Жанр: Драма
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский 1-2
...го прозвища,
кроме "Преданный", которое он получил в награду за верность своему другу.
Великий певец ее красоты, славный Ариосто, не дерзнув или не пожелав воспеть то,
что с этою госпожою случилось после ее постыдного падения, - а случилось с нею,
должно думать, нечно в высшей степени неблагопристойное, - при расставании с нею
сказал следующее:
И как достался ей катайский трон,
Пускай поет певец иных времен.
И разумеется, что это было как бы пророчеством: ведь недаром поэтов называют
также votes, что значит прорицатели. Сбылось же оно в полной мере, о чем
свидетельствует то обстоятельство, что впоследствии один славный андалусский
поэт {8} оплакал и воспел ее слезы, а другой славный и несравненный кастильский
поэт {9} воспел ее красоту.
- Скажите, сеньор Дон Кихот, - спросил тут цирюльник, - неужели среди стольких
поэтов, восхвалявших эту самую госпожу Анджелику, не нашлось такого, кто бы
написал на нее сатиру?
- Я совершенно уверен, - отвечал Дон Кихот, - что если бы Сакрипант {10} или
Роланд были поэтами, то они бы эту девицу по головке не погладили, ибо поэтам,
которыми пренебрегли и которых отвергли их дамы, как воображаемые, так равно и
не воображаемые, словом, те, кого они избрали владычицами мечтаний своих,
свойственно и присуще мстить за себя сатирами и пасквилями, - месть, разумеется,
недостойная сердец благородных, но пока что до меня не дошло ни одного
стихотворения, позорящего госпожу Анджелику, а между тем она взбудоражила весь
мир.
- Чудеса! - воскликнул священник.
Но тут во дворе раздались громкие крики ключницы и племянницы, которые еще
раньше вышли из комнаты, и все выбежали на шум.
1 Ликург - полулегендарный спартанский законодательный мудрец, создатель
спартанского государственного строя.
2 Солон - один из крупнейших политических деятелей Древней Греции (638-559 до
н.э.), имя которого стало нарицательным для обозначения справедливого и
неподкупного законодателя.
3 ...султан турецкий с огромным флотом вышел в море... - Побережье Испании в то
время находилось под угрозой нападения со стороны турецких корсаров, в
особенности испанские владения в Средиземноморском бассейне: Неаполь, Сицилия и
Мальта.
4 ...ни королю, ни ладье... - термины шахматной игры. Фраза из не дошедшего до
нас народного романса, означающая, что в разговоре не упоминают личностей и
избегают упоминать даже о таких значительных фигурах, какими являются в
шахматной игре король и ладья.
5 Осуна - в этом городе находился университет второстепенного значения, а в
Саламанке - самый крупный испанский университет.
6 ...распоряжение исходило от архиепископа... - В то время в Испании больницы,
сиротские дома, дома призрения и прочие находились в ведении церкви.
7 Родомонт - один из персонажей поэмы Ариосто "Неистовый Роланд", лихой вояка.
8 ...славный андалусский поэт... - Имеется в виду испанский поэт Луис Бараона
де Сото (1548-1595), написавший поэму "Слезы Анджелики" (1586) в виде
продолжения поэмы Ариосто "Неистовый Роланд".
9 ...несравненный кастильский поэт... - Подразумевается Лопе де Вега,
написавший поэму "Красота Анджелики" (1602), в которой он развил сюжет поэмы
Ариосто.
10 Сакрипант - персонаж рыцарских поэм, один из отвергнутых поклонников
Анджелики.
ГЛАВА II,
повествующая о достопримечательном пререкании Санчо Пансы с племянницею и
ключницею Дон-Кихотовыми, равно как и о других забавных вещах
В истории сказано, что Дон Кихот, священник и цирюльник услыхали голоса
ключницы и племянницы, кричавших на Санчо Пансу; Санчо добивался, чтобы его
пустили к Дон Кихоту, а они ему преграждали вход.
- Что этому бродяге здесь нужно? Проваливай-ка, братец, подобру-поздорову: ведь
это ты, а не кто другой, совращаешь и сманиваешь моего господина и таскаешь его
по всяким дебрям.
Санчо же на это ответил так:
- Чертова ключница! Сманивали, совращали и таскали по всяким дебрям меня, а не
вашего господина: это он потащил меня мыкаться по белу свету, - так что вы обе
попали пальцем в небо, - это он хитростью выманил меня из дому, пообещав остров,
которого я до сих пор дожидаюсь.
- Чтоб тебе провалиться с мерзостным твоим островом, проклятый Санчо! -
вмешалась племянница - и что это еще за острова? Что, ты их есть будешь,
лакомка, обжора ты этакий?
- Да не есть, а ведать ими и править, - возразил Санчо, - и еще получше, нежели
десять городских советов и десять столичных алькальдов {1}.
- А все-таки ты, вместилище пороков и гнездилище лукавства, сюда не войдешь, -
объявила ключница. - Иди управляй своим домом, паши свой клочок земли и забудь
про все острова и чертострова на свете.
Священника и цирюльника немало потешило это словопрение, однако ж Дон Кихот,
боясь, как бы Санчо не наболтал и не намолол всякой зловредной ерунды и не
коснулся чего-нибудь такого, что могло бы бросить тень на его, Дон Кихота,
доброе имя, позвал его и велел женщинам замолчать и впустить посетителя. Санчо
вошел, а священник и цирюльник попрощались с Дон Кихотом, на выздоровление коего
они теперь утратили всякую надежду: так упорствовал он в странных своих
суждениях о злосчастном этом странствующем рыцарстве и так простодушно был
погружен в свои о нем размышления, а потому священник сказал цирюльнику:
- Вот увидите, любезный друг, в один прекрасный день приятель наш снова даст
тягу.
- Не сомневаюсь, - отозвался цирюльник, - однако ж меня не столько удивляет
помешательство рыцаря, сколько простодушие оруженосца: он так уверовал в свой
остров, что никакие разочарования, думается мне, не выбьют у него этого из
головы.
- Да поможет им бог, - сказал священник, - а мы будем на страже: посмотрим, к
чему приведет вся эта цепь сумасбродств как рыцаря, так и оруженосца, - право,
их обоих словно отлили в одной и той же форме, и безумства господина без
глупостей слуги не стоили бы ломаного гроша.
- Ваша правда, - заметил цирюльник, - любопытно было бы знать, о чем они сейчас
толкуют.
- Я уверен, - сказал священник, - что племянница или же ключница нам потом
расскажут: ведь у них такой обычай - все подслушивать.
Между тем Дон Кихот заперся с Санчо у себя в комнате и, оставшись с ним вдвоем,
заговорил:
- Меня весьма огорчает, Санчо, что ты утверждал и утверждаешь, будто я заставил
тебя покинуть насиженное местечко, но ведь ты же знаешь, что и я не оставался на
месте: отправились мы вдвоем, вдвоем поехали, вдвоем и странствовали, и та же
участь и та же судьба постигли нас обоих: если тебя один раз подбрасывали на
одеяле, то меня сто раз колотили, вот и все мое перед тобой преимущество.
- Да ведь это в порядке вещей, - возразил Санчо, - сами же вы, ваша милость,
говорите, что злоключения - это скорей по части странствующих рыцарей, нежели
оруженосцев.
- Ты ошибаешься, - заметил Дон Кихот, - не зря говорится, что когда caput
dolet... и так далее.
- Я разумею только мой родной язык, - объявил Санчо.
- Я хочу сказать, - пояснил Дон Кихот, - что когда болит голова, то болит и все
тело, а как я есмь твой господин и сеньор, то я - голова, ты же - часть моего
тела, коль скоро ты мой слуга, потому-то, если беда стряслась со мною, то она
отзывается на тебе, а на мне твоя.
- Так-то оно так, - сказал Санчо, - однако ж когда меня, часть вашего тела,
подбрасывали на одеяле, то голова моя пребывала за забором, смотрела, как я
взлетаю на воздух, и не чувствовала при этом ни малейшей боли, а если тело
обязано болеть вместе с головою, то и голова обязана болеть вместе с телом.
- Ты хочешь сказать, Санчо, что мне не было больно, когда тебя подбрасывали на
одеяле? - спросил Дон Кихот. - Так вот, если ты это хочешь сказать, то не говори
так и не думай, ибо душа моя болела тогда сильнее, нежели твое тело. Однако ж
оставим до времени этот разговор, потом мы все это еще обсудим и взвесим. А
теперь скажи, друг Санчо, что говорят обо мне в нашем селе? Какого мнения обо
мне простонародье, идальго и кавальеро? Что говорят о моей храбрости, о моих
подвигах и о моей учтивости? Какие ходят слухи о моем начинании - возродить и
вновь учредить во всем мире давно забытый рыцарский орден? Словом, я желаю,
чтобы ты поведал мне, Санчо, все, что на сей предмет дошло до твоего слуха. И ты
должен мне это поведать без утайки и без прикрас, ибо верным вассалам надлежит
говорить сеньорам своим всю, как есть, правду, не приукрашивая ее ласкательством
и не смягчая ее из ложной почтительности. И тебе надобно знать, Санчо, что когда
бы до слуха государей доходила голая правда, не облаченная в одежды лести, то
настали бы другие времена, и протекшие века по сравнению с нашим стали бы
казаться железными, тогда как наш, должно думать, показался бы золотым. Пусть же
эти мои слова будут тебе назиданием, Санчо, дабы ты добросовестно и толково
доложил мне всю правду о том, что меня, как тебе известно, занимает.
- Я это сделаю весьма охотно, государь мой, - сказал Санчо, - с условием,
однако ж, что ваша милость на мои слова не разгневается, коли желает, чтобы я
выставил всю правду нагишом, не облекая ее ни во что, кроме того одеяния, в коем
она дошла до меня.
- И не подумаю даже гневаться, - сказал Дон Кихот. - Можешь, Санчо, говорить
свободно и без околичностей.
- Ну так, во-первых, я вам скажу, - начал Санчо, - что народ почитает вашу
милость за самого настоящего сумасшедшего, а я, мол, тоже с придурью. Идальго
говорят, что звания идальго вашей милости показалось мало и вы приставили к
своему имени дон и, хотя у вас всего две-три виноградные лозы, землицы - волу
развернуться негде, а прикрыт только зад да перед, произвели себя в кавальеро.
Кавальеро говорят, что они не любят, когда с ними тягаются идальго, особливо
такие, которым пристало разве что в конюхах ходить и которые обувь чистят сажей,
а черные чулки штопают зеленым шелком.
- Это ко мне не относится, - сказал Дон Кихот, - одет я всегда прилично,
чиненого не ношу. Рваное - это другое дело, да и то это больше от доспехов,
нежели от времени.
- Касательно же храбрости, учтивости, подвигов и начинания вашей милости, -
продолжал Санчо, - то на сей предмет существуют разные мнения. Одни говорят:
"Сумасшедший, но забавный", другие: "Смельчак, но неудачник", третьи: "Учтивый,
но блажной", и уж как примутся пересуживать, так и вашей милости и мне все
косточки перемоют.
- Прими вот что в соображение, Санчо, - заговорил Дон Кихот, - стоит только
добродетели достигнуть степеней высоких, как ее уже начинают преследовать. Никто
или почти никто из славных мужей прошлого не избежал низкой клеветы. Юлия
Цезаря, неустрашимейшего, предусмотрительнейшего и отважнейшего полководца,
упрекали в тщеславии и в некоторой нечистоплотности, - как в смысле одежды, так
и в смысле нравов. Об Александре {2}, подвигами своими стяжавшем себе название
"великого", говорят, будто бы он запивал. Про Геркулеса, несшего столь великие
труды, рассказывают, будто бы он был неженкою и распутником. Про дона Галаора,
брата Амадиса Галльского, ходят слухи, будто бы он чересчур был сварлив, а что
его брат - будто бы плакса. А потому, Санчо, среди стольких сплетен о людях
выдающихся сплетни обо мне пройдут незаметно, если только ты чего-нибудь не
утаил.
- В том-то вся и загвоздка, не видать отцу моему царствия небесного! -
воскликнул Санчо.
- Значит, это еще не все? - спросил Дон Кихот.
- Ягодки еще впереди, - отвечал Санчо, - а пока что это были всего только
цветочки. Коли милости вашей угодно знать клеветы, про вас распространяемые, то
я мигом приведу одного человека, и он вам их выложит все до единой, вот чего не
упустит: ведь вчера вечером приехал сын Бартоломе Карраско, тот что учился в
Саламанке и стал бакалавром, и я пошел поздравить его с приездом, а он мне
сказал, будто вышла в свет история вашей милости под названием Хитроумный
идальго Дон Кихот Ламанчский, и еще он сказал, будто меня там вывели под моим
собственным именем - Санчо Пансы, и сеньору Дульсинею Тобосскую тоже, и будто
там есть все, что происходило между нами двумя, так что я от ужаса начал
креститься - откуда, думаю, все это сделалось известно сочинителю?
- Уверяю тебя, Санчо, - сказал Дон Кихот, - что наш летописец - это, уж верно,
какой-нибудь мудрый кудесник: от таких, о чем бы они ни пожелали писать, ничто
не укроется.
- Какой там мудрый, да еще и кудесник, - воскликнул Санчо, - когда, по словам
бакалавра Самсона Карраско (так зовут того, о ком я говорю), автор этой книги
прозывается Сид Ахмет Бен-нахали!
- Это мавританское имя, - сказал Дон Кихот.
- Вернее всего, - подхватил Санчо, - мне от многих приходилось слышать, что
мавры преизрядные нахалы.
- По-видимому, Санчо, - заметил Дон Кихот, - ты перепутал прозвание этого Сида,
что, кстати сказать, по-арабски означает "господин".
- Очень может быть, - сказал Санчо. - Так вот, коли вашей милости желательно,
чтобы я привел сюда бакалавра, то я за ним живо слетаю.
- Я буду тебе очень признателен, друг мой, - сказал Дон Кихот. - Ты мне загадал
загадку, - я не стану ни пить, ни есть, покуда всего не разведаю.
- Ну так я за ним схожу, - повторил Санчо. И, оставив своего господина, он
пошел к бакалавру и малое время спустя вместе с ним возвратился, и тут между
ними тремя презабавное началось собеседование.
1 Столичные алькальды. - Столичными алькальдами в эпоху Сервантеса назывались
представители центральной власти в городах, назначавшиеся центральным
правительством.
2 Александр. - Имеется в виду Александр Македонский.
Об уморительном разговоре, происходившем между Дон Кихотом,
Санчо Пансою и бакалавром Самсоном Карраско
Дон Кихот в ожидании бакалавра Карраско, от которого он надеялся услышать, что
именно о нем говорится в книге, о коей ему толковал Санчо, погрузился в глубокую
задумчивость; он никак не мог поверить, что такая книга существует в
действительности: ведь на острие его меча еще не успела высохнуть кровь убитых
им врагов, а тут говорят, будто история высоких его рыцарских подвигов уже вышла
в свет. Со всем тем он решил, что какой-нибудь мудрец, не то друг, не то недруг,
силою своего волшебства ее напечатал, - коли друг, то дабы возвеличить и
вознести его подвиги над самыми славными деяниями странствующих рыцарей, а коли
недруг, то дабы умалить их и поставить ниже самых гнусных поступков гнуснейшего
из оруженосцев, какой когда-либо был описан в книге; впрочем, возражал он себе,
дела оруженосцев никто никогда не описывал, если же такая книга подлинно
существует, то, коль скоро это книга о странствующем рыцаре, она по
необходимости долженствует быть красноречивою, возвышенною, изрядною,
великолепною и правдивою. Соображения эти несколько его успокоили, однако он
снова забеспокоился, когда вспомнил, что автор книги - мавр, о чем
свидетельствовало слово Сид, от мавров же ожидать правды не следует, ибо все они
обманщики, врали и выдумщики. Он со страхом думал: а вдруг мавр описывает
сердечные его обстоятельства без надлежащей благопристойности и тем самым
порочит и пятнает честь сеньоры Дульсинеи Тобосской? Ему же хотелось, чтобы в
книге было засвидетельствовано, как он был верен ей и как высоко всегда ее
ставил, как отвергал королев, императриц и всякого звания дев и умерял
естественные движения сердца; и он все еще думал, гадал, судил и рядил, когда
вошли Санчо и Карраско, и Дон Кихот встретил бакалавра с отменною учтивостью.
Бакалавр хотя и звался Самсоном {1}, однако ж росту был небольшого, зато был
пребольшущий хитрец; цвет лица у него был безжизненный, зато умом он отличался
весьма живым; сей двадцатичетырехлетний молодой человек был круглолиц, курнос,
большерот, что выдавало насмешливый нрав и склонность к забавам и шуткам,
каковые свойства он и выказал, едва увидевши Дон Кихота, ибо тот же час
опустился перед ним на колени и сказал:
- Ваше величие, сеньор Дон Кихот Ламанчский! Пожалуйте мне ваши руки, ибо,
клянусь одеянием апостола Петра {2}, которое на мне (хотя я достигнул только
первых четырех степеней), что ваша милость - один из наиславнейших странствующих
рыцарей, какие когда-либо появлялись или еще появятся на земной поверхности. Да
будет благословен Сид Ахмет Бен-инхали за то, что он написал историю великих
ваших деяний, и да преблагословен будет тот любознательный человек, который взял
на себя труд перевести ее с арабского на наш обиходный кастильский язык для
всеобщего увеселения.
Дон Кихот попросил его встать и сказал:
- Итак, моя история, и правда, написана, и составил ее некий мудрый мавр?
- Сущая правда, сеньор, - отвечал Самсон, - и я даже ручаюсь, что в настоящее
время она отпечатана в количестве более двенадцати тысяч книг. Коли не верите,
запросите Португалию, Барселону и Валенсию, где она печаталась, и еще ходят
слухи, будто бы ее сейчас печатают в Антверпене, - мне сдается, что скоро не
останется такого народа, который не прочел бы ее на своем родном языке.
- Ничто не может доставить человеку добродетельному и выдающемуся такого
полного удовлетворения, - сказал на это Дон Кихот, - как сознание, что благодаря
печатному слову добрая о нем молва еще при его жизни звучит на языках разных
народов. Я говорю: добрая молва, ибо если наоборот, то с этим никакая смерть не
сравнится.
- Что касается доброй славы и доброго имени, - подхватил бакалавр, - то ваша
милость превосходит всех странствующих рыцарей, ибо мавр на своем языке, а
христианин на своем постарались в самых картинных выражениях описать
молодцеватость вашей милости, великое мужество ваше в минуту опасности,
стойкость в бедствиях, терпение в пору невзгод, а также при ранениях, и,
наконец, чистоту и сдержанность платонического увлечения вашей милости сеньорою
доньей Дульсинеей Тобосской.
- Я никогда не слыхал, чтобы сеньору Дульсинею звали донья, - вмешался тут
Санчо, - ее зовут просто сеньора Дульсинея Тобосская, так что в этом сочинитель
ошибается.
- Твое возражение несущественно, - заметил Карраско.
- Разумеется, что нет, - отозвался Дон Кихот, - однако ж скажите мне, сеньор
бакалавр: какие из подвигов моих наипаче восславляются в этой истории?
- На сей предмет, - отвечал бакалавр, - существуют разные мнения, ибо разные у
людей вкусы: одни питают пристрастие к приключению с ветряными мельницами,
которые ваша милость приняла за Бриареев и великанов, другие - к приключению с
сукновальнями, кто - к описанию двух ратей, которые потом оказались стадами
баранов, иной восторгается приключением с мертвым телом, которое везли хоронить
в Сеговию, один говорит, что лучше нет приключения с освобождением каторжников,
другой - что надо всем возвышаются приключения с двумя великанами-бенедиктинцами
и схватка с доблестным бискайцем.
- А скажите, сеньор бакалавр, - снова вмешался Санчо, - вошло в книгу
приключение с янгуасцами, когда добрый наш Росинант отправился искать на дне
морском груш?
- Мудрец ничего не оставил на дне чернильницы, - отвечал Самсон, - он всего
коснулся и обо всем рассказал, даже о том, как добрый Санчо кувыркался на
одеяле.
- Ни на каком одеяле я не кувыркался, - возразил Санчо, - в воздухе, правда,
кувыркался, и даже слишком, я бы сказал, долго.
- По моему разумению, - заговорил Дон Кихот, - во всякой светской истории
долженствуют быть свои коловратности, особливо в такой, в которой речь идет о
рыцарских подвигах, - не может же она описывать одни только удачи.
- Как бы то ни было, - сказал бакалавр, - некоторые читатели говорят, что им
больше понравилось бы, когда бы авторы сократили бесконечное количество ударов,
которые во время разных стычек сыпались на сеньора Дон Кихота.
- История должна быть правдивой, - заметил Санчо.
- И все же они могли бы умолчать об этом из чувства справедливости, - возразил
Дон Кихот, - не к чему описывать происшествия, которые хотя и не нарушают и не
искажают правды исторической, однако ж могут унизить героя. Сказать по совести,
Эней не был столь благочестивым, как его изобразил Вергилий, а Одиссей столь
хитроумным, как его представил Гомер.
- Так, - согласился Самсон, - но одно дело - поэт, а другое - историк: поэт,
повествуя о событиях или же воспевая их, волен изображать их не такими, каковы
они были в действительности, а такими, какими они долженствовали быть, историку
же надлежит описывать их не такими, какими они долженствовали быть, но такими,
каковы они были в действительности, ничего при этом не опуская и не присочиняя.
- Коли уж сеньор мавр выложил всю правду, - заметил Санчо, - стало быть, среди
ударов, которые получал мой господин, наверняка значатся и те, что получал я,
потому не было еще такого случая, чтобы, снимая мерку со спины моего господина,
не сняли заодно и со всего моего тела. Впрочем, тут нет ничего удивительного:
мой господин сам же говорит, что головная боль отдается во всех членах.
- Ну и плут же вы, Санчо, - молвил Дон Кихот. - На что, на что, а на то, что
вам выгодно, у вас, право, недурная память.
- Да если б я и хотел позабыть про дубинки, которые по мне прошлись, - возразил
Санчо, - так все равно не мог бы из-за синяков: ведь до ребер-то у меня до сих
пор не дотронешься.
- Помолчи, Санчо, - сказал Дон Кихот, - не прерывай сеньора бакалавра, я же, со
своей стороны, прошу его продолжать и рассказать все, что в упомянутой истории
обо мне говорится.
- И обо мне, - ввернул Санчо, - ведь, говорят, я один из ее главных пресонажей.
- Персонажей, а не пресонажей, друг Санчо, - поправил Самсон.
- Еще один строгий учитель нашелся! - сказал Санчо. - Если мы будем за каждое
слово цепляться, то ни в жизнь не кончим.
- Пусть моя жизнь будет несчастной, если ты, Санчо, не являешься в этой истории
вторым лицом, - объявил бакалавр, - и находятся даже такие читатели, которым ты
доставляешь больше удовольствия своими речами, нежели самое значительное лицо во
всей этой истории, хотя, впрочем, кое-кто говорит, что ты обнаружил излишнюю
доверчивость, поверив в возможность стать губернатором на острове, который был
тебе обещан присутствующим здесь сеньором Дон Кихотом.
- Время еще терпит, - заметил Дон Кихот, - и чем более будет Санчо входить в
возраст, чем более с годами у него накопится опыта, тем более способным и
искусным окажется он губернатором.
- Ей-богу, сеньор, - сказал Санчо, - не губернаторствовал я на острове в том
возрасте, в коем нахожусь ныне, и не губернаторствовать мне там и в возрасте
Мафусаиловом {3}. Не то беда, что у меня недостает сметки, чтобы управлять
островом, а то, что самый этот остров неведомо куда запропастился.
- Положись на бога, Санчо, - молвил Дон Кихот, - и все будет хорошо, и, может
быть, даже еще лучше, чем ты ожидаешь, ибо без воли божией и лист на дереве не
шелохнется.
- Совершенная правда, - заметил Самсон, - если бог захочет, то к услугам Санчо
будет не то что один, а целая тысяча островов.
- Навидался я этих самых губернаторов, - сказал Санчо, - по-моему, они мне в
подметки не годятся, а все-таки их величают ваше превосходительство и кушают они
на серебре.
- Это не губернаторы островов, - возразил Самсон, - у них другие области,
попроще, - губернаторы островов должны знать, по крайности, грамматику и
арифметику.
- С орехами-то я в ладах, - сказал Санчо, - а вот что такое метика - тут уж я
ни в зуб толкнуть, не понимаю, что это может значить. Предадим, однако ж, судьбы
островов в руци божии, и да пошлет меня господь бог туда, где я больше всего
могу пригодиться, я же вам вот что скажу, сеньор бакалавр Самсон Карраско: я
страх как доволен, что автор этой истории, рассказывая про мои похождения, не
говорит обо мне никаких неприятных вещей, потому, честное слово оруженосца,
расскажи он обо мне что-нибудь такое, что не пристало столь чистокровному
христианину, каков я, то мой голос услышали бы и глухие.
- Это было бы чудо, - заметил Самсон.
- Чудо - не чудо, - отрезал Санчо, - а только каждый должен думать, что он
говорит или же что пишет о персонах, а не ляпать без разбора все, что взбредет
на ум.
- Одним из недостатков этой истории, - продолжал бакалавр, - считается то, что
автор вставил в нее повесть под названием Безрассудно-любопытный, - и не потому,
чтобы она была плоха сама по себе или же плохо написана, а потому, что она здесь
неуместна и не имеет никакого отношения к истории его милости сеньора Дон
Кихота.
- Бьюсь об заклад, - объявил Санчо, что у этого сукина сына получилась каша.
- В таком случае я скажу, - заговорил Дон Кихот, - что автор книги обо мне - не
мудрец, а какой-нибудь невежественный болтун, и взялся он написать ее наудачу и
как попало - что выйдет, то, мол, и выйдет, точь-в-точь как Орбанеха, живописец
из Убеды, который, когда его спрашивали, что он пишет, отвечал: "Что выйдет".
Нарисовал он однажды петуха, да так скверно и до того непохоже, что пришлось
написать под ним крупными буквами: "Это петух". Так, очевидно, обстоит дело и с
моей историей, и чтобы понять ее, понадобится комментарий.
- Ну нет, - возразил Самсон, - она совершенно ясна и никаких трудностей не
представляет: детей от нее не оторвешь, юноши ее читают, взрослые понимают, а
старики хвалят. Словом, люди всякого чина и звания зачитывают ее до дыр и знают
наизусть, так что чуть только увидят какого-нибудь одра, сейчас же говорят: "Вот
Росинант!" Но особенно увлекаются ею слуги - нет такой господской передней, где
бы не нашлось Дон Кихота: стоит кому-нибудь выпустить его из рук, как другой уж
подхватывает, одни за него дерутся, другие выпрашивают. Коротко говоря, чтение
помянутой истории есть наименее вредное и самое приятное времяпрепровождение,
какое я только знаю, ибо во всей этой книге нет ни одного мало-мальски
неприличного выражения и ни одной не вполне католической мысли.
- Писать иначе - это значит писать не правду, а ложь, - заметил Дон Кихот, -
историков же, которые не гнушаются ложью, должно сжигать наравне с
фальшивомонетчиками. Вот только я не понимаю, зачем понадобилось автору
прибегать к повестям и рассказам про других, когда он мог столько написать обо
мне, - по-видимому, он руководствовался пословиц
...Закладка в соц.сетях
