Жанр: Драма
Военный летчик
...чему, возвратившись из полета над Аррасом и, как мне кажется,
многое за время полета поняв, я стою один в ночной тишине, прислонившись к
изгороди, и составляю для себя простейшие правила, которым никогда не
изменю.
Раз я неотделим от своих, я никогда от них не отрекусь, что бы они ни
совершили. Я никогда не стану обвинять их перед посторонними. Если я смогу
взять их под защиту, я буду их защищать. Если они покроют меня позором, я
затаю этот позор в своем сердце и промолчу. Что бы я тогда ни думал о них, я
никогда не выступлю свидетелем обвинения. Муж не станет ходить из дома в дом
и сообщать соседям, что жена его потаскуха. Таким способом он не спасет
своей чести. Потому что жена его неотделима от его дома. Позоря ее, себя он
не облагородит. И, только вернувшись домой, он вправе дать выход своему
гневу.
Вот почему я не снимаю с себя ответственности за поражение, из-за
которого не раз буду чувствовать себя униженным. Я неотделим от Франции.
Франция воспитала Ренуаров, Паскалей, Пасторов, Гийоме, Ошедэ. Она воспитала
также тупиц, политиканов и жуликов. Но мне кажется слишком удобным
провозглашать свою солидарность с одними и отрицать всякое родство с
другими.
Поражение раскалывает. Поражение разрушает построенное единство. Нам
это угрожает смертью: я не буду способствовать такому расколу, сваливая
ответственность за разгром на тех из моих соотечественников, которые думают
иначе, чем я. Подобные споры без судей ни к чему не ведут. Мы все были
побеждены. Я был побежден. Ошедэ был побежден. Ошедэ не сваливает
ответственность за поражение на других. Он говорит себе:
"Я, Ошедэ, неотделимый от Франции, был слаб. Франция, неотделимая от
меня, Ошедэ, была слаба. Ее слабость была моей слабостью". Ошедэ хорошо
знает, что, если он оторвет себя от своих, он прославит только одного себя.
Но тогда он перестанет быть Ошедэ, неотделимым от своего дома, от своей
семьи, от своей авиагруппы, от своей родины. Он будет всего лишь Ошедэ,
блуждающим в пустыне.
Если я разделяю унижение моего дома, я могу повлиять на его судьбу. Он
неотделим от меня, как я неотделим от него. Но если я не приму на себя его
унижения, мой дом, брошенный на произвол судьбы, погибнет, а я пойду один,
покрытый славой, но еще более ненужный, чем мертвец.
Чтобы быть, нужно сначала принять на себя ответственность. Всего
несколько часов тому назад я был слеп. Мне было горько. Но теперь я сужу
более трезво. Я отказываюсь винить других французов, раз я чувствую себя
неотделимым от Франции, и я не понимаю, как Франция может обвинять остальной
мир. Каждый несет ответственность за всех. Франция была ответственна за весь
мир. Франция могла бы показать миру пример, который сплотил бы его. Франция
могла бы служить связующим звеном для всего мира. Если бы Франция сохранила
аромат Франции, сияние Франции, она стала бы для всего мира оплотом
сопротивления. Отныне я отказываюсь от своих упреков остальному миру. Если
ему не хватало души, его душой должна была стать Франция - таков был ее долг
перед самой собой.
Франция могла бы объединить вокруг себя другие страны. Моя группа 2/33
готова была сражаться сперва на стороне Норвегии, потом на стороне
Финляндии. Что представляли собой Норвегия и Финляндия для наших солдат,
наших унтер-офицеров? Мне всегда казалось, что, сами того не сознавая, они
соглашались умереть за какой-то аромат рождественского праздника. Им
казалось, что за спасение этого аромата где-то в мире стоит пожертвовать
жизнью. Если бы мы были рождеством для всего мира, мир мог бы найти в нас
свое спасение.
Мы не сумели воплотить в себе духовную общность людей всего мира. Если
бы мы это сделали, мы спасли бы и мир, и самих себя. Мы не осилили этой
задачи. Каждый отвечает за всех. Отвечает только каждый в отдельности.
Только каждый в отдельности отвечает за всех. Я впервые постигаю одну из
тайн религии, породившей духовную культуру, которую я считаю своей: "Принять
на себя бремя грехов человеческих..." И каждый принимает на себя бремя всех
грехов всех людей.
Можно ли усматривать в этом философию слабости? Настоящий полководец
это тот, кто берет на себя всю ответственность. Он говорит: "Я потерпел
поражение". Он не говорит: "Мои солдаты потерпели поражение". Настоящий
человек говорит именно так. Ошедэ сказал бы: "Я в ответе за все".
Я понимаю, что такое смирение. Оно неравносильно самоунижению. Оно есть
самый источник действия. Если, желая оправдать себя, я объясняю свои беды
злым роком, я подчиняю себя злому року. Если я приписываю их измене, я
подчиняю себя измене. Но если я принимаю всю ответственность на себя, я тем
самым отстаиваю свои человеческие возможности. Я могу повлиять на судьбу
того, от чего я неотделим. Я - составная часть общности людей.
Итак, во мне есть некто, с кем я борюсь, чтобы расти. И мне понадобился
этот трудный полет, чтобы я мог распознать в себе личность, с которой я
борюсь, и отделить ее от растущего во мне человека. Не знаю еще, каков он,
возникший передо мной образ, но я говорю себе: личность - это всего лишь
путь. Человек, избирающий этот путь, - вот главное.
Я больше не могу удовлетворяться полемическими истинами. Зачем обвинять
личности? Они только пути и перепутья. Я больше не могу объяснять замерзание
пулеметов нерадивостью чиновников, а бездействие союзников - их эгоизмом.
Поражение, конечно, проявляется в банкротстве отдельных личностей. Но ведь
человека создает духовная культура. И если культуре, к которой я себя
причисляю, угрожает опасность из-за несостоятельности личностей, то я вправе
спросить себя, почему она не создала их другими.
Сетуя на отсутствие энтузиазма у своих приверженцев, всякая духовная
культура, как и всякая религия, изобличает самое себя. Долг ее состоит в
том, чтобы воодушевить их. То же самое, если она жалуется на ненависть
противников. Ее долг - обратить их в свою веру. А между тем моя культура,
которая некогда могла противостоять гонениям, воспламенить своих апостолов,
сломить ярость врагов, освободить порабощенные народы, сегодня не сумела ни
воодушевить людей, ни обратить их в свою веру. Если я стремлюсь понять, в
чем коренятся причины моего поражения, если я хочу и надеюсь возродиться,
мне прежде всего нужно вновь обрести источник духовных сил, который я
утратил.
Потому что духовную культуру можно сравнить с пшеницей. Пшеница кормит
человека. Но и человек, в свою очередь, заботится о пшенице, ссыпая в амбары
зерно. И запасы зерна сберегаются, как наследие, от одного урожая к другому.
Недостаточно знать, какой сорт зерна я хочу вырастить, чтобы взошел
именно этот сорт. Если я озабочен тем, чтобы спасти определенный тип
человека - и его возможности, - я должен спасти принципы, которые его
формируют.
Но если я сохранил образ моей духовной культуры, то я уже не вижу
устоев, на которых она строилась. Сегодня я вдруг обнаруживаю, что слова,
которыми я пользовался до сих пор, уже не выражают главного. Так, я
проповедовал Демократию, не подозревая, что тем самым вовсе не предписывал
людям свод непреложных нравственных законов, а лишь высказывал благие
пожелания. Я хотел, чтобы люди были братьями, свободными и счастливыми.
Разумеется. Кто же с этим не согласится? Я мог сказать, каким должен быть
человек. А не кем он должен быть.
Я говорил, не уточняя значения слов, о человеческой общности. Как будто
духовная атмосфера, которую я имел в виду, не была порождением особой ее
структуры. Мне казалось, что речь идет о естественной очевидности. Но
естественной очевидности не существует. Фашистская армия или невольничий
рынок это тоже некая человеческая общность.
Я жил в человеческой общности уже не в качестве ее строителя. Я
пользовался благами царящего в ней мира, ее терпимостью, ее благоденствием.
Я ничего не знал о ней, кроме того, что я - ее обитатель. Я жил в ней, как
ризничий или как привратница. Стало быть, как паразит. Стало быть, как
побежденный.
Таковы пассажиры корабля. Они пользуются кораблем, но ничего ему не
дают. Удобно расположившись в салонах, за пределами которых их ничто не
интересует, они проводят там свой досуг. Им неведома тяжкая работа
шпангоутов, сдерживающих вечный напор воды. Вправе ли они жаловаться, если
буря разнесет их корабль в щепы?
Если личность выродилась, если я побежден, на что мне жаловаться?
Есть некая общая мера качеств, которыми я хотел бы наделить людей моей
духовной культуры. Есть краеугольный камень той особой общности, которую они
должны основать. Есть начало, от которого некогда пошло все: и корни, и
ствол, и ветви, и плоды. Что же это за начало? Начало это - могучее зерно,
брошенное в чернозем, на котором произрастают люди. Только оно может сделать
меня победителем.
Мне кажется, я многое понял за эту мою необыкновенную ночь в деревне.
Вокруг меня какая-то необычайная тишина. Малейший звук, словно звон
колокола, наполняет пространство. Все стало для меня таким близким. И это
жалобное блеяние овец, и тот далекий зов, и скрип притворенной кем-то двери.
Словно все происходит во мне самом. Я должен немедля постичь смысл этого
чувства, пока оно не исчезло...
Я говорю себе: "Все это обстрел над Аррасом..." Его снаряды пробили
какую-то оболочку. Очевидно, в течение всего этого дня я готовил в себе
жилище для Человека. Я был всего лишь ворчливым управляющим. Всего лишь
личностью. Но вот явился Человек. Он попросту занял мое место. Он посмотрел
на беспорядочную толпу, и он увидел народ. Свой народ. Человек - общая мера
для этого народа и для меня. Вот почему, когда я возвращался в авиагруппу,
мне казалось, что меня влечет тепло большого костра. Моими глазами смотрел
Человек - Человек, общая мера для всех моих товарищей.
Уж не знамение ли это? Я почти готов поверить в знамения... Все этой
ночью словно вступило в безмолвный сговор. Каждый звук доходит до меня,
будто призыв, одновременно и ясный и непонятный. Я слушаю, как ночь
наполняют чьи-то спокойные шаги.
- Э-эй! Добрый вечер, капитан!
- Добрый вечер!
Я не знаю его. Так окликают друг друга два лодочника, встретившиеся на
реке.
Еще раз я ощутил это загадочное родство. Человек, живущий во мне
сегодня, не перестает опознавать своих. Человек - общая мера для всех
народов и рас...
Тот, кто окликнул меня, возвращался домой со своим запасом забот,
мыслей и образов. Со своим собственным, скрытым в его душе грузом. Я мог бы
подойти к нему и заговорить. На белизне деревенской дороги мы обменялись бы
какими-нибудь воспоминаниями. Так обмениваются сокровищами купцы, когда
встречаются на пути с далеких островов.
Если из людей моей духовной культуры кто-то мыслит иначе, чем я, он не
только не оскорбляет меня этим, но, напротив, обогащает меня. Основа нашего
единства - Человек, который выше каждого из нас. И потому наши споры по
вечерам в группе 2/33 не только не вредят нашему братству, но, напротив,
укрепляют его: ведь никому из нас не интересно слушать собственное эхо или
смотреть на свое отражение в зеркале.
Точно так же узнают себя в Человеке и французы Франции, и норвежцы
Норвегии. Человек связывает их в своем единстве и в то же время, не вступая
в противоречие с собой, помогает расцвету того неповторимого, что присуще
каждому из этих народов. Дерево тоже проявляет себя в ветвях, не похожих на
корни. И если в Норвегии пишут сказки про снег, если в Голландии выращивают
тюльпаны, если в Испании импровизируют фламенко, все это обогащает Человека,
живущего в каждом из нас. Поэтому, быть может, мы, летчики группы 2/33,
хотели сражаться за Норвегию...
И вот теперь мне кажется, что я подхожу к концу долгого странствия. Я
не открываю ничего нового, но, словно очнувшись ото сна, заново вижу все то,
на что уже давно перестал смотреть.
Моя духовная культура основана на культе Человека в отдельной личности.
Веками она стремилась показать Человека, подобно тому как она учила бы
видеть собор в груде камней. Она проповедовала Человека, который превосходит
отдельную личность...
Потому что Человек моей духовной культуры не определяется отдельными
людьми. Напротив, люди определяются им. В нем, как и в любой Сущности, есть
нечто такое, чего не могут объяснить составляющие ее элементы. Собор есть
нечто совсем иное, нежели просто нагромождение камней. Собор - это геометрия
и архитектура. Не камни определяют собор, а, напротив, собор обогащает камни
своим особым смыслом. Его камни облагорожены тем, что они - камни собора.
Самые разнообразные камни служат его единству. Даже уродливые каменные
чудовища и те участвуют в общем гимне собора.
Но мало-помалу я забыл мою истину. Я стал считать, что Человек есть
сумма людей, подобно тому как Камень есть сумма камней. Я отождествил собор
с простым нагромождением камней, и мало-помалу наследие моей духовной
культуры исчезло. Нужно восстановить Человека. Он - суть моей культуры. Он -
основа моей Общности. Он - источник моей победы.
Легко основать порядок в обществе, подчинив каждого его члена
незыблемым правилам. Легко воспитать слепца, который, не протестуя,
подчинялся бы поводырю или Корану. Насколько же труднее освободить человека,
научив его властвовать над собой.
Что значит освободить? Если в пустыне я освобожу человека, который
никуда не стремится, чего будет стоить его свобода? Свобода существует лишь
для кого-то, кто куда-то стремится. Освободить человека в пустыне - значит
возбудить в нем жажду и указать ему путь к колодцу. Только тогда его
действия обретут смысл. Бессмысленно освобождать камень, если не существует
силы тяжести. Потому что освобожденный камень не сдвинется с места.
Моя духовная культура стремилась положить в основу человеческих
отношений культ Человека, стоящего выше отдельной личности, чтобы поведение
каждого по отношению к самому себе и другим не было слепым подчинением
законам муравейника, а стало свободным проявлением любви. Незримый путь,
начертанный силою тяжести, освобождает камень. Незримые силы любви
освобождают человека. Моя духовная культура стремилась сделать из каждого
человека Посланца одного и того же владыки. Она рассматривала личность как
путь или проявление воли того, кто выше ее; она предоставляла ей свободу
восхождения туда, куда влекли ее силы притяжения.
Я знаю, откуда произошло это силовое поле. Веками моя духовная культура
сквозь людей созерцала Бога. Человек был создан по образу и подобию божию. И
в человеке почитали Бога. Люди были братьями в Боге. Этот отблеск Бога
сообщал каждому человеку неотъемлемое достоинство. Отношение человека к Богу
ясно определяло долг каждого перед самим собой и перед другими людьми.
Моя духовная культура - наследница христианских ценностей. Чтобы
постичь архитектуру собора, надо задуматься над тем, как он построен.
Созерцание Бога служило основой равенства людей в силу их равенства в
Боге. И смысл этого равенства был ясен. Потому что равными можно быть только
в чем-то. Солдат и командир равны в своем народе. Равенство становится
пустым звуком, если нет ничего, что связывало бы это равенство.
Я понимаю, почему равенство, которое было равенством прав Бога,
выраженных в личностях, запрещало ограничивать восхождение отдельной
личности: ведь Бог мог избрать ее в качестве своего пути. Но так как речь
шла также о равенстве прав Бога на личность, мне понятно, почему личности,
каковы бы они ни были, выполняли одни и те же обязанности и подчинялись
одним и тем же законам. Выражая Бога, они были равны в своих правах. Служа
Богу, они были равны в своих обязанностях.
Я понимаю, почему равенство в Боге не влекло за собой ни противоречий,
ни беспорядка. Демагогия возникает тогда, когда, за отсутствием общей меры,
принцип равенства вырождается в принцип тождества. Тогда солдат отказывается
отдавать честь командиру, потому что честь, отдаваемая командиру, означала
бы почитание личности, а не Нации.
Моя духовная культура, наследуя Богу, основала равенство людей в
Человеке.
Я понимаю, откуда происходит уважение людей друг к другу. Ученый должен
был уважать грузчика, потому что в этом грузчике он почитал Бога, чьим
Посланцем грузчик являлся наравне с ним. Каковы бы ни были ценность одного и
посредственность другого, ни один человек не имел морального права обратить
другого в рабство: ведь Посланца унижать нельзя. Но это уважение к человеку
не приводило к раболепному пресмыкательству перед посредственностью, перед
глупостью и невежеством, потому что в человеке уважалось прежде всего
достоинство Посланца Бога. Так Любовь к Богу создавала основу возвышенных
отношений между людьми, поскольку дела велись между Посланцами независимо от
достоинств личности.
Моя духовная культура, наследуя Богу, создала уважение к человеку
независимо от его личности.
Я понимаю происхождение братства между людьми. Люди были братьями в
Боге. Братьями можно быть только в чем-то. Если нет узла, связывающего людей
воедино, они будут поставлены рядом друг с другом, а не связаны между собой.
Нельзя быть просто братьями. Мои товарищи и я - братья в группе 2/33.
Французы - братья во Франции.
Моя духовная культура, наследуя Богу, основала братство людей в
Человеке.
Я понимаю значение любви к ближнему, которой меня учили. Любовь к
ближнему была служением Богу через личность. Она была данью, воздаваемой
Богу, сколь бы посредственна ни была личность. Эта любовь не унижала того, к
кому она была обращена, она не сковывала его цепями благодарности, потому
что этот дар приносился не ему, а Богу. Именно поэтому такая любовь никогда
не превращалась в почесть, воздаваемую посредственности, глупости или
невежеству. Долг врача состоял в том, чтобы, рискуя жизнью, лечить
зачумленного, кем бы он ни был. Врач служил Богу. Его не унижала бессонная
ночь, проведенная у изголовья мошенника.
Моя духовная культура, наследуя Богу, превратила любовь к ближнему в
дар Человеку, приносимый через личность.
Я понимаю глубокий смысл Смирения, которого требовали от личности.
Смирение не принижало личность. Оно возвышало ее. Оно раскрывало личности ее
роль Посланца. Требуя от нее почитания Бога через ближнего, оно в то же
время требовало, чтобы она почитала его в самой себе, сознавая себя
вестником Бога, идущим по пути, начертанному Богом. Смирение предписывало ей
забывать о себе, тем самым возвышая себя, ибо если личность станет
преувеличивать свое собственное значение, путь ее сразу же упрется в стену.
Моя духовная культура, наследуя Богу, проповедовала также уважение к
самому себе, то есть уважение к Человеку через самого себя.
Я понимаю, наконец, почему любовь к Богу возложила на людей
ответственность друга за друга и предписала им Надежду как добродетель. Ведь
каждого человека она превращала в Посланца того же самого Бога, в руки
каждого отдавала спасение всех. И никто не имел права отчаиваться, потому
что каждый был вестником кого-то более великого, чем он сам. Отчаяние было
равносильно отрицанию Бога в самом себе. Долг Надежды можно было бы выразить
так: "Значит, ты придаешь себе такое огромное значение? Сколько же
самодовольства в твоем отчаянии!"
Моя духовная культура, наследуя Богу, сделала каждого ответственным за
всех людей и всех людей - ответственными за каждого. Личность должна
жертвовать собой ради спасения коллектива, но дело тут не в элементарной
арифметике. Все дело в уважении к Человеку через личность. Да, величие моей
духовной культуры в том, что сто шахтеров будут рисковать жизнью ради
спасения одного засыпанного в шахте товарища. Ибо они спасают Человека.
В свете всего сказанного я понимаю, что значит свобода. Это свобода
дерева расти в силовом поле своего зерна. Она - совокупность условий
восхождения Человека. Она подобна попутному ветру. Только благодаря ветру
свободен парусник в открытом море.
Человек, воспитанный в этих правилах, обладал бы силой могучего дерева.
Какое пространство мог бы он охватить своими корнями! Какие человеческие
достоинства мог бы он в себя вобрать, чтобы они расцвели на солнце!
Но я все испортил. Я расточил наследие. Я позволил предать забвению
понятие Человека.
Однако, чтобы спасти этот культ Владыки, созерцаемого через отдельные
личности, и благородство человеческих отношений, основанных на этом культе,
моя духовная культура затратила немало сил и творческого вдохновения. Все
усилия Гуманизма были направлены к этой цели. Гуманизм избрал своей
исключительной миссией объяснить и упрочить превосходство Человека над
личностью. Гуманизм проповедовал Человека.
Но когда речь заходит о Человеке, наш язык становится недостаточным.
Человек - это нечто иное, чем люди. О соборе нельзя сказать ничего
существенного, если говорить только о камнях. О Человеке нельзя сказать
ничего существенного, если пытаться определить его только свойствами людей.
Поэтому Гуманизм заведомо шел по пути, который заводил его в тупик. Гуманизм
пытался вывести понятие Человека с помощью логических и моральных аргументов
и таким образом перенести его в сознание людей.
Никакое словесное объяснение никогда не заменит созерцания. Единство
Сущности нельзя передать словами. Если бы я захотел пробудить любовь к
родине или к имению у людей, чьей духовной культуре такая любовь была бы
неведома, я не располагал бы никакими доводами, чтобы тронуть их сердца.
Имение - это поля, пастбища и стада. Назначение каждой из этих частей и всех
их вместе - приносить богатство. Однако всякому имению присуще нечто такое,
что ускользает при рассмотрении составляющих его элементов: ведь иные
землевладельцы готовы разориться, лишь бы спасти любимое имение. Это нечто
как раз и облагораживает составные элементы имения, наделяя их совсем
особыми свойствами. И вот они становятся стадами этого имения, лугами этого
имения, полями этого имения...
Так и человек становится человеком своей родины, своего ремесла, своей
духовной культуры, своей религии. Но чтобы утверждать, что ты неотделим от
таких Сущностей, надо сначала создать их в самом себе. Тому, у кого нет
чувства родины, нельзя внушить его никаким языком. Создать в себе Сущность,
которую ты называешь своей, можно только при помощи действий. Сущность
принадлежит не к области языка, а к области действия. Наш Гуманизм
пренебрегал действиями. Его попытки потерпели неудачу.
Самое сложное действие получило название. И название это - жертва.
Жертва не означает ни безвозвратного отчуждения чего-то своего, ни
искупления. Прежде всего это действие. Это отдача себя Сущности, от которой
ты считаешь себя неотделимым. Только тот поймет, что такое имение, кто
пожертвует ему частью себя, кто будет бороться ради его спасения и
трудиться, чтобы сделать его лучше. Тогда он обретает любовь к имению.
Имение это не сумма доходов - думать так было бы ошибкой. Оно - сумма
принесенных даров.
Пока моя духовная культура опиралась на Бога, она могла спасти это
понятие жертвы, которое создавало Бога в сердце человека. Гуманизм
пренебрегает важнейшей ролью жертвы. Он вознамерился сберечь Человека с
помощью слов, а не действий.
Чтобы спасти образ Человека, видимый через людей, Гуманизм располагал
теперь всего лишь тем же словом "Человек", украшенным заглавной буквой. Мы
рисковали скатиться по опасному склону и в один прекрасный день подменить
Человека некой средней личностью или совокупностью людей. Мы рисковали
подменить наш собор суммой камней.
И понемногу мы растеряли наше наследие.
Вместо того чтобы утверждать права Человека в личности, мы заговорили о
правах Коллектива. Незаметно у нас появилась мораль Коллектива, которая
пренебрегает Человеком. Эта мораль может объяснить, почему личность должна
жертвовать собой ради Общества. Но она не может объяснить, не прибегая к
словесным ухищрениям, почему Общность должна жертвовать собой ради одного
человека. Почему справедливо, чтобы тысячи людей приняли смерть ради
спасения одного осужденного невинно. Мы еще вспоминаем об этом принципе, но
мало-помалу забываем его. А между тем именно в этом принципе, в корне
отличающем нас от муравьев муравейника, прежде всего и состоит наше величие.
Мы скатились - за неимением плодотворного метода - от Человечества,
опиравшегося на Человека, к этому муравейнику, опирающемуся на сумму
личностей.
Что могли мы противопоставить культу Государства или культу Массы? Во
что превратился наш величественный образ Человека, порожденного Богом? Его
уже почти невозможно распознать сквозь слова, потерявшие смысл.
Постепенно, забывая о Человеке, мы ограничили нашу мораль проблемами
отдельной личности. Мы стали требовать от каждого, чтобы он не ущемлял
другого. От каждого камня, чтобы он не ущемлял другой камень. Разумеется,
они не наносят друг другу ущерба, когда в беспорядке валяются в поле. Но они
наносят ущерб собору, который они могли бы составить и который взамен
наделил бы смыслом каждый из них.
Мы продолжали проповедовать равенство между людьми. Но, забыв о
Челов
...Закладка в соц.сетях
