? - говорю я.
- Нормально. У меня совещание, - говорит Лелик.
- Лелик, выгони всех, я тебе скажу что-то добренькое, - на манер
сказочника говорю я.
- До свидания.
От черствости его голоса меня пробирает мороз, я понимаю, что он сказал
все и больше слов не будет.
Я бросаю трубку. Какой гад этот Лелик, при чем тут совещание, когда
звоню я? Почему-то у меня всегда есть на него время, а у него - только
свободное от службы. Для женщины весь мир - мужчина. Для мужчины весь мир -
женщина плюс многие составляющие, работа и футбол не исключаются, даже если
он - Данте, а она - Беатриче. Слабое утешение, что все мужчины таковы. Но
ведь Лелик не все. Лелик - это Лелик.
Я беспрерывно курила и беспрерывно жаждала мести. "Отомсти хоть малым",
- говорил Заратустра. Я готова мстить большим, всем, что имею. С каждой
зажженной сигаретой пополнялся арсенал моего мщения: от циничного
соблазнения самого высокого генералитета до банального удушения Лелика
своими руками. Раз десять я мысленно прощалась с ним, и здесь тоже были
варианты: то я шла под венец с его лучшим другом, то просто отбывала в
неизвестном направлении. При любом раскладе Лелик умолял меня возвратиться и
мучился до конца дней своих. При любом раскладе я была холодна и непреклонна
и рук, схвативших лучшего друга или его шею, не разжимала. Возможно, я бы
умерла от передозировки никотина или лопнула от злости, но тут зазвонил
телефон. Я сняла трубку.
- Да, - резко выпалила я. Мне было все равно, кому я адресую свою
ненависть. Когда я не люблю Лелика, я не люблю всех.
- Вака, что ты хотела? - Это звонил Лелик.
Я посмотрела на часы, на пепельницу, полную окурков. Знал бы Лелик,
какие изменения произошли в наших отношениях всего за час и как далеко мы
друг от друга.
- Ну, и как тебе жизнь без меня? - спросила я.
- Жизнь без тебя адское мучение, - сказал Лелик.
Не знаю, что он услышал в моем голосе, но ответил так, как я
рассчитывала услышать через годы разлуки.
- Жизнь без меня - дерьмо, - согласилась я.
Теперь мое сердце там, где Лелик.
С большими предосторожностями я распахнула дверь Натальиной квартиры.
Меньше всего мне хотелось сейчас встретится с Борисом. По закону подлости,
по которому и бутерброд падает с наибольшими потерями, не раньше, не позже,
а в такт со мной на площадку вышел Борис.
- Здравствуй, Варя, - сказал он.
Я подняла на него глаза. Судя по тужурке, на которой погоны с четырьмя
звездами, Борис собирался на службу.
- Извини, мне некогда. - Я поспешно сбежала с лестницы.
- Да мне тоже, - негромко с лестничной площадки сказал Борис; ключ у
него, что ли, застрял в замке? - На лодке объявили двухчасовую готовность.
Я остановилась от его голоса, была в нем какая-то обреченность.
- Когда вернешься, Боря? - спросила я.
- Пока не знаю. Было бы куда возвращаться.
Он наконец-то справился с дверью и, взяв сумку, стоявшую у ног,
размеренно начал спускаться. Мы вышли из подъезда, яркое утреннее солнце
слепило глаза.
Прищурившись, как от слез, Борис сказал мне:
- Прощай, Варька, - и чмокнул меня в щеку.
Он заметил мой взгляд на его окно, темное, завешанное шторой.
- Людмилу ночью вызвали к экстренному больному.
Никогда прежде Борис не называл жену столь официально.
- Ты зайдешь к ней? - спросила я.
- Нет. - Подумав, добавил: - Передай Люсе...
От его глаз, смотрящих на пустое окно, пустое без Люськи, у меня
защемило сердце. Что мы все наделали?
- Ладно, не надо ничего передавать, - бросил он и стремительно зашагал
прочь от меня, прочь от своего дома и этого зияющего пустотой окна.
- До свидания, Боря, - крикнула я вдогонку Борису, уходившему в сторону
пирса.
Хлопнула дверь соседнего подъезда, кто-то обнял меня за плечи.
- Что, птичка-синичка, надолго залетела в наш гарнизон?
Я обернулась - Костя Титов, руки-ноги-голова на месте, значит, вышла
амнистия. Надолго ли? Тем более что Титов имеет привычку обнимать всех и
каждого. Не потому, что хочется обнять, больше по долгу службы. Как у
каждого резидента есть своя легенда, так и у особиста Титова есть свой
коронный способ выпытывать секреты.
Сначала, когда старший лейтенант Титов был еще заместителем командира
по воспитательной работе, а проще говоря - замполитом, я приняла его за
простофилю, который что видит, то и говорит. Чего стоят его нелепые вопросы:
"Курит ли Киселева?", "Что пили у Чукиных?" и "Правда ли, что Муза
Пегасовна, когда не приезжает к нам в гарнизон, дает в городе частные
уроки?" Простодушие Титова шокировало постоянно, но более всего, когда он с
улыбкой деревенского дурачка выкладывал всю подноготную своей семьи, что
жена Света умеет готовить одни макароны, и те у нее неизменно слипаются, что
моется она раз в месяц и так же редко привечает мужа.
Слушаешь его пустые разговоры - и рука непроизвольно тянется к виску,
делая вращательное движение. Возможно, я бы так и крутила пальцем у виска,
если б однажды, доведенная до белого каления, не спросила напрямую у
Титовой:
- Как ты можешь с ним жить?
За Константином тогда только захлопнулась дверь. Всю ночь он просидел
на моем объекте, неся какую-то несусветную чушь из жизни родных и близких.
Пикантность ситуации заключалась в том, что за тонкой перегородкой несла
вахту жена рассказчика. Измученная изощренной пыткой старшего по званию, я
вломилась на коммутатор.
- Титова, как ты можешь с ним жить? - задыхаясь, бросила я.
Еще хорошо, что я не захлебнулась в их семейных помоях. Любая женщина,
услышав в свой адрес даже треть сказанного, давно бы билась в рыданиях или
готовила скалку в качестве оружия мести. Может, с точки зрения юриспруденции
это подстрекательство, но ради такого дела я и свою скалку не пожалею.
Однако, оплеванная мужем с головы до пят, Титова спокойно пила утренний
кофе, хрустя барбарисками.
- Не думай, что Титов глупее тебя, это у него метода такая, косить под
идиота, - перекатывая барбариску за щекой, сообщила Света.
Увидев мое недоумение, она добавила:
- Да расслабься ты.
Достала из тумбочки чашку и наполнила ее до краев.
- Выпей-ка, Варюха, кофеек, будешь бодрой весь денек. А Коську меньше
слушай, больше мимо ушей пропускай. Это он в особый отдел рвется, вот и
упражняется в сборе информации. С умным человеком замыкается, боится не то
ляпнуть, а с глупым - мелет все подряд. Кстати, хочешь попробовать мой
пирожок?
Она вытащила из тумбочки пакет с пирожками, развернула и выложила на
стол передо мной. Аккуратно, как опытный экспонат, я двумя пальцами извлекла
пирожок за румяный бок на свет и долго разглядывала его. Со слипшимися
макаронами достойный представитель кулинарного искусства не имел ничего
общего.
- В одном Коська не лжет: спим мы нерегулярно - да и зачем ему
утруждать себя тем, что могут сделать другие, - сочно потягиваясь произнесла
Света.
В ее словах не было сожаления, здесь и понимать нечего: на фоне
недалекого супруга записной мачо Гужов был более чем равноценной заменой. В
остальное, что касалось нюансов мыслительной деятельности Титова, я не
очень-то поверила. Женщина виноватая склонна не только оправдывать, но и
идеализировать обманутого мужа в глазах окружающих. В устах грешницы муж
зачастую выглядит святым, в устах святой - грешником. Нет суровее критика,
чем верная супруга.
Но за короткое время старший лейтенант Титов стал капитаном, а затем и
оперуполномоченным особого отдела дивизии. От его назначения я страдала не
одни сутки: не сболтнула ли чего лишнего той долгой ночью, пытаемая
бессонницей? Дабы больше не мучиться невозможностью послать старшего по
званию туда, куда Макар телят не гонял, я раз и навсегда решила бороться с
Титовым его же оружием: отныне на все его вопросы я отвечала вопросами.
Может, тогда и проклюнулось во мне журналистское начало...
- А ты куда, Константин? - спросила я.
Можно было и не спрашивать. В этот неурочный час, когда солдат спит, а
служба идет, люди в черных шинелях спешат только по экстренному сбору на
подводную лодку. Баул в руках, напряженный взгляд в сторону пирса, Светлана
в ночной сорочке, которая высунулась из окна и посылает воздушные поцелуи, -
все составляющие серьезной разлуки налицо. Как бы ни торопился Титов, как бы
поминутно ни глядел на часы, но выйти из игры первым ему профессиональная
гордость не позволяла.
- Как ты думаешь, Варюха, какая сегодня будет погода? - скороговоркой
вопросил он.
- А что мне про нее думать? - уклонилась я от прямого ответа.
Несмотря на быстрые ноги, готовые сорваться в сторону вертолетной
площадки, и чуткие уши, настроенные на шум лопастей, я уважаю словесный
пинг-понг в жестком временном режиме, чего никак не скажешь про затейника
этой увлекательной игры. Разрываемый на части от необходимости бежать и
желания добиться от меня хоть одного внятного ответа, Титов плавится на
глазах, даже снял фуражку, стер капли пота со взмокшего лба. А ведь погода,
прогнозом которой он так настойчиво интересовался, не располагает к
перегреву. Как стреноженный конь, он борется с путами вопросов без ответов.
Напоследок, когда поток черных шинелей, растворявшийся вдали, у пирса,
иссяк, он задает мне заведомо легкий вопрос, ответ на который я знаю
наверняка:
- В какой газете ты сейчас пишешь?
- Константин, какой временной отрезок ты обозначил наречием "сейчас"? -
выворачиваюсь я.
Титов остановил бег своих ног, которые я грозилась вырвать у него, но
так и не вырвала, и уставился на меня.
- Костик, ты опоздаешь, - долетел до нас окрик Титовой.
Голос заботливой супруги лихо пришпорил особита. Схватив в охапку сумку
с фуражкой, он делает спринтерский рывок в сторону пирса. На полном ходу,
когда Света хлопнула рамой, закрывая окно, он развернулся ко мне лицом и,
продолжая бег спиной вперед, крикнул:
- Синицына, ты молодец! Ценю!
Из слов, посланных с расстояния в десять шагов, делаю вывод: не знаю,
стану ли я большим российским писателем, а вот к службе в контрразведке
готова.
Такое впечатление, что это не гарнизон, а база олимпийского резерва -
опять бегу, на этот раз в медсанчасть. До посадки в вертолет остались
считанные минуты, сознание того, что генерал способен оставить меня за
бортом, не дает покоя, но я не могу улететь, не попрощавшись с Люськой. Уже
издалека вижу несвойственное тихой лечебнице скопление машин. Стоящий в
дверях Бибигон, беспрестанно утирая лысину, напряженно слушает начальника
медслужбы. Чтобы не мозолить им глаза, я обегаю здание по тропинке,
протоптанной к заднему крыльцу. Здесь, в зарослях пожухлых лопухов,
привалившись спиной к деревянным перилам, как васнецовская Аленушка, сидит
поникшая Люся.
- Это ужасно, - стонет она, - за одну ночь - двое.
Я сажусь рядом и обнимаю ее за плечи. Медленно, вздыхая через каждое
слово, она выговаривается:
- Сначала привезли матроса, молоденький, совсем пацан, через полгода -
дембель. Дурачок, где-то нашел героин. Варь, ответь мне, ну где в нашей
пупырловке можно найти героин? Мы же не в Штатах живем! Скончался от
передозировки...дурак... смешной, рыжий... месяц назад с флюсом приходил,
бормашины боялся до одури, Магаськин его фамилия. Все, отбоялся.
- Можно я посмотрю на него?
Чукина молча кивает, даже моя нелепая просьба не удивляет ее. Мы
заходим в барак медсанчасти. Люся ведет меня по длинному, пропахшему
лекарствами коридору, по скрипучему деревянному настилу; вокруг - ни души,
лишь приглушенные голоса доносятся из-за парадной двери. Одна палата
приоткрыта, в образовавшуюся щель я замечаю лежащего на кровати черного как
негр человека, медики в белых халатах с капельницами и шприцами суетятся
вокруг него. Какая-то женщина, стоя на коленях у кровати, - я вижу ее со
спины, - воет тихо и жутко.
- Шапка-добро, - кричат черные губы.
Даже я, от ужаса застывшая на пороге, слышу его плавающий в забытье
голос, мучительный и пугающий.
Люся тянет меня от двери, но "шапка-добро" преследует нас по всему
коридору.
- Помрет, наверное, - шепчет Люся, - капитан-лейтенант с лодки,
возвращавшейся с полигона. Ожог семьдесят процентов. При смене каких-то там
пластин в отсеке произошел взрыв. Представляешь, мужик, живой и здоровый,
возвращался с дальнего похода домой. Два месяца земли не видел, о жене,
детях скучал, а прямо накануне всплытия - взрыв... и нет мужика. Да ты
знаешь его жену, в строевом отделе базы служит, невысокая такая, с каре, в
очках.
- О чем это он кричит? - спрашиваю я. Даже на таком удалении от палаты
я слышу стон обгоревшего подводника.
- Не знаю, - говорит Люся, - все о какой-то шапке твердит. Ждем
санитарный вертолет из госпиталя.
Люся открывает дверь, пропускает меня. Как в ледяную воду, я ныряю в
холод прозекторской. Мы приближаемся к столу в центре зала; под простыней
угадываются очертания распластавшегося на спине человека. Меня колотит как
от минусовой температуры, ноги сводит судорога, я слышу клацанье своих
зубов. Люся откидывает простынь с лица, я сразу узнаю золотую голову
курившего ночью у ангара. Моя челюсть набирает бешеный темп, я пытаюсь
держать ее руками, я обхватываю подбородок ладонями, но противная тряска,
неподвластная ни воле, ни разуму, овладевает мною с головы до пят.
Накинув простынь на лицо покойника, Чукина тянет меня за руку из
прозекторской. Как на привязи, я следую за ней по коридору. Хрупкой Люсе
стоит больших усилий волочь меня, тормознутую, за собой. Уже на свежем
воздухе, при утреннем солнце, когда я упала в траву, осенние запахи и
невысохшая роса, разбросанная по желтеющим листьям, освежили мою голову.
Вертолет с красным крестом на корпусе, всколыхнув траву вокруг нас воздушной
волной, низко пошел на посадку. Подскочив, Чукина бросилась к бараку, с
крыльца махнула мне рукой.
- Люся, - окликнула я ее, - Борис просил передать, что любит тебя.
Она как-то беспомощно развела руками, словно еще ничего не сложилось и
как сложится - неизвестно. Постояла, задумчивая и прекрасная в своей
задумчивости, потом аккуратно закрыла за собой дверь. Я поднялась с земли и,
минуя все проложенные тропы, по заросшим буеракам зашагала к вертолетной
площадке. Зачем я соврала Люсе, что Борис любит ее? И ложь ли это?
РЫ-РЫ-РЫ, МЫ ХРАБРЫЕ ТИГРЫ
Мы улетали той же дорогой, по которой прилетели в гарнизон, если только
в небе есть дороги. Глядя с высоты на дома и сопки, раскинувшиеся на самом
краешке серых вод Баренцевого моря, я гадала на фактах и домыслах. Зачем
Бибигон заставил Люсю написать записку? Уж не спер ли генерал в силу
привычки воровать у Бибигона любимую котлету? И что могло стать при такой
полярности их дивизий - где море, где небо - яблоком раздора? В связи с чем
такая спешка на водах, почему вытащили из благоустроенной норки тыловую
крысу - особиста? Неужели Борис, офицер-подводник, за плечами которого не
один боевой поход, действительно бегал ябедничать? И что он там, на ходу,
спросил про криптограмму, что спросил... При всей изощренности моей
фантазии, даже витая в облаках, я не нахожу ответа ни на один вопрос.
На взлетной полосе меня ждал Лелик. Он не торопился бежать навстречу,
распахнув объятия. Он вообще не торопился. Основательно и спокойно, прищурив
глаза, Власов смотрел, как я спускаюсь из вертолета, иду к нему, продуваемая
всеми ветрами. Под его ровным взглядом, когда любая суета наигранна, я
медленно шла по бетонке. С каждым шагом Лелик был все ближе, я различала его
рыжие глаза и буквы на кармане синего форменного комбинезона. Удивительная
уверенность сквозила во всей его невысокой властной фигуре, уверенность в
том, что в любом случае он дождется меня и в любом случае я не пройду мимо.
Мы не были одни на аэродроме, но мы были одни, и я шла как по коридору:
над нами - высокое синее небо, вокруг нас - легкая дымка тумана. Почти
вплотную я приближаюсь к Лелику, я чувствую его запах, он как дым отечества.
Достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться до его подбородка, прохладного
и терпкого от утреннего бритья.
Лелик не торопится говорить, он молчит и смотрит, смотрит и молчит. Что
Лелику в моем лице? Наконец-то я внятно разбираю надпись на его груди:
"Полковник Алексей Власов".
- Это чтобы ты не потерялся? - киваю я на нашивку.
И это первые слова за нашу встречу. И я вижу, как Лелик медлит, как
жаль ему, что растаяла легкая дымка тумана вокруг нас.
- Я не потеряюсь, Вака, - говорит Лелик. И это звучит как обещание.
Уже другим тоном, более пригодным для разговора с солдатами или
лошадьми, а не с девушкой, которая на твоих глазах спустилась с небес на
землю, говорит:
- Скажи свой адрес.
- Зачем?
Лелика не оскорбляет мой вопрос, или он просто не считает нужным
реагировать на женские уловки, когда к желаемому результату идешь не
напрямую, а только посредством отрицания.
- Приду после полетов, - говорит Лелик.
- А если я буду занята? - Я продолжаю кочевряжиться и без всякой
логической паузы диктую: - Заполярная, пятнадцать - тринадцать.
- Запомни, Вака, - Лелик крепко держит мой локоть, - ты оккупирована
мной.
- И что мы будем делать? - спрашиваю я, не пытаясь вырваться. Мне
нравится его рука на моей руке.
- Пить кофе, - говорит Лелик и небрежно, как о чем-то несущественном,
добавляет: - Потом я тебя изнасилую.
- А если я против? - невозмутимо, словно живу на валерьянке,
интересуюсь я.
- Тогда кофе - вычеркиваем, - резюмирует Лелик.
- Лелик, - укоряю его я, - если так говорит командир полка, что
требовать от подчиненных?
Вопрос о подчиненных остается открытым, вместо этого Лелик привлекает
меня к себе одной рукой и рычит:
- Ры-ры-ры, мы храбрые тигры.
Оказывается, он страшно спешит, все пилоты полка уже расчехлили
истребители и, надев шлемофоны, приготовились взмыть в небо, только он занят
непонятно чем. Разве что не убегает. Что за привычка бросать меня на
полуслове, когда есть что сказать, когда нет точки в разговоре, сплошные
многоточия?
Встреча с Леликом затмила все ужасы гарнизона. Казалось, не нынче, а
где-то в другой жизни я видела обгоревшего подводника и мертвого матроса.
День прошел в розовом угаре: я слонялась по редакции, курила с Ирочкой
Сенькиной на крыльце, выпила море кофе, в перерыве между кипящим чайником и
пламенем зажигалки строчила статью о генеральском визите в гарнизон
подводников - печальный финал, естественно, остался за кадром.
Каждый раз, когда я подносила к губам чашку с обжигающим кофе, я
вспоминала о Лелике, о том, что через несколько часов он вот так же
прикоснется ко мне губами. И я обожгу его.
Поздним днем, незаметно переходящим в ранний вечер, в приподнятом
настроении я шла по городу. Умиротворение легло на мою душу, было просто
хорошо. И эти узкие, петляющие улочки, и широкий проспект, где, наслаждаясь
днями из ушедшего лета, бродит народ. И листья шуршат под ногами. Я иду в
плаще нараспашку, и сумочка легко болтается в моей руке. Оказывается,
возвышенная душа способна облегчить даже непомерный груз.
- Девушка.
Из толпы вынырнул молодой парень и взял меня за локоть. Симпатичный,
улыбается. Я приготовилась к самым занятным предложениям, мысленно обвела
себя взглядом: прикид подходящий, бокал мартини в ближайшем кафе под
аккомпанемент комплиментов и горловой бас Армстронга гармонично впишутся в
мой мажорный настрой. Жаль, Лелик не видит, как я востребована подрастающим
поколением. Что ни говори, женщина прощает ревность, но никогда - ее
отсутствие.
- Слушаю вас, молодой человек. - Вслед за юношей я послушно стала
пробираться в глубину площади.
Внезапно он остановился и извлек из кармана куртки яркий билет.
- Девушка, поздравляем вас, вы выиграли самый дорогой приз нашей
лотереи: музыкальный центр.
Я оглянулась: по обе стороны и за спиной - оцепление нехилой братвы.
Только тут до меня дошло: приняла лохотронщика за кавалера. Грежу наяву,
совсем потеряла боевую окраску. Хорошо, Лелик не видит, КАК я востребована
подрастающим поколением.
Я рассмеялась на всю округу. Душившие меня приступы смеха привели в
недоумение ловцов лохов; загибаясь от хохота, шагаю в образовавшуюся брешь в
их рядах. Уже на свободе, вне зоны досягаемости, оборачиваюсь к предмету
своих заблуждений:
- Дружок, я кажусь тебе дурой?
По выражению его лица было ясно: однозначно, без вариантов - кажусь.
Несмотря на нелестную оценку, довольна собой чрезвычайно. Дело в том, что
природа моя труслива, я боюсь многого: высоты, глубины, темных улиц,
начальства. Весь перечень огласить невозможно. Конечно, оправдываю хилость
своего характера. И не чем иным, как воображением, свойственным нам -
творческим натурам. Дескать, заранее, в красках представляю последствия
своих поступков, что будет, когда я прыгну, заплыву, высунусь. А так как еще
с детского сада помню, что бояться - стыдно, то всячески побуждаю себя на
отважные поступки, когда все поджилки трясутся от ужаса. Особенно мне это
удается в миру, при скоплении народа. Редкий наблюдатель может усомниться в
естественности моей отваги, многие склонны верить. Более того, когда я скулю
о присущем мне изъяне - верить отказываются. Права Муза Пегасовна: "Хочешь
соврать - скажи правду".
Мысли и шествие по площади прервал знакомый окрик:
- Девушка, можно вас.
Мой несостоявшийся кавалер тянул за рукав молодую женщину, державшую за
руку малышку в шапочке с миккимаусовскими ушами. То ли молодая мать
засиделась дома и жаждала приключений, то ли была раззявой по натуре, но
проявила неосмотрительность - без тени сомнений, с пылкой готовностью
последовала за этим шарлатаном. По причине ли известного недостатка своей
натуры, или из ревности, что не только меня выхватывают молоденькие мальчики
из толпы, я прервала их ход.
- Девушка, да вы посмотрите на него, это же лохотронщик.
Мамаша уставилась на меня круглыми от недоверия глазами. Наверное, так
смотрел Станиславский и приговаривал: "Не верю, не верю". По-моему, я
наступила на горло ее фантазиям в самом интересном месте.
- Идите, идите, - сказала я, - там их целое кодло, обдерут вас как
липку. - Я наклонилась к малышке. - А у тебя, девочка, уши оторвут.
Первой мои слова услышала дочка: уцепившись руками за уши, она
отозвалась басом заматеревшей тетки. Подхватив в охапку свое громогласное
создание, мамаша рванула прочь. Потом я пожалела, что не составила им
компанию, а сейчас моя компания - лохотронщик. Чтобы отправить меня в
нокдаун, хватило бы и его злобного взгляда, но этот бандит решил истребить
меня, как вредителя лохотронного бизнеса, всерьез и надолго. Его грозящий
кулак замелькал перед моим лицом.
- Щас как врежу.
- А я закричу.
Из глубины нокдауна я услышала писк. Господи, неужели это я пищу? Даже
двухлетний ребенок орал зычнее, мой голос не повиновался мне.
Крепкие ребята окружили нас. Они жаждали развлечения, они смыкали круг.
Здоровый дуболом как бы сочувственно подтянул меня за плащ к своему уху, и
мои ноги потеряли точку опоры.
- Что
...Закладка в соц.сетях
