Жанр: Драма
Опрокинутый лес
...я
до сих пор остаюсь в плену детских предрассудков. - Тут Форд выпрямился.
Движение было едва заметное. Но от Корин оно не укрылось. Форд впервые
показал, что следит за собой. Он тем не менее продолжал дальше, причем без
натуги. - До сих пор, покупая билет на поезд, я удивляюсь, что должен
платить полную цену. Я чувствую, что меня провели, надули, когда у меня в
руке обычный взрослый билет. Мне было пятнадцать, а мать все еще говорила
кондукторам, что мне нет двенадцати.
Мельком взглянув на часы, Форд заметил:
- Мне, к сожалению, пора, Корин. Был очень рад повидать тебя.
Корин откашлялась,
- Ты можешь... можешь прийти ко мне домой в пятницу вечером? -
торопливо спросила она и добавила: - У меня будут самые близкие друзья.
Если раньше Форд и не успел понять, что Корин любит его, то сейчас
наверняка понял и окинул ее быстрым взглядом, который весьма трудно
описать, но зато легко проанализировать задним числом. Этот взгляд не
содержал открытого предостережения, но все же намекал: "Не стоит ли
поосторожней? Со мной, и вообще?" Совет мужчины, любившего что-то, сейчас
не существенное, или подозревающего самого себя в добровольной или
вынужденной утрате неких свойств, имеющих необычайное, почти мистическое
значение.
Корин пренебрегла взглядом и полезла в сумку.
- Я напишу адрес, - сказала она, - пожалуйста, приходи. Конечно, если
можешь.
- Обязательно приду, - согласился он.
Неделя, потянувшаяся в ожидании новой встречи с Фордом, показалась
Корин необычной и утомительной, - она с волнением, но охотно занималась
переоценкой собственной внешности, в результате чего сочла свой красивый,
с высокой переносицей нос слишком крупным, а ладную, пропорциональную
фигуру - костистой и безобразной. Она все время читала стихи Форда.
Обеденный перерыв она неизменно проводила в цокольном этаже у "Брентано",
разыскивая литературные журналы, которые могли поместить на своих
страницах стихи или статьи о стихах ее возлюбленного. После работы она
доходила до того, что читала со словарем получившее теперь известность, а
когда-то не к месту опубликованное во французском дамском журнале "Madame
Chic" [ "Мадам Шик" (фр.) ], эссе Жида о Форде - "Cha o ... e fi "
[ "Песня... наконец" (фр.) ].
В десять часов того самого вечера, когда Форд должен был прийти, у
Корин зазвонил телефон. Попросив кого-то приглушить патефон, она выслушала
его извинения: Форд сказал, что не сумел выбраться. Он объяснил Корин, что
работает.
- Понимаю, - ответила она и затем, не удержавшись, спросила: - а ты
еще долго будешь работать?
- Не знаю, Корин. Я только разошелся.
- А-а, - протянула она.
Форд спросил:
- А вечеринка у тебя еще не скоро кончится?
- Это не вечеринка, - возразила Корин.
- Ну неважно. Друзья пока не расходятся?
Корин заставила друзей сидеть до четырех утра, но Форд не появился.
Он, правда, снова позвонил, назавтра, в полдень. Вначале домой, а
потом на работу, по номеру, который дала ему горничная.
- Корин, мне ужасно жаль, что вчера так вышло. Я проработал всю ночь.
- Все в порядке.
- Ты можешь со мной сегодня пообедать, Корин?
- Да.
Тут я могу использовать два испытанных голливудских приема.
Календарь, с которого невидимый электрический фен сдувает листки. И
великолепное бутафорское дерево, которое, расцветая в две секунды,
превращает лютую зиму в пьянящую раннюю весну.
В продолжение четырех следующих месяцев Корин и Форд виделись раза
три в неделю, не реже. Всегда в жилых кварталах города. Всегда среди
навесов третьеразрядных кинотеатров и почти всегда над пиалами с китайской
едой. Корин это не смущало. Не смущало ее и то, что их вечерние свидания
почти всегда - за редким исключением - заканчивались около одиннадцати, -
в этот час Форд, у которого был режим, испытывал потребность вернуться к
работе.
Иногда они шли в кино, но чаще сидели до закрытия в китайском
ресторане.
Говорила теперь чаще Корин. Форд рассуждал подробно лишь о поэзии или
поэтах. Два вечера, правда, выдались необычные - он пересказал ей от
начала до конца свои эссе. Одно о Рильке, другое об Элиоте. Но в основном
он слушал Корин, которой надо было выговориться за целую жизнь.
Каждый вечер он провожал ее до дому - в метро, потом на автобусе, но
в квартиру поднялся всего один раз. Взглянул на ее Родена (принадлежавшего
некогда Кларе Рильке), взглянул на ее книги. Она поставила ему две
пластинки. Потом он уехал.
Корин привыкла понемногу употреблять спиртное - большинство ее друзей
или выпивали или сильно пили, - но в те дни, когда она встречалась с
Фордом, не брала в рот даже коктейля. На всякий случай. Она боялась, что
спугнет его своим дыханием, когда, не сдержав порыва, он заключит ее в
объятия на фоне городской окраины, укрывшись в тени какой-нибудь
галантерейной лавки или магазина оптики.
Поцеловал ее Форд, как назло, когда она пришла с редакционной
вечеринки.
Поцеловал он ее в китайском ресторане. Приблизительно месяца через
два с половиной после их первой встречи Корин поджидала там Форда, читая
гранки своей статьи. Он подошел к ней, поцеловал, потом снял пальто и сел.
Это был рядовой, нисколько не возвышенный поцелуй рядового, ничуть не
возвышенного мужа, заглянувшего после работы в гостиную. Корин, между тем,
была слишком счастлива, чтобы гадать, отчего Форд так скоро преодолел
возвышенный период. Позже, подумав мимоходом о случившемся, она пришла к
утешительному для себя выводу, что _и_х_ _п_о_ц_е_л_у_и_ проходят обратную
эволюцию.
В тот же вечер, когда Форд ее поцеловал, Корин спросила, не выберет
ли он время, чтобы познакомиться кое с кем из ее друзей.
- У меня чудесные друзья, - объясняла она с воодушевлением, - они все
знают твои стихи. Некоторые только ими и живут.
- Корин, я довольно необщительный...
Корин что-то вспомнила и, улыбаясь, наклонилась к нему.
- Именно это слово употребила мисс Эйглтингер, когда говорила о тебе,
вернее, кричала в приспособление, через которое слушал мой папа. Помнишь
мисс Эйглтингер?
Форд кивнул, без тени умиления.
- А как я должен себя с ними вести?
- С моими друзьями? - изумилась Корин, но тут же заметила, что Форд
не шутит. Она решила пошутить сама: - Ну-у пожонглируешь немного
индийскими булавами, расскажешь, кто твои любимые кинозвезды.
Шутки ее до Форда, как правило, не доходили. Она потянулась через
стол и взяла его за руку.
- Милый, тебе не надо ничего делать. Этим людям просто хочется
увидеть тебя.
Неожиданная мысль просто потрясла ее, буквально огорошила.
- Быть может, ты не понимаешь, что значат для многих твои стихи?
- Ну почему же, думаю, понимаю. - Ответ был неубедительный. Корин
такой ответ совсем не устраивал.
Она заговорила горячо.
- Милый, стоит открыть у "Брентано" любой литературный журнал, как
тут же натыкаешься на твое имя. А человек, которому ты меня представил?
Казначей, если не ошибаюсь? Он же говорил, что о "Робком утре" пишут целых
три книги. Одну даже в Англии. - Корин провела рукой по костяшкам его
пальцев. - Тысячи людей не могут дождаться среды, - продолжала она нежно.
(Подразумевалось, что вот-вот выйдет в свет вторая книга Форда.)
Он кивнул. Но все же что-то его беспокоило.
- А танцев у тебя случайно не будет, а? Я танцевать не умею.
Через неделю, или около того, большая компания лучших друзей явилась
к Корин знакомиться с Фордом. Первым пришел Роберт Уэйнер, За ним - Луиза
и Элиот Зеермейеры из Такахо, очень тонкие люди. Следом пришла Элис
Хэпберн, которая преподавала тогда или еще раньше в Уэлсли. Симор и
Фрэнсис Херц, самые большие интеллектуалы среди знакомых Корин,
поднимались на лифте вместе с Джинни и Уэсли Фаулерами, партнерами Корин
по бадминтону. По меньшей мере пятеро из собравшихся читали обе книги
Форда. (Новинка - "Человек на карусели" - только что появилась.) И по
меньшей мере трое из этих пяти искренне и неустанно восхищались гением
Форда.
Форд опоздал почти на час и почти до самого десерта стеснялся. Потом
вдруг вошел в роль почетного гостя и поразительно тонко провел ее.
Целый час он сам рассуждал и выслушивал соображения Роберта Уэйнера и
Элиота Зеермейера о стихах Хопкинса.
Си Херцу он не только дал весьма дельный совет насчет его книги
(тогда еще готовившейся) о Вордсворте, но подсказал название и содержание
трех глав.
Суфражистские выпады Элис Хэпберн он отразил и глазом не моргнув.
Он крайне деликатно и совершенно впустую объяснил Уэсли Фаулеру,
почему Уолт Уитмен не "непристойный" поэт.
Ни в том, что говорил Форд, ни в том, как он вел себя весь вечер, не
было даже намека на позерство. Он просто был великим человеком, который,
невзирая на то, что его величие сковано рамками званого обеда, тактично и
последовательно, оставаясь самим собой, без высокомерия и заискивания,
общался с присутствующими. Вечер удался. Пускай не все это понимали, но
чувствовали все. На следующий день в редакционный кабинет Корин позвонил
по внутреннему Роберт Уэйнер.
Как всегда случается с теми, кто излишне печется о чужой добродетели,
Уэйнеру даже по телефону было трудно скрыть свою озабоченность.
- Прекрасный вечер, - начал он.
- Бобби, ты просто прелесть! - воскликнула Корин, заходясь от
восторга. - Вы все - просто прелесть! Слушай. Поговори с телефонисткой.
Узнай, может, я могу тебя поцеловать.
- Делать нечего. - Уэйнер откашлялся. - Рад служить моему
правительству.
- Я не шучу! - У Корин даже закружилась голова от избытка нежности к
Бобби он правда был просто прелесть. - При чем тут правительство? -
поинтересовалась она беспечно.
- Он не любит тебя, Корин.
- Что? - спросила Корин. Она отлично расслышала Уэйнера.
- Он не любит тебя, - отважно повторил Уэйнер. - Форду даже в голову
не приходит, что тебя можно любить.
- Заткнись, - сказала Корин.
- Хорошо.
Последовала долгая пауза. Потом Уэйнер все же подал голос снова.
Казалось, он говорил издалека.
- Корин, я помню, как очень давно поцеловал тебя в такси. Когда ты
первый раз вернулась из Европы. Это был не совсем честный поцелуй,
замешанный на виски с содовой - может, помнишь - я еще смял твою шляпку. -
Уэйнер снова откашлялся, но на этот раз договорил до конца все, что считал
необходимым сказать: - Понимаешь, ты тогда так подняла руки, чтобы
поправить шляпку... и в зеркальце над фотографией водителя у тебя было
такое лицо... В общем, я не знаю. Ты до того здорово посмотрела и вообще.
Короче, поправлять шляпку, как ты, не умеет никто на свете.
Корин холодно оборвала его, спросив:
- Ну и к чему ты это?
Но все же Уэйнер растрогал ее, и довольно глубоко.
- Да ни к чему, скорей всего. - И потом: - Нет, к чему. Очень даже к
чему. Я пытаюсь тебе втолковать, что Форду не дано понять, что лучше тебя
никто на свете не умеет поправлять шляпку. Я хочу сказать, человек,
подобно Форду достигающий вершин поэзии, не может оставаться нормальным
мужчиной, способным разглядеть умеющую поправить...
- Ты повторяешься, - сердито перебила его Корин.
- Возможно.
- А почему ты решил... - она запнулась, а потом добавила вызывающе: -
мне казалось, что поэты-то как раз и должны лучше разбираться в таких
вещах, чем прочие.
- Разбираются, если им нравится сочинять стихи. Но не разбираются,
если живут поэзией, - сказал Уэйнер. - Понимаешь, Корин, в обеих книгах
Форда нет ни строчки стихов. Там одна поэзия. Ты представляешь себе, что
это значит?
- Объясни.
- Хорошо. Это значит, что он пишет под воздействием застывшей
красоты. Так могут писать только те...
- Повторяешься, - обрезала Корин.
- Я бы не стал звонить, если бы мне нечего было сказать. Если бы я...
- Слушай, - сказала Корин, - ты считаешь, что он немного психованный.
Я не согласна с тобой, Бобби. Это неправда. Он... он сдержанный. Он
добрый, он ласковый, он...
- Не будь дурочкой, Корин. Психованней не бывает. Другим он быть не
может. Не будь дурочкой. Он по уши увяз в своем психозе.
- А какие у тебя основания полагать, что я ему не нравлюсь? - с
достоинством спросила Корин. - Я очень ему нравлюсь.
- Конечно, нравишься. Но он тебя не любит.
- Ты уже говорил. Прошу тебя, заткнись.
Но Уэйнер решительно приказал:
- Корин, не выходи за него замуж.
- А теперь послушай меня. - Она ужасно разозлилась. - Раз он меня не
любит - как ты весьма любезно заметил - то мои шансы выйти за него не
особенно велики, так?
Уэйнеру не хотелось казаться самоуверенным, но его уже понесло.
- Он женится на тебе, - сказал он.
- Вот как. Почему?
- Просто женится и все. Ты ему нравишься, а он холодный и не
подумает, или не захочет подумать, что не должен жениться на тебе. Во
всяком случае...
- Он не холодный, - зло возразила Корин.
- Нет, он холодный. И мне плевать, что тебе он кажется нежным. Или
добрым. Он холодный. Холодный, как лед.
- Глупости.
- Корин. Прошу тебя. Будь осторожна. Лучше не выясняй, глупости это
или нет.
Корин и Форд обвенчались 20 апреля 1937 года (месяца через четыре
после того, как они встретились, будучи уже взрослыми людьми) в
университетской часовне. Подругой невесты у Корин была Джинни Фаулер, а со
стороны Форда присутствовал доктор Фанк с факультета английской филологии.
На свадьбу собралось человек шестьдесят друзей Корин. Взглянуть, как
женится Форд, кроме Фанка зашли двое: его издатель, Рэйберн Клэпп, и еще
очень высокий, очень бледный мужчина, специалист по литературе
елизаветинского периода из Колумбийского университета, который раза три,
не меньше, заметил, что от цветов у него случается раздражение "носовых
проходов".
Доктор Фанк отложил лекции Форда на десять дней и настоял, чтобы
молодые устроили себе небольшое свадебное путешествие.
Корин и Форд прокатились в Канаду на машине Корин. Вернувшись в
первое воскресенье мая в Нью-Йорк, они поселились в квартире Корин.
Об их медовом месяце я ничего не знаю.
Мне хотелось бы подчеркнуть, что я упоминаю об этом просто так, а не
потому, что хочу оправдаться. Если бы я нуждался в свидетельствах, то,
вероятно, раздобыл бы их.
На следующий день после возвращения в Нью-Йорк с утренней почтой
Корин получила письмо, которое сочла весьма трогательным. Вот его "32 Макриди-роуд,
Харкинс, Вермонт,
30 апреля 1937.
Дорогая миссис Форд,
На прошлой неделе, из воскресного выпуска "Нью-Йорк тайме", я узнала,
что вы и мистер Форд поженились, и беру на себя смелость написать вам на
адрес Колумбийского университета, в надежде, что вам перешлют письмо.
Прочитав новую книгу мистера Форда "Человек на карусели", я поняла,
что должна найти возможность попросить у него совета. Однако, не рискуя
отрывать его от работы, я обращаюсь к вам. Мне двадцать лет, я учусь в
Кридмор-колледже, который находится здесь, в Харкинсе. Мои родители
умерли, и с раннего детства я живу с тетей, как мне кажется, в самом
старом, огромном и безобразном доме во всей Америке.
Чтобы не отнимать у вас слишком много времени, скажу сразу, что
написала несколько стихотворений, которые мне очень хочется показать
мистеру Форду и которые я прилагаю к письму. Умоляю вас показать ему
стихи, так как безумно нуждаюсь в его совете. Я понимаю, что не имею права
надеяться, что мистер Форд изложит свое мнение письменно, но мне будет
достаточно, если он просто прочитает или хотя бы просмотрит стихи. Дело в
том, что в следующую пятницу у меня начинаются каникулы, и в субботу,
восьмого мая, мы с тетей заедем в Нью-Йорк, по дороге в Ньюпорт, на
свадьбу моей двоюродной сестры. Я бы могла позвонить вам по телефону,
чтобы поговорить о стихах.
Буду безгранично признательна вам обоим за участие И позвольте,
пользуясь случаем, поздравить вас и пожелать большого семейного счастья.
Искренне ваша,
Мэри Гейтс Крофт".
Письмо пришло в большом пергаментном конверте. Туда же была вложена и
толстая пачка восьмушек желтой бумаги для черновиков. В отличие от
напечатанного на машинке письма, стихи были написаны твердым простым
карандашом и беззастенчиво наползали друг на друга. Новобрачная нехотя
взглянула на них - уж очень неопрятными казались листки рядом со стаканом
ее утреннего апельсинового сока. И все же она подвинула стихи, письмо и
конверт - все это хозяйство - сидевшему напротив нее за накрытым к
завтраку столом новобрачному.
Сказать сейчас, что Корин подсунула Форду стихи лишь потому, что ее
тронул искренний тон молодой просительницы и она захотела, чтобы ее ученый
молодой супруг проявил отзывчивость, означает почти не погрешить против
истины. Но ведь истина не какой-то законченный, однородный предмет. У
Корин была еще одна причина. Форд ел кукурузные хлопья без сливок и без
сахара. Совершенно сухие и несладкие. Ей требовался законный повод, чтобы
как можно непринужденнее посоветовать ему попробовать хлопья со сливками и
с сахаром.
- Милый, - сказала она.
Молодой муж был так любезен, что оторвался от сухих хлопьев и плана
лекции.
- Прочтешь сегодня вот это, если успеешь?
Корин показалось, что она обращается сама к себе в тишине утренней
комнаты. Она принялась объяснять подробно:
- Здесь письмо и еще несколько стихотворений - от студентки из
Вермонта. Письмо очень милое. Видно, что девочка хорошо потрудилась. В
общем, если ты разберешь почерк и прочтешь стихи, а потом скажешь мне,
какое у тебя впечатление... - Корин взглянула на красивое, посвежевшее
после отпуска лицо мужа, и мысль ускользнула. Потянувшись, она через стол
погладила его по руке и, с усилием собравшись, договорила: - Она приезжает
в Нью-Йорк и хотела бы узнать от меня по телефону твое мнение. Ужасно
сложно.
Форд кивнул.
- Пожалуйста, - сказал он и засунул письмо и стихи в карман пиджака.
Его ответ был каким-то уж очень простым и окончательным. Корин
хотелось привлечь к себе мужа - привлечь не физически, а вообще. Ей
хотелось, чтобы косые солнечные лучи, падая на стол, накрытый к завтраку,
попадали сразу на них обоих, а не на каждого в отдельности.
- Знаешь что, милый. Дай-ка мне адрес на минутку. Надо написать ей
несколько строчек, пусть придет в воскресенье к чаю.
- Хорошо. Договорились. - Форд протянул конверт, улыбнулся и доел
хлопья.
Но к воскресному полдню Форд стихов еще не читал. Корин поскреблась к
нему в дверь.
- Рэй, миленький. Студентка, которую я пригласила, будет у нас часа
через два, - сказала она мягко. - Ты не мог бы проглядеть стихи? Чтоб
сказать ей несколько слов?
- Конечно! Я тут как раз кое-что просматриваю. А где они?
- У тебя, дорогой. Скорей всего, остались в кармане синего костюма.
- Я сейчас оденусь и заодно найду, - охотно согласился Форд.
Однако он не встал из-за стола, а работал до трех, пока не раздался
звонок в дверь.
Корин снова кинулась в кабинет.
- Дорогой, ты успел прочитать стихи?
- Она что, уже здесь? - спросил Форд с недоверием.
- Я ее займу. Ты читай. Выйдешь, когда закончишь. - Корин поспешила
прикрыть дверь кабинета. Рита, горничная, уже впустила посетительницу.
- Здравствуйте, мисс Крофт, - радушнейше приветствовала гостью Корин.
Она обращалась к миниатюрной светловолосой девушке со срезанным
подбородком, которой можно было дать даже не двадцать, а восемнадцать.
Девушка была без шляпки, в добротном сером фланелевом костюме, совсем
новеньком.
- Я так признательна вам за приглашение, миссис Форд.
- Садитесь, прошу вас. Муж, к сожалению, немного задерживается.
Женщины сели, мисс Крофт продолжала:
- Мне кажется, я узнаю его. Его портрет есть в "Поэтическом
обозрении". Правда, там чудесный портрет? Никогда не видела никого
красивей. - Ее тон не был легкомысленным, в нем скорее чувствовалась
свойственная молодости открытость. Она восторженно смотрела на хозяйку.
Корин рассмеялась.
- Я тоже, - согласилась она. - А как вам Нью-Йорк, мисс Крофт?
Корин просидела с гостьей полтора часа, Форд не показывался.
Беседа не была трудной. Мисс Крофт, похоже, намеренно избегала
банальностей, которыми, как правило, обмениваются приезжие с постоянными
жителями Нью-Йорка. У нее имелся набор собственных свежих мыслей. Сперва
она призналась Корин, что хотела бы перебраться в Нью-Йорк, а не бывать
здесь проездом. Корин приятно удивилась - что от нее и требовалось - и
стала поглядывать на срезанный маленький подбородок гостьи с сочувствием,
а на ее красивые лодыжки и икры - с одобрением.
- Я пытаюсь, - неожиданно серьезно призналась мисс Крофт, - убедить
тетушку позволить мне учиться в Нью-Йорке. Правда, надежды у меня мало.
Особенно после того, что случилось вчера вечером. Совершенно пьяный
мужчина вошел в обеденный зал гостиницы. - Она усмехнулась. - Мне даже
запрещено красить губы.
Корин порывисто наклонилась к ней.
- Скажите, вы в самом деле хотите учиться тут?
- Больше всего на свете.
- А Кридмор? Не бросать же его?
- Я могла бы перевестись в Барнард. А по вечерам учиться в
Колумбийском университете, - отвечала мисс Крофт с готовностью.
- Может быть, мне поговорить с вашей тетей? Как старшей подруге? Я с
радостью, если хотите, - предложила Корин от души.
- Ой, ей-богу, здорово! - сказала мисс Крофт. Но туг же покачала
головой. - Нет, спасибо. Повоюю пока сама, у меня еще несколько дней до
отъезда. Вы не знаете тети Корнелии. - Она смущенно опустила глаза и
посмотрела на свои руки. - Я же никогда не уезжала из дома одна. Живу так,
будто... - она замолчала и улыбнулась Корин показалось, что совершенно
обворожительно. - Разве это важно? Я счастлива, что приехала сюда, вот и
все.
- Где вы остановились, милая? - осторожно поинтересовалась Корин.
- В "Уолдорфе". Скорей всего, мы пробудем до следующего воскресенья.
- Мисс Крофт хихикнула. - Тетя Корнелия не доверяет слугам, опасается за
столовое серебро. Причем больше других - _н_о_в_о_й_ кухарке - ясное дело:
служит у нас всего девять лет и не успела как следует себя
зарекомендовать.
Корин рассмеялась - от души рассмеялась. Ей вдруг показалось очень
несправедливым, чтобы эта умненькая молодая особа вернулась в Вермонт с
неосуществившимися или почти неосуществившимися желаниями.
- Мэри - могу я называть вас Мэри? - начала Корин.
- Банни. Никто не зовет меня Мэри.
- Банни, вы бы могли пожить немного у нас, когда ваша тетя уедет.
Если она разрешит. Правда. У нас есть отличная комната, куда мы даже и
не...
Расчувствовавшись, Банни Крофт пожала Корин руку. Затем она засунула
руки в карманы жакета. Ногти у нее были обкусаны до мяса.
- Я что-нибудь придумаю, - сказала она твердо и улыбнулась.
Было заметно, что Банни не склонна мириться с безнадежными
обстоятельствами. Через какое-то время Корин уже казалось, что Банни водит
ее по своему вермонтскому дому, с любовью и отвращением подмечая все, что
там стояло, росло или валялось. Вот появилась и тетя Корнелия: смешная
старая дева, лишенная чувства юмора, ведущая в одиночку войну на множество
фронтов, но, главным образом, против прогресса, пыли и развлечений. Корин
слушала с интересом, то посмеиваясь, то с сочувствием покачивая головой.
Но задвигавшиеся по дому слуги задели ее за живое всерьез. Когда
Банни с неописуемой нежностью заговорила о старике-дворецком Гарри,
которого обожала и которому была предана как родному, Корин с внезапной
горечью вспомнила Эрика, отцовского шофера, давно покойного.
- А Эрнестина! - с чувством восклицала Банни. - Бог мой! Если бы вы
видели Эрнестину! Горничную тети Корнелии. Жуткая клептоманка, сколько ее
помню, - с удовольствием припечатала она. - Но когда я попала в дом тети,
одна Эрнестина - кроме Гарри - понимала, что маленькая девочка - не
низенький взрослый. - Банни усмехнулась. Глаза ее погрустнели глаза были
красивые, серо-зеленые и большие.
- Многие годы я брала на себя вину за всякие мелкие пропажи, которые
случались в доме. Да и до сих пор беру. Бог ты мой, тетя Корнелия тут же
уволит Эрнестину, если узнает о ее... _н_е_д_о_с_т_а_т_к_е_. - Она
улыбнулась.
- А как поступала тетя, я имею в виду, когда вы были маленькая, -
когда вы признавались в грехах Эрнестины? - изумленно и с любопытством
спросила Корин. Она поразилась и даже немного позавидовала находчивости,
благодаря которой ее гостья, как видно, безболезненно пережила детство.
- Как поступала? - Банни передернула плечами - жест показался Корин
чересчур ребячливым для ее возраста. Банни улыбнулась. - Да так, ничего
особенного. Запрещала пользоваться библиотекой. А Эрнестина все равно
добывала для меня ключ. Ну или не позволяла ездить верхом. Что-нибудь в
этом роде.
Корин вдруг взглянула на часы.
- Рэй должен был уже прийти, - сказала она виновато, - мне ужасно
неловко, что он задерживается.
- Неловко! - вид у Банни сделался перепуганный. - Бог ты мой, миссис
Форд. Я и надеяться не могла, что он... что он вообще выберет время, чтобы
встретиться со мной... - Банни в волнении потерла хрупкое запястье, однако
спросила: - А ему удалось просмотреть мои стихи? Я хочу сказать, у него
нашлось время?
- Ну-у, насколько я знаю... - принялась выкручиваться Корин, но тут
же почувствовала облегчение, услыхав, как открываются двойные двери
гости
...Закладка в соц.сетях
