Жанр: Драма
Космонавты живут на земле
... здесь
абориген. Лейтенант Василий Комков, старший летчик.
— Лейтенант Горелов, младший летчик, — засмеялся Алеша. — Видите,
какая между нами дистанция!
— Чепуха, — быстро возразил Комков, — помните, что говорил Наполеон
о маршальском жезле, который в ранце у каждого солдата. А жезл старшего
летчика добывается гораздо проще.
Алексей разглядел на столе броскую фотографию. В густых зарослях
мандариновой рощи, весь окруженный ветвями, согнувшимися под тяжестью спелых
плодов, стоит летчик в довоенной форме. В петлицах — шпала. Волосы --
спелая рожь. Грудь в орденах.
— Какой яркий снимок! — вырвалось у Горелова.
— Это отец, — мрачно сказал Комков, — на отдыхе в конце сорок
первого снялся. Его в Цхалтубо лечиться после ранения послали. А потом, в
конце того же сорок первого, он погиб под Севастополем.
— А у меня отец в сорок третьем погиб... на Днепре.
— Вот как, — потеплевшим голосом откликнулся Комков, — значит, и вы
сиротой росли? Я о своем отце всего и помню, что запах армейского ремня да
золотой краб на летной фуражке. Рябинки вот еще на лице у него были.
— А я вообще ничего не помню, — грустно признался Алеша, — совсем
тогда маленьким был.
— Да, — вздохнул Комков, — скоро сами отцами станем.
— Не рано ли? — усмехнулся Алеша. — Лично я так нет.
— О! — засмеялся Комков. — И оглянуться не успеете, как все придет.
Сначала любовь, потом взаимность, загс и прочее.
— Так у вас же всего этого еще нет. Вы на три-четыре года каких-нибудь
меня старше.
— Вот чудак, разве же это по заказу происходит? Любовь — это не
пенсия за выслугу лет. Положитесь на мой личный опыт. Через полгода будете
гулять у меня на свадьбе. Хорошая девушка. Честное слово, хорошая.
— Как зовут-то хоть? — спросил Алеша, тронутый счастливым блеском его
глаз.
— Любашей, — охотно ответил Комков, — здешний
финансово-экономический техникум кончает. Сейчас у них самые горячие денечки
— экзамены идут. Жаль, сегодня ночные полеты. Я бы вас познакомил. Однако
чего мы стоим, как два голых петуха? Пора одеваться и — в столовую.
После обеда они сразу возвратились домой. Жаркая погода вынудила обоих
раздеться. Комков перед вечерними полетами прилег, как и полагалось летчику,
но сон не шел, и он с удовольствием продолжал расспрашивать соседа об
авиаучилище, из которого тот прибыл, об однокашниках — среди них могли
оказаться и его знакомые. Алеша рассказал, как добирался в Соболевку,
вспомнил мрачного ночного железнодорожника.
— Это капитан Савостин, — усмехнулся Комков. — Он в нашей дивизии
служил. В прошлом году уволили.
— Плохо летал? — осведомился Горелов. — Или по пословице: четыре
раза по двести, суд чести и миллион двести?
Василий пожал плечами:
— Да нет. Просто наступил кому-то на мозоль. А потом в порядке
сокращения личного состава стали нас омолаживать. Полагалось людей физически
слабых и старшего возраста с летной работы уволить. Ну а омолаживанием кто
занимался в нашей части? Одни старички, которым, моя бы воля, давно пора на
пенсию. Вот они вспомнили строптивость этого капитана и записали его в
"миллион двести". Теперь ходит по перрону, фонариком машет, дежурный по
станции, так сказать. Впрочем, не будем обсуждать, лейтенант, действия
старших. По уставу не положено. — Комков замолчал, но всего на минуту-две.
— Подойдите к окну, Алеша, и посмотрите на аэродром, — позвал он внезапно.
Горелов встал у раскрытого настежь окна. Отсюда, с третьего этажа,
летное поле производило внушительное впечатление. Над выгоревшей, вылинявшей
за лето травой господствовал белый цвет металла. Самолеты с длинными
фюзеляжами и непропорционально короткими острыми крыльями рядами стояли на
бетонных дорожках. Техники и механики хлопотали около восьми машин,
выведенных на первую линию. Этим машинам с наступлением темноты предстояло
раньше других подняться с бетонированной полосы, и Алеша подумал, что среди
них, вероятно, стоит и машина его соседа по комнате.
— Ну как? — разомлевшим голосом спросил Василий.
— Нравится.
— Эффектное зрелище. Вы на какой матчасти кончали школу?
— На "мигарях". Но потом летал немножко и на этих.
— И что скажете?
— Еще не разобрался как-то. По=моему, эти сложнее.
— Люблю летать на "мигарях", — задумчиво резюмировал Василий. — Для
меня они ясная и четкая конструкция. А эта труба все пожирает: и знания и
силы. Из нее после полета выходишь мокрый как мышонок. А в воздухе чуть
зевнул, и кажется, что не ты ею управляешь, а она тебя таскает. Иногда идешь
на полеты такой усталый... Вот, как сегодня.
Горелов с каким-то жалостливым чувством посмотрел на Комкова. Зачем он
так мрачно? Полузакрытыми были глаза соседа, и на веснушчатом его лице
лежала печать невеселого раздумья. Тревога проникла в Алешино сердце.
— Я вас не понимаю, Василий.
— А чего же тут понимать? — ответил тем же дремотным голосом Комков.
— Что сказано, то и сказано.
— Но позвольте откровенно...
— Давайте на самых максимальных оборотах откровенности. Мы же соседи
и, думаю, скоро станем настоящими друзьями.
— Вот поэтому я и хочу, Василий, — нескладно начал Алеша. — Мне
кажется, если вы хотите летать на "мигах" и чувствуете, что вот этот тип
самолета вам противопоказан, откажитесь от полетов на нем.
Комков пошевелил сухими губами.
— Отказаться? Да вы что, Алеша. У нас все-таки воинская часть, а не
кружок художественной самодеятельности. — В его усталом голосе прозвучала
грустная усмешка. — Да и притом, что обо мне в полку подумают...
— Ничего не подумают! — запальчиво воскликнул Горелов, и кудряшки
зашевелились на его голове. — Да как же можно ложное самолюбие приносить в
жертву здравому смыслу?!
— А вы бы отказались? — прозвучал контрвопрос.
— Я бы?.. — Алеша запнулся.
— Вот то-то и оно! — вяло заметил Василий. — Два ноль в мою пользу.
Самое трудное — это победить самого себя. Многие полководцы именно поэтому
и обрекали свои армии на полный разгром, а народы на страшные жертвы, что не
могли в критическую минуту победить себя, выйти и сказать: вот я такой и
сякой. Вы мне верили и верите. Но вы не знаете самого главного: раньше я
мог, а теперь не могу, освободите меня... Ладно, перестанем об этом
говорить, — закончил Комков примиряюще.
Но сон к нему не шел, и усталый мозг снова настраивал на разговор.
— Я очень часто думаю о сегодняшней нашей авиации, — продолжал
рассуждать Василий. — Огромные скорости. Перегрузки, от которых мельтешит в
глазах, а лицо уродуют гримасы. И вместе с тем кабина — это целая
лаборатория. Как же много требуется от тебя, чтобы пилотировать такой
самолет! И силенки сколько, и знаний. Попробуй сейчас сядь в кабину, не зная
физики, алгебры, теоретической механики. Не много налетаешься. Мне
вспоминается, как нам новый наш командир, Кузьма Петрович Ефимков, про войну
и поршневую технику рассказывал. Тогда, говорит, иные воевали по принципу:
или грудь в крестах, или голова в кустах. Гашетка, ручка, сектор газа,
педали — вот и все. Он, конечно, утрирует, но многое верно. Разве сейчас с
семиклассным образованием сядешь на истребитель?
— И все равно так же, как и в войну, кроме знаний и физической
подготовки, нужно еще одно условие, чтобы летать.
— Какое же?
— Призвание, — тихо произнес Алеша.
— Лирика это, — отмахнулся Комков, — об этом призвании хорошо у
поэта одного сказано, вот забыл его фамилию:
Земля нас награждала орденами,
А небо награждало сединой.
А впрочем, давайте лучше завтра договорим. Мне и впрямь пару часочков
не грех соснуть. Боржоми не хотите? В наш военторг позавчера завезли, так я
пять бутылок взял.
Горелов поблагодарил и отказался. Дождавшись, когда Василий заснет, он
вышел из гостиницы. Надо было сдать в политотдел открепительный талон, стать
на вещевой учет, зайти к замполиту полка.
Когда через два часа он возвратился, Комков встретил его на пороге. На
нем была уже летная куртка песочного цвета с поблескивающей "молнией".
— Вот и хорошо, что пришли. Я с собой ключ брать не буду, зачем он мне
в кабине.
— Отдохнули хорошо? — поинтересовался Горелов.
Василий дружелюбно похлопал его по плечу.
— Да что вы меня, как замполит или полковой врач, исследуете? Это им
по штату положено такие вопросы перед вылетом задавать.
— Я ваш сосед, — с улыбкой напомнил Алеша, но Комков и тут
отпарировал:
— А дистанцию между старшим и младшим летчиком забыли?
— Не забыл, Василий. Только вы мне очень усталым сейчас кажетесь. Не
надо бы вам сегодня на ночные. И задание сложное небось?
— Э-э-э, бросьте-ка причитать батенька, — как говаривал один хирург,
вскрывая совершенно здорового пациента. Задание как всегда: перехват в
стратосфере. Наберу высотенку, атакую в стратосфере цель — и домой. Так что
гуд бай, генносе, если перейти на помесь английского с немецким, --
засмеялся Василий. Он пытался произвести на Алексея впечатление бодрого,
уверенного в себе человека, но тени усталости лежали полукружьями у его
глаз. Поняв, что обмануть соседа не удалось, он вздохнул — хочешь не
хочешь, а идти надо.
Двери бесшумно затворились, и вскоре быстрые шаги Комкова замерли в
лестничном пролете.
Оставшись один, Горелов распаковал свой чемодан с нехитрым холостяцким
имуществом. Потеснив в платяном шкафу вешалки соседа, нашел место для шинели
и двух военных костюмов, штатских брюк и рубашек. Потом написал коротенькое
письмо матери, сообщив, что доехал благополучно и вполне прилично устроился.
Покончив с делами, разделся и в одних трусах сел у окна.
Быстрые южные сумерки плотно обволакивали степь, принося с собой после
душного дня прохладный ветерок. Картина ночного аэродрома волновала. Алексей
пожалел, что не захватил с собой этюдник, подрамник, краски, кисти. Ночной
аэродром так и просился на полотно! Т-образные раздольные бетонированные
полосы были окаймлены гирляндами зеленых электрических лампочек. Эта дорожка
приветливо горевших огоньков бежала вперед, к самому краю летного поля, и
казалось, дальше тоже отрывалась от земли, устремляясь вместе с самолетом к
голубому, ровно мерцающему звездному куполу ночного неба... То ласково
зеленым, то предостерегающе красным, запрещающим посадку светом загоралось и
гасло электрическое стартовое Т — издревле знакомый всем авиаторам
посадочный знак. Очевидно, это электрики опробовали световую сигнализацию
перед полетами.
Почти бесшумно, как большие светлячки, двигались вовсе стороны
тягачи-буксировщики, специальные машины, полуторки, выделенные для
обслуживания полетов, и немногочисленные легковушки, развозившие по
аэродрому старших начальников. Прожектористы дали яркий желтый уч. Он
постоял несколько секунд почти вертикально, не в силах достать до
безоблачного звездного неба, а потом, разрубив надвое летное поле, лег почти
на бетонированную взлетно-посадочную полосу. Стойкий, не колеблющийся свет
выделил ровный ряд стоявших на линии предварительного старта истребителей.
Черные фигурки летчиков, техников и механиков суетились около них с завидной
муравьиной старательностью. Горелов подумал, что там среди них расслабленной
походкой шагает и его сосед лейтенант Комков. "Не понравился он мне
сегодня... — вздохнул про себя Алеша. — Почему он такой утомленный?.. А
говорит любопытно. Интересный парень".
Алеша включил настольную лампу, к которой моментально устремилась целая
эскадрилья комаров, взял со стола фотографию летчика в гроздьях мандаринов и
на оборотной стороне прочитал выцветшую надпись: "Родная Катя! Энное время
ты можешь за меня не волноваться. Очень трудно дался в бою тринадцатый
"мессер". Не зря говорят, что тринадцать — чертова дюжина. А на том
"мессере" был действительно нарисован рогатый черт, и пилотировал его
какой-то ас, барон, что ли. Я получил в том бою легкое ранение и теперь не
столько лечусь, сколько отдыхаю в Цхалтубо. Природа здесь чудо. Видишь,
какие мандарины вымахали. Вот бы Ваську нашего сюда — дал бы им жизни. А о
тебе и не говорю. О тебе можно только мечтать. Обнимаю и целую. Вечно твой
Виктор".
Алеша бережно поставил фотографию на место, еще раз полюбовался
худощавым лицом Комкова-старшего и тотчас же с грустью вспомнил обелиск над
Днепром, белозубую улыбку отца на фотографии, хранившейся у матери. "Значит,
мы оба выросли без отцов, — подумал он, — с Василием стоит подружиться".
Он выключил свет. Тем временем на аэродроме ночные полеты шли своим
чередом. На стоянках запели турбины. Сначала послышался тонкий плавный
свист, но вскоре обрел он силу и превратился в рев, водопадом обрушившийся
на окрестности. Грозные языки пламени вспыхнули за соплами самолетов, и
загудел на все голоса ночной аэродром. Одна за другой стали взлетать боевые
машины. По мере их удаления гул турбин становился мягче и тоньше. К голубым
звездам полуночного неба прибавились новые: красные и зеленые. Это горели на
плоскостях истребителей заветные огоньки АНО.
Потом на летном поле наступило затишье. Только желтый глаз прожектора
иногда вспарывал темень над широким полем аэродрома.
Сонная истома одолела Горелова, и он задремал. Алеше снился родной
Верхневолжск, яркий летний день после дождика. Он, маленький, шлепая босыми
ногами, смеясь, убегает от настигающей его матери. Впереди крутой волжский
берег. Он смело кидается с обрыва в реку, долго летит вниз головой, а
прохладная вода все не прикасается и не прикасается к нему. И вдруг
небывалой силы взрыв наполняет уши режущей болью. Все уплывает в сторону: и
мать, и река, и дождевые лужи. Горелов открывает глаза и видит непонятные
багровые отблески, мечущиеся по стенам комнаты. Вскочив с кровати, он
бросается к окну и каменеет. Его сон действительно был прерван страшным
взрывом. За окном — аэродром, но таким еще никогда не видел его Горелов за
короткую свою службу в авиации.
По тем же рулежным дорожкам, оглашая сиреной южную ночь, мчится белая
"санитарка". Впереди — успевшая ее обогнать пожарная машина. Зябко сник луч
прожектора, застыл неподвижно над восточной окраиной летного поля, и в
блеклом его свете Алексею представилась зловещая картина. Он увидел яркий
костер. Пламя корежило упавший на землю истребитель и так быстро пожирало
легкий металл, что пожарная машина была уже явно ненужной.
В желтой полосе рассеянного света прожекторов показались темные
силуэты. Это люди со всех стоянок бежали к месту взрыва. Бежали изо всей
мочи, хотя твердо знали, что случившегося уже не поправишь и они совершенно
бесполезны человеку, погребенному под грудой горящих обломков.
Охваченный смутным беспокойством, Алеша стремительно оделся и тоже
побежал на аэродром. Ветер свистел у него в ушах, фары обгоняющих
автомобилей слепили глаза, а он бежал все быстрее и быстрее, еле успевая
переводить дыхание. Когда он приблизился к месту падения самолета, шаги его
стали медленнее, а дыхание тяжелее. Пламя, угасающее под струей из
брандспойта, уже долизывало высокий стрельчатый киль. Пожарники разгребали
обломки. Горелов, втиснувшись в кольцо людей, увидел, как один из пожарников
положил что-то на развернутые носилки, а другой негромко, но так, что многие
расслышали, произнес:
— Здесь еще кисть с часами.
И Алексей понял — речь шла о человеке. Нехорошее предчувствие сдавило
грудь. В отсветах угасающего пламени появилась фигура замполита,
коренастого, со шрамом во всю щеку, подполковника Жохова, которому несколько
часов назад представлялся Горелов. Замполит, подойдя, скользнул горестными
глазами по лицу новичка и глуховатым голосом курильщика проговорил:
— Зря пришли, лейтенант. Не надо бы вам...
Алексей почувствовал, как свинцовой тяжестью наливаются ноги. Мимо него
на санитарных носилках пронесли небольшой комок, накрытый белой простыней,
— так мало осталось от человека, находившегося в кабине истребителя,
дышавшего и говорившего несколько минут назад.
На огромной скорости примчалась "Волга". Из-за руля выскочил
всклокоченный и злой комдив. Он сегодня не был на ночных полетах и только
что приехал из города, расположенного в восьми километрах от летного поля --
там находилась его квартира. Кольцо людей разомкнулось, словно разрубленное,
и по образовавшейся просеке Ефимков тяжело и угрюмо прошагал к обугленным
останкам самолета. Безмолвными тенями его сопровождали замполит Жохов,
инженер и командир полка — щеголеватый, с тонкой талией, черноглазый майор
Климов. Не оглядываясь на них, огромный, как монумент, Ефимков односложно
спросил:
— Климов, вы все время держали с ним связь?
— Да, товарищ командир.
— Что он радировал?
— На двенадцати тысячах метров, после выхода из атаки, передал:
чувствую тряску. Потом на две минуты связь прервалась. Я несколько раз его
запросил — почему молчите? В наушниках сначала послышался стон, затем он
очень отчетливо, хотя и слабым голосом, ответил: "Мне плохо".
— Это я знаю! — грубо перебил Ефимков. — Еще какие детали вам
известны?
— Надо прослушать ленту магнитофона.
— Спасибо за совет! — отрезал комдив, и даже в полумраке огромные его
белки гневно блеснули. — Я вижу, майор, на вас очень плохо действует
бессонница, если даете такие само собой разумеющиеся рекомендации. Почему не
проконтролировали лейтенанта Комкова перед допуском его к ночному полету?
— Он недавно прошел ВЛК (врачебно-летная комиссия), — тихо сказал
замполит Жохов, — кардиограмма была хорошей, да и все другие показатели на
месте.
— На месте, на месте, — грозно проворчал Ефимков, — а где теперь это
место? На кладбище, вот где.
Он повернулся к ним всей громадой своего мускулистого тела и медленно
зашагал к "Волге". Неведомая сила оторвала в эту минуту тяжелые Алешины ноги
от земли.
— Товарищ полковник!
Ефимков уже у самой машины удивленно попридержал шаг, открыв дверцу,
скосил на Алешу глаза:
— Ты-то откуда здесь взялся, Горелов?
— Товарищ полковник, — заглатывая слова и от этого еще больше
волнуясь, заговорил Алексей, — виноват... Я виноват. Он перед полетом не
усталость мне пожаловался, а я не настоял, чтобы он от задания отказался, и
командиру сообщить стыдным посчитал. Виноват!..
— Ну и спасибо за откровенность, — отмахнулся досадливо полковник. --
Час от часу не легче.
Хлопнула дверца. "Волга" с места взяла скорость и помчалась поперек
аэродрома к слабо освещенным ночным окнам штабного здания.
x x x
Горелов не спал до рассвета. Лежа на спине, он воспаленными глазами
смотрел в давно не беленный потолок.
Почему командир дивизии его не выслушал и не расспросил подробнее?
Почему даже не выругал столь же резко, как майора Климова и замполита
Жохова? Ведь он, лейтенант Горелов, больше всех виноват, только он мог
предотвратить катастрофу, и не сделал этого. Почему он не забил тревогу,
узнав о настроении Василия, не пошел к командиру полка или его замполиту?
Пусть бы отстранили от полетов Комкова и тот бы надолго с ним из-за этого
вмешательства рассорился. Но ведь он остался бы жить. Смеялся бы и рассуждал
о полетах, женился на студентке Любаше, допил бы свой боржоми, которым
запасся в военторге. Словом, носил бы по земле свою молодость, а потом
зрелость и старость еще долгие годы.
А теперь обгорелые его останки, из каких и поклажи-то для гроба не
соберешь, унесли санитары. Как же это все так? Почему на него, Горелова,
никто не обрушился как на виновника, почему он должен терзаться один?!
Алексей вскочил, зажег свет и заходил по комнате. Ему было тоскливо
среди вещей, хранивших на себе прикосновения Комкова, согретых теплом его
рук, расставленных в порядке, в каком он любил. Виски трещали от боли.
— Василий, прости! — прошептал Алеша.
"Нечего сказать, хорошо же ты начал свою летную службу! — казнил он
себя. — А в чем, собственно говоря, твоя вина? — возник в его сознании
другой, уверенный голос. — Что, собственно, произошло? Твой однополчанин,
еще не успевший даже стать тебе другом, доверчиво открыл душу. Он поставил
тебя в известность, что не хотел бы летать на истребителях этого типа, что
его тянет назад, к "мигам", что на новых машинах он устает и уходит на
полеты расслабленный. Ты посоветовал ему отказаться от очередного полета и
был им же за это высмеян. Мог ли ты после всего этого, вопреки согласию
Василия, идти к командиру полка и настаивать, чтобы его исключили из
плановой таблицы, доказать, что этот человек, совершенно здоровый физически,
не должен летать? Что бы сказал о тебе тот же майор Климов, замполит Жохов,
сам Комков? Они бы посчитали твое заявление наивным и несерьезным. Где же
правда? Виноват я или нет?"
За окном серый рассвет. Мелкий неожиданный дождик прибивает тугими
брызгами травку, а на обгоревших обломках разбившегося самолета капли дождя
как слезы. Мрачно молчит аэродром. В штабе полковник Ефимков перечитывает
коротенькое донесение на имя командующего:
"В ночь на 7 июля 1961 года во время полетов на отработку перехвата
воздушной цели старший лейтенант Комков В.В. с высоты двенадцать тысяч
метров передал о появлении тряски в самолете. Через три минуты сообщил, что
ему плохо. На этом связь с летчиком прекратилась. Самолет упал на восточной
окраине аэродрома и взорвался. Старший лейтенант Комков В.В. погиб. Причина
катастрофы: потеря летчиком сознания. Мною отдан приказ о проведении
тщательного расследования".
Ночь плывет над страной. Ночь приносит радости влюбленным, победы
писателям и ученым, избравшим для своего творчества это тихое время. В
Соболевке она принесла смерть молодому человеку, рядовому летчику нашего
Военно-воздушного флота. Василий Комков с огромной высоты падал на землю на
тяжелом, уже не управляемом истребителе. Он сгорел в одиннадцать ночи. Но
огромна страна наша. И где-нибудь, в одном из больших городов, в этот час
гремела в городском саду музыка, и какой-нибудь замшелый обыватель,
увидевший, как летчик в возрасте Василия Комкова легко и красиво кружит в
вальсе партнершу, наверно, произнес затрепанное:
— Ох и везет этим военным! И оклады, и пайки, и обмундирование. Не
жизнь, а малина.
Ночь плывет над притихшим авиационным гарнизоном, заглядывает в
тридцатую комнату гостиницы, где мечется еще один тоскующий человек и
пересохшим от горя голосом самого себя спрашивает: "Кто же скажет — виноват
я или нет?"
x x x
Еще не было и семи утра, когда побледневший и осунувшийся лейтенант
Горелов остановился возле знакомой ему, обитой кожей двери с дощечкой:
"Командир дивизии". Нет, у молодого летчика не дрожали колени перед
предстоящей встречей. Спокойно и уверенно толкнул он дверь.
Незнакомый лейтенант, дежуривший в приемной комдива, вопросительно
поглядел на Алексея:
— Я вас слушаю.
— Мне надо видеть командира дивизии.
— Вас он вызывал?
— Нет, но у меня серьезное дело.
— Полковник занят в связи со вчерашним. Вы же знаете.
— Знаю. Я тоже в связи со вчерашним.
Дежурный пожал плечами и скрылся за дверью кабинета. Возвратился он
очень скоро, почти тут же, и развел руками.
— Должен вас огорчить. Сказал: "Я в курсе, но принять сейчас не могу".
С низко опущенной головой поплелся Горелов в гостиницу. Что же делать,
если полковник Ефимков, знавший его на протяжении двух лет, даже видеть его
сейчас не хочет? Значит, слишком велика его вина.
Приближалось время завтрака, но Алеше и думать было противно о еде.
Ощущая слабость, поднялся он к себе на третий этаж, не раздеваясь, лег. С
фотографии, стоящей на столе, на него укоризненно глядел военный летчик со
шпалой в петлицах и, казалось, говорил: "Не уберег. Как же ты это? А?"
— Да не мог же я. Честное слово, ничего больше не мог сделать, --
прошептал Алексей, чувствуя звон в висках и сухость во рту.
Как он заснул — не смог бы сказать. Видимо, сон был хрупок, как и у
всякого возбужденного человека. Гулких шагов по коридору Алеша не услышал.
Но когда еле-еле скрипнула дверь, вскочил и замер от удивления. Чуть
пригибаясь в дверях, в комнату вошел полковник Ефимков. Снял с головы
фуражку, обнажив на лбу дорожку бисерного пота, глазами поискал на столе
место, куда бы ее положить. Мохнатые, с проседью брови его сомкнулись над
переносицей, отчего озабоченность на загорелом лице комдива проступила еще
больше. Подвинув к себе стул, Ефимков сел.
— Ну, здравствуй, — спокойно произнес он, оглядывая Горелова. — Чего
же это ты на кровать в брюках да еще обутым взгромоздился? Я, кажется, не
этому тебя обучал. Конец света, что ли, пришел?
— Кошки на сердце скребут, товарищ полковник.
— Кошек гони, — мрачно изрек Кузьма Петрович, — конца света тоже не
предвижу. А ну-ка, дай лоб. Что-то ты мне не нравишься, парняга. — Он
положил тяжелую ладонь на лоб лейтенанту, потом потрогал его щеки. — Так и
есть. Градусов тридцать девять, не меньше. Небось южную лихорадку подцепил,
да и нервишки сдали. Врача к тебе пришлю, чтобы все на уровне было. Ну а
теперь рассказывай, зачем ко мне в кабинет ломился?
Горелов сел на койку и откровенно поведал комдиву о своих мучениях.
— Полагается в авиации по закону, установленному самой жизнью: если
чувствуешь, что не готов к полету, заяви
...Закладка в соц.сетях
