Жанр: Драма
Викинг
...вить их против воли родителей к всту-плению в
комсомол. Должность, что и говорить, не-завидная, особенно для девушки из городской
культурной семьи, и чем такая работа могла кончиться, ведал один Бог. Альгис записал и
Ниеле. Просто так, подвернулась по памяти, когда наспех подбирал кандидаток. К его
удивлению, Ниеле не воспротивилась, когда на собрании назвали ее имя, хотя на том же
собрании другие, даже парни, в чьей преданности Альгис не сомневался, находили сотни
причин увильнуть, ссылаясь на болезни сразу ставших немощными родителей, хилость
собственного здоровья и на то, что, уехав в деревню, они останутся недоучками, не кончив
гимназии, а советской власти нужны образованные строители коммунизма.
Ниеле поехала в деревню. В далекую, лесную, откуда весной и осенью ни пройти, ни
проехать из-за раскисших дорог и разлившихся болот. Поехала безропотно, не понадобилось
никакого давления. Обрекла себя на тяж-, кую долю при керосиновой лампе, тараканах в
чужом, дурно пахнущем углу, на полное одиночество вреди совсем чуждых ей и враждебных
людей, на тревожные ночи, под выстрелы, грубую брань и вечную тоску по отцу и матери, не
посмевших из страха за свою судьбу остановить дочь, ушедшую в неизвестность и тьму,
откуда, их сердце чуяло, возврата нет.
Свой комсомольский билет она оставила в уездном комитете и Альгис запер его в сейф. В
деревне никто не должен был знать, что она комсомолка. Тогда не сдобровать ей. А так -
просто городская барышня из приличной семьи, а ее отца мужики из окрестных деревень знали
по довоенным годам, когда брали у него в кредит, приезжая на ярмарку. Дочь такого человека
могла рассчитывать на грубоватое деревенское гостеприимство и уважение и на защиту от
чьих-либо посягательств. Тем более, выдача книг деревенским ребятишкам - дело безобидное,
даже поощряемое мужиками, втайне надеявшимися через книги и науку, благо это не стоит
денег, вывести свои босоногие оравы в люди.
По долгу службы Альгис навещал библиотекарей в деревнях, привозил новые книги,
давал инструкции, утешал и подбадривал. В такие поездки отправлялся он один, без охраны,
чтобы не. навлечь на себя засаду лесных братьев и не выдать своих подопечных в дерев"нях,
открыв мужикам, кто на самом деле ведает библиотеками, и тем самым обречь их на верную
гибель. Он одевался попроще, в поношенную деревенскую одежонку, подальше запрятав
личное оружие, и на попутной лошади, подобранный на дороге проезжим мужичком добирался
до нужной ему деревни.
Так было и в тот раз. Свинцовые, набухшие сыростью тучи ползли низко, чуть не
цепляясь за гудящие вершины сосен. Колеса телеги переваливались через корневища деревьев,
как ребра пересекавшие узкую петлистую дорогу в лесу, незаметно для глаза погружавшуюся в
холодную темень.
Возница, нелюдимый мужичок, в потертом стареньком кожушке, хоть еще было лето,
холодное, правда, и дождливое, молчал всю дорогу, и только когда Альгис. угостил, его
фабричной сигаретой, поинтересовался, к кому это он собрался в такую даль. Альгис назвал
Ниеле. Оказалось, что мужичок ее знал.
- Пропадает девка, - простуженно сказал он.Самая пора замуж. В нашей дыре ей пары
не найти.И мельком глянув на Алъгиса из-под кустистых серых бровей, равнодушно, безо
всякого любопытства, спросил; - Ты к ней по делу? Начальство уездное послало?. Раскрывать
свои карты первому встречному не входило в планы Алъгиса, и он ответил, не задумываясь:
- Жених.
Мужичок. снова покосился на него, словно, проверяя правдивость его слов, и вздохнул:
- Значит, жизнь не кончилась совсем... Другие вот помирать собираются...
Он довез Алъгиса до деревни, постучал кнутовищем; в окно и впервые за всю дорогу
улыбнулся:
- Эй, библиотека, принимай жениха!
Потом Альгин сидел с Ниеле и пил чай в пустом просторном доме, отведенном под
библиотеку, где у одной бревенчатой стены были, сделаны самодельные полки для книг, а все
остальное убранство ничем не отличалось от других деревенских изб. Большая. закопченная
печь, домотканные коврики. на стенах и даже киот с лампадой в, углу, правда, без трепетного
огонька свечи, но железная керосиновая лампа над. столом высвечивала, издали тусклое
распятие с поникшим на кресте худым великомучеником.
Ниеле несказанно обрадовалась гостю. И.громко и заливисто смеялась, когда он.
раcсказал ей, как ловко надул мужичка, представившись ее женихом.
Она уложила его на. свою кровать за. печью отдохнуть с дороги, а сама, накинув платок,
побежала в деревню оповестить молодежь, что сегодня будут танцы. Алъгису нужно было
познакомиться с этими парнями и девчатами, незаметно прощупать, кого уже можно. вызвать в
уезд и там втайне, чтоб никто здесь не знал, принять в комсомол. Ниеле должна была ему
показать с кем стоит об этом пошептаться в углу. Ложась отдыхать, он вынул из-за пазухи
гранату зеленую яйцевидную "лимонку" с рубчатой поверхностью и спрятал за печью.
Револьвер он с собой в дорогу не брал. Ненадежная штка. Да и воспользоваться им при случае
вряд ли хватит времени. А "лимонка" подходила по всем статьям. Ее удобно прятать в одежде,
а при нуждесорвал кольцо и все готово. Живым в руки лесным братьям он не думал даваться.
Взрыв гранаты был лучшим исходом.Мгновенная смерть да еще впридачу napoчку врагов с
собой прихватишь на тот свет. Библиотека наполнялась людьми довольно скоро - Ниеле
имела в деревне авторитет. Пришли и сельские музыканты, ничем не отличимые от других
мужиков. Худой чахоточный старик с немецким аккордеоном "Хоннер", который он, достав из
футляра, поставил на колени и тщательно протер перламутровые бока чистой тряпицей.
Одноногий, одутловатый с лицом пьяницы инвалид, отставив костыль, затренькал ногтями по
струнам банджо и баба в платочке с провалившимся ртом внесла большой барабан.
Музыканты расселись вокруг обеденного стола под лампой. Мебели в комнате больше не
было и потому хватало места для танцев.
Альгис рассматривал набившихся сюда парней и девчат, румяных, пышущих, здоровьем
лесных жителей. И те и другие принарядились в мужские пиджаки, что было в ту пору модно,
перешептывались, кидая смешливые взгляды на Алъгиса и Ниеле, и это окончательно
успокоило его. То, что он ее жених, ни у кого не вызвало сомнения. Музыканты заиграли
польку. Деревенская застенчивость, поначалу сковывавшая гостей, быстро улетучилась, когда
Альгис, взяв Ниеле за руку, вывел ее на середину неровного, со щелями, пола, и они заплясали
так слаженно и ловко, будто проделывали это вместе не первый раз. Вокруг них закружились,
запрыгали другие пары с притопом, лихими подскоками, ревниво поглядывая на Алъгиса и
Ниеле, и ни в чем не собираясь им ycmynamь.
Стало весело и душно. Открыли окна. По скамьям загуляла бутылка самогона, и парни,
отворачиваясь, чтоб Ниеле не заметила, прикладывались к горлышку. Поплыл табачный дым,
растворяя, заволакивая желтый свет керосиновой лампы. Уже девчата повизгивали в углах от
мужских щипков. Альгису подмигивали как своему, и он умудрился несколько раз
приложиться а горлышку бутылки, чем,совсем расположил к себе парней.
Музыканты играли не переставая, останавливаясь лишь за тем, чтобы тоже глотнуть
немного самогона и вытереть рукавом вспотевшие лбы. В тот момент, когда они умолкли, а
вместе с музыкой кончился топот ног, изба наполнялась тонким, совсем
домашним,,попискиванием сверчка, и Алъгису, слегка охмелевшему, становилось хорошо на
душе, и он понимал, что вечер пройдет удачно и в уком он вернется не с пустыми руками.
За гомоном и музыкой никто не заметил, хотя были открыты окна; как на улицу деревни
втянулся длинный обоз и незнакомые люди, небритые и грязные, обступили дом. У многих,
подвешенные ремнями на шее, тускло поблескивали стволы автоматов.
Лесные братья передвигались одними лишь им ведомыми путями, и в этот вечер их путь
пролег здесь. Они бы прошли не останавливаясь, цель их была поважнее, но музыка и голоса
привлекли внимание.
Без стука, ногой толкнув дверь, ввалились трое. На одном был плащ с капюшоном и две
немецкие, с деревянными ручками, гранаты на советском армейском ремне, стянувшем у талии
плащ. Все трое были с автоматами, советских ППД, с круглыми черными патронными дисками.
Гости молча стояли у двери, насупившись и явно наслаждаясь впечатлением, какое
произвело их внезапное появления. Музыка оборвалась, музыканты, раскрыв рты, смотрели на
пришельцев. Танцующие отступили к стенам, напряженно, неестественно замерли, чуя
недоброе. Стало тихо-тихо, и эту зловещую тишину назойливо подчеркивал безмятежный писк
сверчка, да всхрапывание и ржанье лошадей за окном.
- Зачем перестали? - спросил тот, что в плаще, ухмыльнувшись, и под небритой губой
блеснул металлический зуб. - Танцуйте. А мы посмотрим.
Никто не шевельнулся. Альгис бросил взгляд на печь, где он спрятал гранату, но она была
недосягаема, туда не проберешься незамеченным. Он глянул на Ниеле. Она сохраняла внешнее
спокойствие и даже улыбнулась ему слабой вымученной улыбкой, словно стараясь подбодрить.
- Выдадут или не выдадут? - стучало в голове.Все думают, что я жених. Зачем им меня
выдавать. Я как все. Что в этом подозрительного.
Ну, танцуйте же, - с нажимом сказал тот, что в плаще. - Не то мы подумаем, что вы нам
не рады. А вы же литовцы, такие, как мы... Верно? Никто не ответил. Лишь аккордеонист
заискивающе кивнул лысеющей головой.
Продолжайте веселиться. Самое время. Литва кровью истекает. Чужой сапог топчет нашу
душу. Он уже не улыбался и ронял каждое слово, как камень, в густую, затаившую тишину. -
А вы? Сукины дети! Радуетесь, жабы? Хотите быть в стороне? Так пляшите!
Альгис отступив за чью-то спину, украдкой разглядывал лицо говорившего. Это не был
крестьянйн. У него было тонкое нервное лицо, покрытое трехдневной щетиной, под которой
проступала желтоватая, нездоровая от усталости и бессонницы кожа.
- Должно быть, из Каунаса, лихорадочно думал Альгис, пытаясь угадать, может ли знать
этот человек его. - Из недобитых интеллигентов,.-. Он у них главный... И орудует в этих
краях... А я выступал на митингах... Мой портрет был в газете... Не нужно смотреть на него...
Вспомнит, узнает...
- Итак, танцы продолжаются! - властным тоном приказал тот. Оркестр, музыку!
Музыканты, растерянно и глупо ухмыляясь, нестройно заиграли польку. Одна пара
несмело вышла на середину и запрыгала на месте, боясь. приблизиться к тем троим, у двери;
- Стой! - взмахом руки остановил музыку и танцующих человек в плаще, - Не вижу
веселья. - Кривая ухмылка поползла по его синим, с запекшимися в углах белыми пятнами,
губам. Танцуют все! И нагишом! Как мать родила!
Вначале его словам не поверили, приняли за шутку и даже заулыбались в ответ, но он
тронул рукой ствол автомата, а те; что стаяли по бокам от него, направили тусклые стволы над
черными дисками прямо на людей.
- Считаю до трех. Кто не разденется, умрет одетым! Ну, живее! Плясать на кладбище, на
наших костях - не стыдитесь, чего же стесняетесь показать, что штанами прикрыто? Нет у вас
стыда, собачьи дети! Раз!.
Все, кто жались по стенам, вдруг вышли из оцепенения. Парни, не сводя глаз с
направленных на них стволов, зашарили руками по ремням; стали, путаясь, расстегивать
штаны. И девчата, помертвев, тоже стали раздеваться, повернувшись лицом к стене.
Ниеле не отвернулась. Она спокойно сняла кофточку,.аккуратно сложила ее на спинку
стула, затем отстегнув на боку пуговицу, стряхнула с бедер на пол юбку, переступила через нее
и тоже повесила на стул. Села, сняла туфли, чулки с поясом и осталась в белых
полупрозрачных трусиках и лифчике.
- Два! Снимать до конца! Ниеле, закинув красивые полные руки за спину, отстегнула
лифчик; и он сполз ей на колени, открыв две белых упругих груди с синими жилками вен,
проступивших сквозь нежную кожу, и темными кружками торчащих сосков.
Альгис разделся машинально, даже не успев. подумать о том, что он делает. И лишь
оставшись нагишом, почувствовал холод, идущий из окна и обхватил плечи руками; как бы
силясь согреться.
- Большая комната напоминала предбанник с белыми пятнами голых тел и кучками
одежды, брошенной на пол.
- Танцы продолжаются! Оркестр, прошу! Оркестр заиграл ту же польку. Заныл, как
нищий, аккордеон, забухал в самое сердце барабан. Как неживые, задвигались несколько голът
фигур.
- Идемте танцевать, - услышал Альгис у самого уха голос Ниеле. Она стояла. перед
ним с отсутствующим взглядом, будто не видела его, сама положила ему холодную руку на
голое плечо, и он кожей почувствовал прикосновение к своей груди ее колких сосков, а затем
- мягкую упругость полушарий.
Как во сне запрыгали они босыми ногами, чуя ступнями неровный щелястый пол и
уставившись один на одного поверх глаз, на лоб, на волосы.
- Танцуйте, - шептали ее губы, бессмысленно повторяя, - танцуйте, танцуйте,
танцуйте...
Чахоточный аккордеонист, уже освоившись, стара тельно растягивал меха, качал в такт
лысеющей головой и, глядя во все глаза на мелькавших перед ним голых людей.
- Стой! - закричал человек в плаще. - Музыкантам тоже раздеться!
Из всего, что было дальше, Алъгису назойливо врезалось в память одно - одноногий
инвалид с рыхлым, в складках животом, игравший на банджо. Инструмент покоился на голом
обрубке ноги, напоминавшем протухший окорок, с рубцами швов, синих и розовых, на тупом
бугристом конце. И этот обрубок подрагивал в такт польке, вызвая у Алъгиса тошноту.
Они танцевали так долго, без перерыва, пока не сбились с ног,.покрылись испариной, но
не гревшей, а сжимавшей кожу липким холодом.
Потом их погнали на улицу, в сырую темень, и они шлепали босыми ногами по
раскисшей, колючей от холода грязи. Бежали подгоняемые гогочущими конвоирами, смутно
белея во тьме телами, мимо наглухо закрытых домов с неживыми, без единого огонька, окнами.
Так они протрусили мимо всего обоза, растянувшегося по улице на километр, и с каждой телеги
им неслись вслед улюлюканье, хохот, жгучие бесстыдные слова. Бежали молча, только
слышалось шлепанье ног в лужах, тяжелое прерывистое дыхание и изредка безнадежный
девичий стон - мамочка, мама.
За деревней был мокрый луг, упиравшийся в темную стену леса, шумевшего глухо, как на
кладбище. Их поставили неровной шеренгой спинами к конвою, лицом к лесу. И снова Ниеле
была рядом с Альгисом, вцепившись холодными пальцами в его руку, но не смея взглянуть на
него. Он тоже не смотрел. Да не думал ни о чем - в голове было пусто и гулко, будто остался
один череп, без всего внутри, и там, в пустоте был один лишь холод.
За их спинами слышалось щелканье затворов, глухой, обрывками, разговор конвоиров.
Потом знакомый голос того, что в плаще, ударил в затылки:
- Слушайте меня, жабы. Вас всех, как собак, прикончить надо. Но вы - литовцы, жабы,
а нас и так мало, русские скоро всех перебьют. Поэтому кровь литовскую мы проливать не
будем. Но проучим так, чтоб десятому заказали. По моей команде открываем огонь. Кто
добежит до леса, пусть свечку в костеле поставит, а кто не успеет, сам виноват.
- Предатели, суки, подонки! Бегом! Марш! Шеренгу, как ветром, сдуло, понесло к лесу
неровной, зигзагами, линией белых пятен. Вслед разорвались, рассыпались дробью автоматные
очереди. Альгис прыгал по кочкам, скользил, не выпуская руки Ниеле,.а она, задыхаясь, не
поспевала за ним. Пули с ноющим свистом рвали темень у самой головы, и он дергал головой,
не понимая, что этим спастись нельзя.
Ниеле рванула его руку, и он обернулся на ходу, увидел ее широко распахнутые глаза,
захлебывающийся в крике открытый рот и темную струйку, ползущую со щеки на шею и
дальше на грудь. Но она не падала и все еще бежала, все тяжелей и медленней, до боли
оттягивая его руку.
Не помня, что делает, Альгис остановился, обхваmuл ее руками за спину оторвал от
земли, поднял перед собой и понес, как во сне, оступаясь, слыша чавканье воды и замирающие
последние выстрелы.
Он нес ее и тогда, когда мимо мелькали шершавые стволы сосен, а прелая хвоя гибко
пружинила под босыми бесчувственными ногами. Видел мелькнувшую среди деревьев голую
фигуру, хотел позвать на помощь, но она исчезла, и только верхушки сосен гудели над головой,
нагоняя сонливость и беспамятство.
Под утро Альгис набрел на одинокий хутор, напугав до смерти хозяина, когда тот увидел
двух голых посиневших людей, перемазанных кровью.
Рана у Ниеле оказалась неопасной. Пуля касательно порвала кожу на щеке у подбородка,
и в уездной больнице она пробыла недолго, выйдя оттуда с извилистым шрамом, который с
годами стал почти незаметным и только в минуты волнения вновь возникал, краснея неровной
полоской.
Пока она лежала в больнице, Альгис навещал ее, и она каждый раз просила его ничего не
говорить родителям, не пугать их. Потом, когда выздоровеет, сама расскажет. И Альгис
соглашался, отводя глаза, и мучительно искал слов, как обьяснить ей, что произошло в ее доме.
В эти дни из уездного центра отправили в Сибирь очередную партию неугодных, и
родители Ниеле попали в их число. Альгиса не было, когда составляли списки, и остановить
выселение этой семьи он не успел. Узнал лишь несколько дней спустя, когда решил навестить
их, подготовить к неприятному известию о случившемся с дочерью и наткнулся на
заколоченные окна и опечатанную знакомым оттиском на сургуче дверь.
Через уездное начальство он сделал попытку исправить ошибку - депортацию семьи
активной комсомолки, пролившей кровь за советскую власть, - телеграммой нагнать эшелон,
извлечь из него и вернуть домой семью Ниеле Кудиркайте. Но то ли телеграммы не дошли, то
ли в общем хаосе бесчисленных маршрутов с вывозимыми в Сибирь литовцами, латышами,
эстонцами, не смогли разыскать тот эшелон, но только его хлопоты ни к чему не привели. И
начальство отмахнулось от него, даже заподозрив в беспринципности и стремлении поставить
личное выше общественного, что по тем временам считалось опасным грехом для коммуниста.
Ниеле осталась совсем одна. Кроме Альгиса, никого не было из близких людей. И он,
проникшись состраданием к ней и понимая свою ответственность за судьбу этой девушки, уже
связанной с ним никому невидимыми, но нерасторжимыми нитями привел ее из больницы к
себе, и она тихо, замкнуто, днями не разговаривая с ним, прожила там неделю и ничего не
сказала в ответ, когда он предложил ей оформить законный брак. Так они стали мужем и
женой, и Альгис потом никогда не жалел, что так случайно и долго не раздумывая, сделал свой
выбор. Уже известным поэтом, живя в столице в почете и достатке, он не без гордости видел,
насколько она лучше всех жен его новых друзей, как понимает его, зная все слабости и
недостатки, разумно и деликатно прикрывает их от чужого глаза, оставаясь требовательной и
неуступчивой наедине. Своим успехом и положением Альгис во многом был обязан ей, ее
безошибочному вкусу и той атмосфере, которую создала она в доме.
Она не могла винить Альгиса в тяжкой судьбе своей семьи. Ведь вслед за мужем она тоже
приняла этот строй и служила ему, сначала против своей воли, а потом смирившись, как и вся
Литва. Они оба годами хлопотали, используя высокие связи и знакомства, пытаясь разыскать в
необъятной Сибири затерявшиеся следы, даже ездили туда, и все, что увидели, надолго
отравило им жизнь. И отец, и мать, и две сестрички, младшие ее, затерялись, исчезли в таежных
дебрях, среди проволоки бесчисленных концлагерей, в серых избах и землянках спецпоселений,
покрывших, словно оспа, дикую и чужую красоту берегов Енисея. Альгис, правда, потом издал
цикл стихов под названием "Песни Енисея", но были они посвящены описаниям природы,
поразившей его, и гидроэлектростанциям, возникшим на берегах реки по воле партии
коммунистов. Эти стихи Ниеле не любила и на книжной полке дома их не держала. После
смерти Сталина, когда стали возвращать из ссылки уцелевших мученников, внезапно обьявился
отец Ниеле. Без детей и жены. Их могилы остались в Сибири.
Альгис и Ниеле приютили его у себя, окружили лаской и заботой, каких старик, больной и
полубезумный, не чаял увидеть на склоне жизни, лечили у лучших докторов, возили на
курорты, но он протянул полгода и скончался, так и не рассказав даже дочери, что пережил там,
за Полярным кругом, потому что боялся всех, не доверял никому и ей не отважился открыть
душу.
Похоронили его, исполнив последнюю волю, в уездном центре, где прошла вся жизнь
семьи. Дочь и зять поставили на могиле дорогое надгробие из темно-красного гранита, и
местное кладбище до сих пор кичится этим памятником, которое, по мнению ценителей,
является подлинным произведением искусства.
Каждый год Ниеле с детьми навещает могилу, и власти городка принимают ее с почетом,
как жену знаменитого поэта, и по указанию этих властей к ее приезду памятник украшают
венками и букетами цветов за казенный счет.
Уже, когда поезд тронулся, ввалились со свертками и бутылкой коньяка Дауса и
Гайдялис, застывшие на морозе, с инеем на бровях и ресницах и стали топать сапогами,
согреваясь в вагонном тепле. В купе стало шумно. Сигита снова отвернулась к стене.
- Эй, дама, - хмельно позвал ее Дауса, явно успевший хлебнуть спиртного на
вокзале. - Составь нам компанию поужинать. Не побрезгуй.
- Я не хочу есть, - огрызнулась, не повернув головы Сигита.
- Грубишь старшим. Нехорошо, - заметил Гайдялис.
- Оставьте ее в покое, - вмешался Альгис. Сигита, я прошу тебя. Садись с нами
поужинать. Вот что, товарищи, мужчины, выйдем из купе, не будем ей мешать. Пусть она все
расставит, приготовит. Наведет уют женской рукой. Согласна, Сигита.
Она повернула лицо к нам и улыбнулась.
- Вот что значит писатель, - воскликнул Дауса. - Имеет подход к женщинам... А мы
темные да серые...
- Пошли, - стал подталкивать их к выходу Альгис.
Ему не терпелось очутиться с ними без Сигиты и поговорить всерьез о ее судьбе. Они,
хоть и милиционеры, но все же люди. Особенно этот Гайдялис внушает доверие. Они должны
знать, как можно помочь ей, вернее, - как спасти ее от гибели. А уж узнав, как это сделать,
Альгис остальное возьмет на себя.
Они уже вышли из купе и прикрыли за собой дверь, как оттуда послышался голосок
Сигиты.
- А ножик? Что, я пальцем буду колбасу нарезать?
- Ишь чего захотела! Ножик? - хмыкнул Дауса.А пистолет не нужен?
- Дайте ей нож, - сказал Альгис.
- Нельзя. Опасно, - покачал головой Гайдялис. За ней нужен глаз да глаз.
- Дайте ей, - повторил Альгис. - Я ручаюсь. Беру всю ответственность на себя.
- Если что, отвечать нам, - угрюмо сказал Дауса, но ножик достал из кармана,
расправил лезвие и протянул Сигите в купе, потом иронически покосился на Альгиса.
Гуманизм... пустые штучки...
Альгис не стал с ним спорить, отвел обоих подальше от дверей купе в тамбур и там,
оставшись наедине, рассказал им все, что узнал от Сигиты в их отсутствие. К его удивлению,
это произвело впечатление не только на Гайдялиса, но и на Даусу.
Что делать? Как ее спасти? - взволнованно спрашивал Альгис. - Дайте совет.
- А какой совет? - задумчиво протянул Дауса с серьезным озабоченным выражением на
своем длинном лице. - Взять на поруки. Хоть это вышло из моды. Но для вас, такого
известного человека, сделают исключение.
- Вы знаете кого-нибудь из начальства в Каунасе? - спросил Гайдялис. - В горкоме
партии... или в прокуратуре?
- Первый секретарь горкома - мой лучший друг.воскликнул Альгис.
- Тогда дело в шляпе, - хлопнул его по плечу Дауса. - Считайте, девка у вас.. Одно
ваше сло.во - и пустят ее, куда глаза глядят. Единственное, что надо сообразить, - как ее
хозяевам вбить в башку, чтоб не подавали в суд за пятьсот рублей.
- Я им верну эти деньги! - закричал Альгис. У меня есть с собой! Аккредитив. Завтра в
Каунасе получу и занесу им домой!
- Только расписку не забудьте взять с них, - деловито посоветовал Дауса.
Товарищи, вы себе не представляете, какое мы доброе дело сделаем с вами завтра! -
обнял их обоих за плечи Альгис и по их лицам видел, что они, как и он, взволнованы и
растроганы. Только чур! - ей пока ни слова. Пойдемте в купе и выпьем.
Это стоящее дело! - оживился Гайдялис. Совсем не грех, - поддержал Дауса. Как
сказала бы моя мамаша, богоугодное дело не грех исмочить.
Они выпили все вчетвером. Даже Сигита. Правда, не до конца и закашлявшись. И оба
милиционера хохотали и стучали ей по спине кулаками.
- Эх, Сигита, будь я помоложе на двадцать лет! шумел пьяный Дауса, любуясь ею. Вот
пойдешь ты учиться на шофера, потом поедешь на машине по городу и сделаешь нарушение,
тяжко мне будет, а придется тебя оштрафовать. Потому что служба прежде всего!
- Так вы из милиции? - сузила глаза до щелок Сигита.
- Что ты, что ты, спохватившись, замахал руками Дауса, а Гайдялис быстро вставил с
хитрой ухмылочкой:
- Разве, детка, таких дураков в милицию берут?
- А почему на вас штаны с кантом, как у милиционеров?
- С кантом? С каким кантом? - стал дурачиться Дауса. Ах, это? Твоя правда, красавица.
Милицейские это штаны. Видала, какие толстые, теплые? Мы же за тобой в Россию поехали.
Тут какие морозы... Вот начальство и выдало нам эти штаны. Чтоб не замерзнуть. А то как же
мы тебя домой привезем? Ясно?
Сигиту эти доводы убедили, и она успокоилась. Потом они сидели напротив Альгиса все
трое: Дауса, Сигита и Гайдялис. Сигита - между ними. И вместе пели. Старую деревенскую
песню. Она - высоким голоском, а они оба низко гудели:
- Куда бежишь тропинка милая? Куда ведешь? Куда зовешь?
- Кого ждала, кого любила я. Уж не воротишь, не вернешь.
Сигита доверчиво положила им обоим руки на плечи, а глаза ее были прикованы к лицу
Альгиса. И она пела для него одного. А оба милиционера, раскисшие от коньяка и тепла,
гудели, обрамляя ее голосок, и по лицам было видно, как хорошо и приятно им. Посмотреть со
стороны, никогда не скажешь, что сидят два конвоира и арестантка... Просто трое деревенских
литовцев распелись от души, позабыв все на свете, словно они не в поезде, стучащем по
рельсам морозной России, а у себя на селе, за околицей теплым летним вечерком.
- Один народ, - растроганно думал Альгис.Маленький, битый всеми, кому не лень. А
все же живой и н
...Закладка в соц.сетях
