Жанр: Драма
Космонавты живут на земле
... председатель наш был под шафе,
ему эта выходка понравилась. Короче говоря, очутился бычок в нашей избе.
Маленький, теплый, губы парные, глаза — пуговки янтарные. Батька его и
молоком, и обратом, и настоем из трав каких-то отпаивал. Одним словом,
сдержал наш батька обещание и поставил животину на ноги. Естественно,
спасибо от председателя получил, бычка на ферму вернули. Батьку услали на
неделю лес для строительства заготовлять. Возвратился он — и сразу на ферму
шасть. Встречает его дед Пихто. Батька к нему: "Как поживает мой бычок?" Дед
захохотал: "Эка хватился. Тут к председателю родич приехал, так они третьего
дня бычка забили. В аккурат сейчас у него пиршество на завершении. Можешь
зайти и убедиться, какие из твоего Саввушки котлеты получились". Батька мой
— как мел. Ничего не ответил — и домой. Прибежал, нас всех растолкал,
топор схватил да к председателю. А у того море разливное: и родич за столом,
и уполномоченный райисполкома, и еще какой-то начальник. Батька топором
машет и к самому Тарасу Кондратьичу: "Убью, подлюга, за колхозного бычка!"
Председатель его унимает: как тебе, дескать, не стыдно, здесь же районное
начальство. Отец мой что-то непотребное в ответ и с топором к нему
подступает. Батьку кое-как угомонили, а через неделю не без старания нашего
председателя и его дружков целое дело завели. Дескать, колхозник Субботин
пытался привести в исполнение террористический акт против председателя
передового колхоза.
— Подожди, — вдруг спохватился Горелов, — а какое это имеет
отношение к тому, как ты попал в космонавты?
Субботин вытащил зеленую гребенку и пригладил редкие волосы.
— Ишь ты какой торопыга. Мы же договорились в ознакомительном порядке
о самом интересном порассказывать. А в отряд я попал довольно просто. Ничего
в этом сверхъестественного нет. Понимаешь, Алеша, тебе сразу полезно будет
уяснить, что космонавт — это не сверхчеловек, а просто человек. Вот
Чайковский, вероятно, с детства в мире музыки жил, Репин тоже рано к краскам
и кистям потянулся, а Пушкин, скажем, к перу. Все это естественно, потому
что великие ученые, музыканты, художники, они рождаются одаренными. А
космонавтами не рождаются. Космонавтами становятся. Вот и я по воле случая
попал в отряд. Служил я на юге в большом шумном городе. После авиашколы
как-то быстро в старшие летчики вышел. Летать давали, не зажимали. А охоты
летать — хоть отбавляй. Мы только что познакомились с моей Леной, она там
педагогическое училище кончала. Дело молодое, известное, этого один только
Горелов не понимает, потому что он холостяк самых строгих правил. А я
понимал. В общем, у нас с Леной роман достиг самой кульминационной точки, и
я пообещал на ней жениться, когда приехали в авиагарнизон два незнакомых
полковника в медицинской форме. Беседовали с моими однокашниками, потом
взялись за меня. Вызвали в кабинет и после нескольких наводящих вопросов
напрямик спросили: "В космос хочешь?" У меня мурашки по коже пошли от такой
неожиданности. Но взял себя в руки и говорю: "Космос? Так ведь там пока
только Стрелка и Белка пилотировать умеют". Гляжу, один полковник
подмигивает другому: а он, мол, остряк. И вслух мне довольно коротко:
"Хорошо, лейтенант. Я не настаиваю на немедленном ответе. Даю час на
размышление". Я в коридор вышел, и тут меня как серпом полоснуло по сердцу.
А как же с Ленкой? Космос — дело особенное. Там небось и люди нужны с
особым режимом. А что как прикажут позабыть о моей большеглазой Ленке, лучше
которой нет на всей планете Земля! На кой мне тогда черт все эти Венеры и
прочие небесные светила!.. Час пролетел, как реактивный. Вхожу в кабинет
снова. Полковник спрашивает: "Ну что, лейтенант, надумал?" Я его в лоб: "А
как у вас, жениться можно? А то ведь профессия космонавта — дело
особенное". "Можно, можно", — засмеялся полковник. И я решительно заявил:
"Тогда пишите". Ну а остальное сами знаете...
— Знаем, знаем, — засмеялся Костров, — пот и соль вместе делим.
— Так что же? — тоном старшего распорядился Дремов. — Теперь пойдем
по солнечному кругу. Очередь за Сергеем Ивановичем.
Ножиков развел руками:
— У меня, друзья, такого юмора, как у Андрея, не получится.
— Давай без юмора, — ободрил его Дремов.
— Тогда и я с детства начну. Глаза закроешь — Азовщина вспоминается.
Наше Азовское море хотя и маленькое, но коварное. Отец мой на колхозном
рыболовецком сейнере плавал рулевым. Помню этот черный сейнер с красными
буквами на борту — "Ведьма". Так его еще старик прасол назвал. Потом это
название перечеркнули и уже в колхозе "Красным вихрем" назвали. Такому
возвышенному революционному прозвищу эта посудина, сами понимаете, мало
соответствовала. Я первую ступень кончал, когда сейнер этот на берег не
вернулся. Отца на пятый день выловили. Привезли в хату уже в гробу,
большого, молчаливого, распухшего. Мать убивается, а мы с сестренкой к ней
жмемся. Было это как раз перед войной. А в сорок втором я в летное училище
подался. Очень уж на фронт хотелось. В марте сорок пятого окончил училище на
материальной части Ил-2. Попали мы в боевой полк в конце апреля, а девятого
мая война закончилась. Горевал я тогда в свои девятнадцать. Как же так --
без меня победа над Гитлером одержана? И вдруг наш полк в полном составе на
Дальний Восток направляют. Пока формировались, пока грузились, время прошло,
и прибыли мы туда в самый разгар событий. Если перебрать в нашем отряде все
личные дела космонавтов, то на всех нас записан всего один боевой вылет, и
совершил его я.
— Гордись, Сережа, — тихо сказал Костров, — хоть один, понюхавший
пороха, среди нас да есть.
Ножиков мягко улыбнулся:
— Но ведь я и не знаю, ребята, считать ли еще этот вылет боевым.
— Это почему же?
— А вот послушайте, как обстояло дело.
Ножиков отпил из стакана пива, заел воблой, которую очистил по-рыбацки
— в одно мгновение.
— Было это в августе сорок пятого, когда с Японией шла война. Получили
мы задание нанести удар по сосредоточению военных кораблей в бухте Косю.
Бухточка, даже по карте видно, микроскопическая. Но чего ни бывает. Мог в
ней и транспорт, и эсминец, а то и сторожевой корабль укрыться. Короче,
взлетаем парой. Настроение возвышенное. Война на исходе, хочется и тебе свой
пыл в боевые дела воплотить. Над сопками нас, как и положено, японские
зенитки обстреляли. А перемахнули линию фронта — и никакого сопротивления.
Будто с аэродрома на аэродром в своем тылу перелетаем. Уже и низменность под
плоскостями потянулась, и желтые заливы отмелей впереди в воду врезаются. А
надо сказать, Японское море по внешности своей суровое, со свинцовым
отливом, не наше Черное, что, как бриллиант сверкает и глаз твой радует. Вот
мы и над целью. Действительно маленькая бухта под крылом, а у причалов
черным-черно от судов. Сличаем карту с местностью: точно, Косю. У меня был
ведущим веселый такой парень — старший лейтенант Балацко. На западе
семьдесят боевых вылетов совершил. "Давай холостой заход!" — командует. Мы
до двухсот метров снизились. Мотор на моем "иле" новый, как зверь, ревет.
Море рябит, барашками набегает. Только что за загадка — ни одного выстрела
по нашим машинам с земли, ни одного разрыва в воздухе: ни справа, ни слева,
ни спереди, ни сзади. Спрашиваю стрелка своего по СПУ: "Зенитки бьют?" --
"Нет", — отвечает. У меня рука на секторе газа. Ставлю машину в вираж,
чтобы получше рассмотреть цель, и вдруг — матушки мои! — да там же, у
причалов, ни одного военного транспорта. Вся бухта забита жалкими рыбацкими
посудинами. Только две мало-мальски приличные шхуны. А по берегу в черных
робах людишки в панике бегают. Мужчин — кот наплакал, больше — женщины да
дети. Верите ли, спрятаться негде — берег ровный, песчаный. Бедные детишки
на колени попадали и молятся своему самурайскому богу или кому там, может,
самому японскому императору. И мысль у меня: неужели будем бомбить и
открывать по ним огонь? Я даже похолодел, и сердце будто замерло под
комбинезоном. Слышу по радио от Балацко: "Еще один холостой заход". Снова мы
круг описываем, и я окончательно убеждаюсь, что в этой бухте одни рыбацкие
челны. Даже сети для просушки, вытащенные на берег, вижу. И тогда, позабыв
код, кричу по радио: "Командир, там бабы да пацаны! Нельзя бомбить". Балацко
помолчал и через секунду коротко приказывает: "Сам вижу. Разворачиваемся на
обратный курс". Прилетели мы на свой аэродром и садимся с подвешенными
бомбами. Сами понимаете, ребята, посадка не из веселых. Зарулили, винты еще
на малом газу хлопают, а техники уже по крыльям к нашим кабинам лезут. "В
чем дело, товарищ младший лейтенант? Заело?" — мой спрашивает. "Заело, --
говорю. — Только об этом "заело" я самому командиру полка докладывать
буду". Подходим с Балацко к штабной землянке, а наш полковник уже на пороге
стоит. Бывалый был рубака. Левая щека вся обожженная — над Лозовой горел.
Семью в оккупации потерял. Смотрит он на нас строго, ждет. Балацко вытянулся
по команде "Смирно" и докладывает по всем правилам: "Товарищ командир,
боевое задание выполнено. Бомбы не сброшены". — "Это как же надо понимать,
товарищ старший лейтенант?" Балацко замялся, но тут я не выдержал, вперед
шагнул: "А так, товарищ полковник, что вышестоящий штаб неверно нам указал
расположение цели. В бухте Косю нет ни одного военного корабля. Там
действительно скопление, но только рыбацких баркасов, женщин и детей". "И ты
не бомбил?" — спрашивает полковник. "Никак нет, товарищ командир", --
отвечаю. "А ты знаешь, что положено за невыполнение боевого приказа?" --
"Так точно, товарищ полковник, трибунал. Но у меня в кармане гимнастерки
билет коммуниста, да и совесть человеческая под гимнастеркой тоже в
наличии". Положил полковник мне тогда руку на погон, в самые глаза глянул:
"Жалостливое сердце у тебя, Сережа. Это хорошо. С таким сердцем ты путящим
человеком станешь. Значит, пожалели старух и детишек?" — посмотрел он и на
Балацко. "Так точно, товарищ командир! — гаркнул мой старший лейтенант:
понял, что нагоняя уже не будет. — Пожалели". — "А вот наши союзники,
господа американцы, не пожалели. Атомную бомбу час назад сбросили на
Хиросиму". Не успел он это сказать, бежит к нам от машины-радиостанции
начальник штаба майор Синенко, полный такой, солидный. Никогда бы не мог
представить, что он в состоянии столь быстро передвигаться по летному полю.
Подбегает и кричит: "Товарищ полковник, Тихон Васильевич, японцы капитуляцию
запросили". Вот так и завершился мой единственный боевой вылет, — закончил
Ножиков.
Алеша выключил накалившийся обогреватель и тихо спросил:
— В отряд как вы пришли, товарищ майор? Тоже, как Субботин и другие...
с вами беседовали, отобрали кандидатом, а потом вызвали?
— Нет, — покачал Ножиков головой, — у меня свой путь был. Когда наш
отряд зарождался, я кончал академию. Последний, самый трудный курс. Увлекся
телемеханикой, астрономией. У нас был чудесный доцент Кирилл Петрович
Котлов. Большой специалист. Он-то первым и заметил мое увлечение. Стал
присматриваться, будто бы случайно рекомендовал интересную литературу по
нашим первым спутникам и астрономии. Я ее читал, как приключенческую, и
как-то все больше и больше узнавал о системе запуска и вывода на орбиту, о
торможении и возвращении на Землю наших спутников. Даже о перегрузках в
плотных слоях атмосферы и управления с полигона читал интересные работы. Это
спасибо все ему, Кириллу Петровичу, — смог добиться для меня допуска к этой
литературе. Время шло, диплом писался, и я уже готовился к защите. Какие
были планы? Кончить и снова в полк на реактивные истребители. Меня такая
перспектива вполне устраивала. Но все же где-то внутри мучило сомнение,
самому себе боялся даже признаться, как хочется прикоснуться всерьез к
космической технике. Даже в роли инженера. И вот как-то весной засиделся я в
классе самоподготовки допоздна. Вдруг входит Кирилл Петрович, этакий
торжественный, пахнущий тонкими духами. Надо сказать, был этот ученый
большим модником в свои тридцать семь. Мы его галстукам особенно завидовали.
Я поднял голову на скрип двери, поздоровался. Кирилл Петрович и говорит:
"Что же, глубокоуважаемый Сергей Иванович, а не пора ли перерыв на отдых
сделать? Глядите, как за окном весна бушует. Не хотите ли соблазниться
небольшой прогулкой?" Вышли мы из корпуса, а на западе уже закат догорает.
Первые звезды, и луна такая добрая, приветливая. Я еще пошутил: рукой, мол,
достать можно. Кирилл Петрович внимательно на меня посмотрел и без улыбки
сказал: "Рукой не рукой, а луну достанем. Есть для этого более надежные
средства. И вы еще уважаемый Сергей Иванович, будете свидетелем того дня,
когда человек с близкого расстояния рассмотрит нашу соседку, а потом и ногой
на нее ступит". И такую он мне интересную картину первого полета на Луну
нарисовал, что сердце дрогнуло. Мы задержались до поздних сумерек и стали
прощаться. Я ему сказал "до свидания", а он улыбнулся и поправил: "Вероятно,
не до слишком скорого". — "Почему?" — спрашиваю. "Завтра я уезжаю,
глубокоуважаемый, куда — сказать не могу, адреса сообщить тоже не могу. Не
исключено, что и фамилия моя больше открыто упоминаться не будет". Я сразу
все понял — наш Кирилл Петрович уходит на секретную работу, связанную с
запусками спутников. Он помолчал и спросил: "Скажите, Сергей Иванович, вот
вы скоро окончите академию. Не хотели бы вы попасть в маленькую группу
людей, которые будут готовиться к первым космическим рейсам?" И я дал
согласие.
— Где же теперь этот Кирилл Петрович? — поинтересовался Дремов.
— Да космической техникой занимается.
— Здорово! — воскликнул Локтев. — Выходит, повезло тебе, Сережа, на
знакомство.
— Тебе слово, Володя, — произнес Дремов.
Костров смахнул со лба черную прядь.
— А если я очень коротенько, ребята? Здесь и без меня столько уже
историй рассказано. Вы мой путь в этот городок все знаете. Авиация,
инженерная академия и отряд. Схема простая, если не вдаваться в подробности.
А настоящее призвание к космонавтике я почувствовал не в тот день, когда
пришел в отряд, и не во время тренировок в термокамере и сурдокамере. Это
пришло значительно позднее, после беседы с нашим конструктором. Собрал он
нас как-то и стал рассказывать о ближайшем будущем космонавтики. Не про
галактики и световые года теоретизировал. Он нам жизнь свою рассказал. Да
так ярко, что пошевелиться боялись: казалось, самую интересную сказку
слушаем. Была когда-то в матушке-Москве небольшая мастерская, и собирались в
ней молодые мечтатели, первые инженеры нашего советского ракетостроения.
Именовалось это объединение ГИРД, а если полностью, то группа изучения
реактивного движения. Сами же инженеры, когда их посещало плохое настроение,
по-иному расшифровывали это название: группа инженеров, работающих даром. И
на самом деле — заработки маленькие, а энтузиазма хоть отбавляй. С того
двора запускались первые небольшие ракеты на разных видах топлива. Первые
пусковые площадки весьма отдаленно напоминали наш космодром. В ту пору
некоторые смотрели на занятия этих инженеров, как на забаву. Но наш знакомый
конструктор и его друзья видели за этими опытами будущее: и спутники, и
космические корабли, и полеты во Вселенную. Очень образно поведал об этом
наш знакомец. А потом и другую картину нарисовал, что в ближайшее
десятилетие произойдет, как будут совершенствоваться корабли, создаваться
космические станции, как мы поднимем орбиту и к старушке Луне начнем
подбираться. После этого я всю ночь размышлял о космосе. Если бы наш
врач-психолог Рябцев узнал о моей бессоннице, он бы сказал: "По ночам
космонавт должен спать, а не о далеких мирах думать!" Но он об этом не
узнал, а я действительно, как мальчишка, размечтался. О чем? Мы постигаем
космос с азов, пока что летаем вокруг оболочки земного шара. Но эти полеты
— первые шаги, и они никогда историей не будут забыты. Сейчас космос — это
огромное пустое пространство. Но оно сравнительно скоро будет обжито.
Представьте себе такую картину: с космодрома запущено в один день десятка
полтора кораблей. Они выходят примерно на одинаковую орбиту и встречаются в
космосе. Из шлюзов появляются космонавты и выносят отдельные детали
сооружения. И голоса по радио раздаются: "Игорь, дай соединительную скобу",
"Олег, пройдись по шву автогеном". Несколько дней, и собрана первая
орбитальная станция. А потом на нее на полгода и больше прилетают старшие и
младшие научные сотрудники, ученые, и дело закипает. Станция изучает
солнечные вспышки, радиацию, деятельность метеоритов. Потом на орбите
собирается огромный звездолет и стартует, скажем, к Марсу, чтобы проверить
гипотезы старика Уэллса. Будет это или не будет? Да, конечно же, будет. И
человеческие голоса зазвучат в космосе. А потом мы или наши потомки
проверят, есть ли жизнь на более далеких планетах, откуда идут световые
сигналы. Я уверен, что живые существа во Вселенной есть. Но может, они
настолько выше нас интеллектуально и создали такую высокую цивилизацию, что
к нам отнесутся, как к муравьям. А может, они и на нас чем-то похожи, и мы
установим с ними дружбу. Вы сейчас, ребята, посмеетесь и скажете --
фантазирую. Но ведь если бы во время войны какому-нибудь нашему асу сказали,
что в шестьдесят первом году летчик облетит по космической орбите земной
шар, тот бы тоже назвал вас фантазерами. Или возразил: "Что ты парень!
Чкалов и тот только мечтал "вокруг шарика махануть".
— Я тоже так фантазирую, — застенчиво промолвил плечистый Олег
Локтев, — но ведь от фантазии до реальности один шаг.
— И мы его сделаем, — убежденно продолжал Костров. — Наша профессия
станет тогда самой интересной и самой мужественной профессией. Мы вот сейчас
пожимаем плечами, выходя из сурдокамеры. Подумаешь, провести несколько суток
в одиночестве. А я полагаю, что это одна из самых ответственных для нас
тренировок. Вы, ребята, только вообразите, каким надо быть закаленным
психически, если тебя отправят в годичное, а то и в двухлетнее путешествие в
космос, и ты, может, не всегда будешь иметь связь с Землей. Вот какие мысли
навеяла мне эта встреча...
— А он по двигателям или кораблям?
— Кто его знает, — улыбнулся Костров, — мы не уточняли. Что
двигатели, что корабли — вопрос, Алеша, сам должен понимать, деликатный.
Этот ведь конструктор — один из многих. Талантливый, скромный, умница. Мне
кажется, если бы ты повстречался с ним в фойе Большого театра или на улице
Горького, ни за что бы не подумал, что этот человек причастен к космической
технике. Костюмчик на нем не крикливый, орденов и знаков различия никаких,
изъясняется без всякой высокопарности.
Костров смолк и потянулся за остатками воблы. Дремов взглянул на
Рогова.
— А шестая держава сегодня не заговорит?
— А почему бы и нет, — откликнулся Леня, — я как раз забавную штуку
вспомнил. Дело было еще до полета Гагарина. Однажды пришел к нам в редакцию
старик пенсионер, чем-то напоминающий складной метр, только что вынутый из
древнего сундука. Стихи принес. Были там строчки, которые я вовек не забуду.
Дедок этот еще тогда предвидел запуск человека в космос. Знаете, как он
выразился по этому поводу?
Мы запустили в небеса
Не только спутник, но и пса.
И уж теперь не пьяной дракой =
Наукой славен мой народ.
О! Я хотел бы стать собакой,
Чтоб залететь за небосвод!
— Вот это дедусь, — захохотал Андрей, — вот так теоретик
космонавтики!
Гости стали прощаться. Горелов ушел одним из первых. Ему хотелось
тишины и одиночества. Морозный бодрящий воздух плеснулся ему в лицо. От
дома, где жил майор Дремов, до его семнадцатого, было немногим более ста
метров. Но Горелов не спешил возвращаться в пустую квартиру. Долго ходил он
в этот вечер по дорожкам городка, любуясь рябым от звезд небом. Тревожные
мысли теснились в разгоряченном сознании. Он теперь уже многое знал о них,
своих новых друзьях по службе. Знал и самого себя спрашивал: "А я? Смогу ли
я стать таким, догнать их, заслужить их признание?" Спрашивал и не находил
ответа. Ночью, беспокойно ворочаясь под одеялом, он продолжал сам с собой
рассуждать: "Космонавт — это очень высокое звание. Это не только комок
мускулов и мышц, не только сгусток мужества и воли. Космонавт — это прежде
всего огромная интеллектуальная культура". Вот бы о чем надо было ему
сказать на "большом сборе"! Но разве имел сейчас на это право Алеша Горелов?
x x x
Термокамера, известная всему миру по многочисленным очеркам и
фотоснимкам, находилась в цокольном этаже учебного корпуса. Два низких окна
снаружи почти совсем не заметны, зато света для лаборатории они дают
достаточно. Если мимо проходят люди, они видны по пояс. Зимой прильнувшие к
окнам сугробы едва позволяют увидеть из комнаты черные стволы сосен. Комната
большая, тесно заставленная столами, на них размещены приборы. Каждый день к
началу рабочего дня приходит сюда худощавый немолодой подполковник Сергей
Никанорович Зайцев и вместе со своей помощницей, лаборанткой Олей, готовится
к опытам. Если нет опытов (как их называет Зайцев), или тренировок (как их
называют космонавты), работы у него все равно хватает. Надо расшифровать и
систематизировать записи осциллографов, приводить в порядок документацию,
анализировать данные опытов, чтобы по ним составить точное представление о
физической сопротивляемости космонавтов высоким температурам.
Просто тут все. Кушетка под белоснежней простыней, над нею аптечка, где
на всякий случай хранятся противоожоговые средства и лекарства. На вешалке
кислородная подушка, шинель Зайцева да пальтишко лаборантки. Рядом
медицинские весы. Весь этот уголок отгорожен матерчатой ширмой. За нею
обычно раздеваются космонавты, прежде чем укрепить на себе электродатчики и
уж потом, облачившись поверх них в обычные хлопчатобумажные комбинезоны и
унты, ступить в камеру.
На самом большом столе смонтирован пульт управления. На щите несколько
рядов кнопок, снабженных лаконичными надписями, часы, указатели температуры
и влажности в камере. На другом стенде приборы, показывающие температуру
кожи и тела испытуемого. За их показателями с обостренным вниманием следит
белокурая, всегда очень серьезная лаборантка Оля.
Сама термокамера разделена на два отсека: одиночный и двойной. Три
человека могут одновременно очутиться за ее жароустойчивыми стенами. Мрачное
впечатление производят массивные тяжелые двери с ручками, как у банковского
сейфа, с квадратными окошечками, затянутыми толстым плексигласом. Легко и
бесшумно отворяются они. Перешагни порог — и ты окажешься в мире огромных
температур.
Сегодня такой шаг предстояло сделать старшему лейтенанту Горелову. Он
войдет в термокамеру впервые. Потом появится Женя Светлова, продолжающая по
программе свои тренировки. Сергей Никанорович обожает новичков, с ними можно
поговорить о всех тонкостях любимого им дела, уж они-то будут ловить каждое
его слово.
Алексей ожидался в термокамере в четверть десятого. Ровно в девять в
дверь лаборатории постучали. Зайцев открыл задвижку замка и разочаровано
отступил. Порог перешагнул Леня Рогов. Журналист сразу заметил, как
вытянулось лицо у Сергея Никаноровича.
— Я вижу, мое появление не вызвало восторга, — усмехнулся он,
протягивая руку.
— Да нет, отчего же, — глядя в сторону, ответил Зайцев.
— А я-то торопился, боялся опоздать на сеанс Жени Светловой.
— Сеансы бывают в кино, — сухо заметил Зайцев, — а у нас опыты. И
между прочим, опыт с Евгенией Яковлевной назначен на одиннадцать тридцать.
— Вот как, — огорченно протянул Рогов. — А что же будет сейчас?
— Будем проводить пробу с Гореловым.
Рогов вздохнул:
— С вашего разрешения я подойду к одиннадцати.
— Пожалуйста, — ответил Зайцев и попросил лаборантку: — Оленька,
закройте за товарищем дверь...
Не успел Зайцев сесть за свой столик, как снова постучали, и на этот
раз в лабораторию вошел Горелов. Синий спортивный костюм делал его фигуру
еще худощавее, строже. Алеша поздоровался, потом подошел к Оле и положил
перед ней букетик желтых цветов.
— Японская мимоза! Ой какая прелесть! — воскликнула девушка.
— Почему японская? — возразил Алексей. — Самая настоящая московская.
Вчера у метро "Динамо" купил.
Зайцев искоса на них поглядывал. В чуточку выпуклых блеклых глазах
хмурости как не бывало. Сергей Никанорович любил все красивое. Сам он был
садоводом, немножко фальшивя, но зато самозабвенно играл на скрипке. В
оценке космонавтов у него был свой особый критерий. Зайцев считал, что
физическая закалка, теоретическая подготовка — это, конечно, очень важно.
Но не менее важно и другое — личные, чисто человеческие качества: доброта,
душевность, умение держать себя, то есть все то, что называют иногда коротко
обаятельностью. "Чем покорил весь мир после своего первого полета Гагарин?
Конечно же своим подвигом, но и обаятельность сыграла тут далеко не
последнюю роль", — говорил он.
С первого взгляда новый космонавт пришелся
...Поділитися у соцмережах
