Жанр: Драма
Последний поворот на бруклин
...да я и решил стать писателем. Теперь я это точно знаю.
Можно,
конечно, и о каком-то духовном решении говорить. Но началось все именно тогда. Я
согласился
написать письмо.
СЛОВО
... Когда его спрашивали о стиле, Селин, чья бабушка была кружевницей, и
чье имя он
выбрал себе псевдонимом, отвечал: "Мне хочется, чтобы мои страницы были такими
же
изящными, как кружева... " Я же не уверен вообще, как можно определить стиль. Я
беру и
пользуюсь различными методами для того, чтобы совершить то, что, насколько я
чувствую,
требуется в каждой конкретной работе. В сущности, я хочу провести читателя через
какой-то
эмоциональный опыт, поэтому должен писать изнутри наружу, иначе мне не добиться
этой
цели. Я должен хранить верность тем людям, которых создаю: пусть они живут своей
жизнью, - поэтому манера моего рассказа должна отражать ритм их жизни, то, как
они
говорят... В идеале, поверхность строки должна быть для меня настолько выпуклой,
чтобы
читателю даже не нужно было ее читать. То есть, она просто сходит со страницы, и
ты ее
схватываешь - вот чего мне надо.
Я пишу музыкально, поэтому пришлось разработать такую типографику, которая,
в
сущности, не что иное, как система нотной записи. Мне хочется, чтобы все
оставалось как
можно проще и очевиднее. В простоте - глубина. Вот такие вещи меня заботят, а
все вместе
они помогают сформироваться моему "стилю". Понятно, что присутствуют и многие
другие
элементы, причем, многих я не осознаю. Мой "стиль" образует все мое естество -
как и у кого
угодно.
Я пишу наглядно. Понимаете, то, что я пишу... я это ощущаю. А потом слышу.
На
сознательном уровне я следую, прежде всего, Бетховену. То есть, я все
представляю себе
наглядно. А потом, сев и начав писать, я стараюсь подыскать слово, которое бы
совершенным
образом отобразило все, что я ощутил, увидел и услышал. Так что тут все основано
на
изображении. В том смысле, что я все очень четко вижу. Ведь мы все обладаем тем
совершенством, которое нам необходимо. Мне главное тронуться, сойти с места.
Завести мотор.
И, в общем-то, это - моя работа. Свернуть свое "я" с привычной дороги. Так что
приходится
искать наилучшее отражение, наилучшую ноту, верное слово, фразу, слог,
пунктуацию, которая
бы совершенным образом отображала - а если не добиваешься совершенства в том,
чем я
занимаюсь, ты предстаешь полным идиотом. Меня все еще называют варваром и
невеждой в
этой стране.
Не думаю, чтобы на мой язык или на меня как на стилиста вообще повлияли
наркотики.
Наркотиками я начал увлекаться лишь после публикации "Последнего поворота". А
стиль, язык
и все прочее, наверное, к тому времени у меня уже установились. Селин-то
мескалин принимал,
говорят, я же никогда не увлекался галлюциногенами. Траву курил, это да - в
сущности, тоже
галлюциноген.
По реакции я понял, что когда публика начинает читать мои книги, люди както
ассоциируют себя с ними и получают удовольствие. Это академическое сообщество
подвергает
меня какому-то остракизму. На самом деле, после выхода "Последнего поворота" мне
кто-то
сказал, что против романа существовал некий заговор: крупные книжные магазины в
Нью-Йорке отказывались выставлять ее на витрины. Продавать-то продавали, но не
показывали.
Но после этой книги писать мне было уже гораздо легче. На "Последний
поворот" я
потратил шесть лет, но все это время просто учился писать. Это была пытка.
Например,
Траляля - там про нее, кажется, страниц двадцать или около того. Не помню. Не
очень много.
У меня на это ушло два с половиной года. Знаете, я ведь не способен сидеть и
целенаправленно
думать. Я могу думать вслух, даже разговаривая с кем-нибудь, или на бумаге. А
время тогда
уходило в основном на понимание сюжетов.
Уже в процессе появлялись необходимые инструменты. Но иногда мне трудно
писать
физически, поэтому когда у меня есть энергия - я работаю. "Ива" в этом смысле
оказалась
книгой очень трудной. Я писал ее, может быть, пару недель, а потом, скажем, год
не мог к ней
притронуться. Адский труд потом - избавляться от повторений. А сама работа
занимает от
силы несколько месяцев, само по себе писать стало легче, поскольку есть
инструменты и
знаешь, как их применять. Поэтому приходится постоянно бросать себе вызов, чтобы
было
интереснее. Мне нравится заниматься тем, что я не делал раньше. Иногда
получается, иногда -
нет.
Если говорить о действительном количестве, то рассказов я написал больше,
чем романов.
Не знаю, какую форму я предпочитаю. Просто в какой-то момент что-то происходит,
иногда
оно приходит как рассказ, поэтому так и пишешь. Еще я написал кучу стихов в
прозе - для
лос-анжелесской программы "Поэзия в движении" - очень личных, написал несколько
псалмов. Я никогда не знаю, что, к чертовой матери, буду делать дальше.
Наверное, этого никто
не знает, наверное, мы просто обманываем себя, когда думаем, что знаем.
Свои ритуалы у меня тоже есть, и немало - я никогда не знаю, какой из них
поможет.
Собственно, неважно, как начинаешь писать, главное - качать помпу дальше. Иногда
я пишу
письмо, иногда, если не знаю, что делать, - перепечатываю старые рукописи. Среди
прочего
мне нравится какое-то время смотреть живопись. Я иду в музей и брожу рядом с
картинами,
которые мне нравятся. Иногда ору, визжу, плачу. Никогда не знаю, как получится.
А иногда -
например, сейчас - просто сажусь и записываю всякую дребедень. Написал вот одну
штуку об
обычной простуде, написал "белки их глаз", чтобы войти в ритм. Я просто никогда
заранее не
знаю.
Ритм приходит в зависимости от того, что мне требуется. Понимаете, я всегда
пытаюсь
выполнить свой долг перед тем, что пишу. Я пишу на слух, и ритм истории, ритм
повествования очень важен. Например, пишу я что-то о каком-то определенном
человеке, и
ритм, синтаксис и так далее должны отражать его личность.
Я не считаю своих героев персонажами. Я считаю их людьми. То есть, была
девушка по
имени Траляля. Но это все, что я о ней знаю. Однажды ночью я слышал о ней в двух
разных
местах, и помню ночь, когда Траляля оголила грудь в баре. А где-то еще кто-то
сказал -
возможно, это было несколько месяцев спустя, - что Траляля нашли голую... И это
все, что я
знаю о Траляля. А имя, такое имя как Траляля, оно застревает в голове. И то же
самое с
"Забастовкой". Это фантазия, но это мой пережитый опыт, пропущенный сквозь
фантазию.
Единственный более или менее реальный персонаж - Жоржи. Жоржетта. Был молодой
гей по
имени Жоржи. Так что этот момент правдивый. В Жоржи я изобразил самого себя. То
есть,
понимаете, мои фантазии... всё такое.
Ну, в некотором смысле я пишу спонтанно, хотя это, конечно, заблуждение. То
есть,
иногда слова попадают в мое сознание казалось бы из пустоты, но чаще всего, они
проходят
период вызревания; я даже как бы чувствую, что они рвутся наружу, я как бы слышу
их, и они
выходят и как бы предстают перед моим сознанием. И тогда я сажусь. А иногда
ничего не
осознаю, пока не услышу какую-нибудь строчку, сяду и запишу ее, а потом
продолжу.
Это далось мне с очень, очень большим трудом. Я ведь считаю, что наше
внутреннее "я"
отражается в нашем словаре, в том, как мы пользуемся словарем, в ритме речи, в
расположении
слов, слогов. Знаете, я же вырос на радио. Но все же самое большое влияние, я
думаю, на меня
шло с улиц. Эти чертовы нью-йоркские улицы.
Этого не понимаешь, пока не попадаешь в такое место, как Лос-Анжелес,
настолько он
однороден.
КРАСКИ И ЗВУКИ
Наверное, первым глубоким знакомством с цветом для меня стала выставка ВанГога
в
музее "Метрополитен" в конце 40-х годов. В то время это была самая крупная
коллекция его
работ в Америке. Поздние его картины - например, спальня с ее сплошными блоками
цвета -
очень глубоки.
Сейчас я воспринимаю цвет почти как сюжет, а не как краски реальности
импрессионистов. Меня зачаровывают взаимоотношения цветов, то, как они
воздействуют друг
на друга и, в конце концов, - на всю картину. Сутин и Бэкон, разумеется, со
своими цветами,
разумеется, заходят дальше "реальности". Цвета Бэкона воздействуют мощно и
физически.
Если неожиданно сталкиваешься с его картиной, тебя точно одновременно лупят по
голове и
бьют в живот. Очень сильное воздействие...
А потом, через несколько секунд, минут или какое угодно время спустя
начинаешь видеть
формы картины. Я помню Сутина - его работы несколько нежнее, хотя на меня очень
сильно
действуют его краски, не только сюжеты или, как во всех картинах, сопоставление
предметов.
О Хоппере я не думаю в смысле цветов - больше в смысле ясности, точности
его
реализма, который выходит за границы реализма. В каком-то смысле он мне
напоминает
Родена, в особенности его "Мыслителя" - я всегда ожидаю, что вот сейчас он
перестанет
думать, встанет и пойдет. Хоппера я воспринимаю так же. Неважно, насколько
статичными у
него кажутся люди, я чувствую в них потенциал к движению. Я живу кишками, и
ясно, почему
эти художники мне нравятся.
Некоторые художники мне близки, да. Точнее было бы сказать - их работы мне
близки.
Среди них много имен, которых я не помню или никогда не знал. Ходить и смотреть
на
картины иногда очень успокаивает, стимулирует и вдохновляет. То же - с
писателями.
Помимо моих друзей, мне всегда очень утешительно думать о Мелвилле, Бабеле или
Селине.
Я не знаю, много ли я читал Генри Миллера до того, как начал писать.
Наверное, еще и
потому, что в то время он почти не выходил
- я-то начал писать в середине 50-х. А если даже и читал, то не думаю, что
Миллер на
меня как-то сильно повлиял. Потому что мы, кажется, совершенно по-разному
подходим к
вещам. У меня здесь есть пара его книжек, но некоторые... Понимаете, у меня
всегда очень
определенный сюжет. Я - писатель старомодный: начало, середина и конец. А у него
часто
этого нет. Он как бы просто бродит по улицам Парижа, так сказать, а потом
начинает бродить у
себя в уме. Просто гуляет, блуждает. Это клево - я его не критикую. Но мне
кажется, что мы
ко многому подходим по-разному. Хотя одна книга у него - один из "Тропиков",
забыл, какой,
где действие в Бруклине происходит, он там еще в "Вестерн-Юнионе"... там
довольно прямой
сюжет, она вся как бы линейна, и в некоторых частях ее я просто смеялся вслух.
Где там
сначала про его первую няньку, помните?..
То же самое с Селином. Не думаю, чтобы на меня он... как-то повлиял тоже,
хотя если
оглянуться, действительно кажется, по крайней мере - на поверхности, - что у
меня гораздо
больше общего с ним, чем с кем бы то ни было еще. В таком неистовом, яростном,
маниакальном смысле.
А самое большое влияние - Бетховен. Господи, я просто люблю этого парня.
Самое
большое воздействие на всю мою жизнь. И единственное сознательное влияние на
меня как на
писателя... Художники Возрождения меня просто вырубают. Абстрактные
экспрессионисты
меня вырубают. Не могу не вспомнить, как я впервые читал "Моби Дик" - я просто
сошел с
ума. Изумительная книга. В 1988 году меня потрясло, когда я попал в музей Родена
в Париже.
Он ведь, кажется, и сам там жил - я могу ошибаться... Как бы то ни было, когда
мы туда
впервые пришли, через несколько минут я понял, что хожу на цыпочках. Не знаю,
может, на
самом деле, и нет, но было ощущение такого всеобъемлющего почтения - не хотелось
ничего
тревожить, будто он сам в своих работах присутствует до сих пор. Монументально -
во всех
смыслах этого слова, очень глубокое переживание, честное слово. А день еще такой
мерзкий
был - дождь, тоска. Переживания, которые ты получаешь от художников и их работ,
- они не
только бесконечные и вечные, они в каком-то смысле неизменные. Но если они
бросают тебе
вызов, то в тебе происходит та необходимая перемена, которая нужна искусству для
успеха.
В детстве я прочел одну книгу, она называлась "Герои науки" - про Эдварда
Дженнера,
Лавуазье... там про многих ученых было. И, помню, мне лет восемь или десять
было, и я
решил, что вырасту и найду способ, как прекратить страдание во всем мире...
БОГ
В одном документальном фильме меня спросили, верю ли я в Бога, и я ответил,
что все
зависит от того, как определять Бога. Я не верю в большинство привычных
дефиниций, в то,
как Бога определяет большинство людей. Не знаю, могу ли я сам определить
"святость".
Конечно, я стараюсь жить в соответствии с какими-то духовными принципами. Это
основа
каждого моего дня. Но определять... Наверное, вообще не получится. Видимо, если
ты можешь
что-то определить, оно этим не является. Оно должно быть выше моей способности
определять
и понимать. Но в жизни у меня были переживания, которые как бы вынудили меня
поверить в
некую силу. В творческую силу, источник, как угодно назовите. И я пережил, если
угодно,
нечто основное... ох, трудно словами описывать нечто вне всяких измерений. Но,
наверное, это
можно назвать любовью и заботой.
Скажем так - я верю в нечто за пределами этого тела. И за пределами мира
физического.
Абсолютно верю. Тот же Генри Миллер перед смертью сказал, что он не верит в Бога
первого
лица единственного числа, но верит в творение. Можно сказать, что я - просто
"агент" такого
творческого. Откуда возникает это творческое начало, творческая сила? Только не
снаружи,
никогда не снаружи - только изнутри. Но глубину этого нутра я ограничить не
могу. Потому
что как только заберешься внутрь, там открывается такая безграничная,
бесконечная вселенная.
Для меня очень важно сказать про это "внутри", поскольку я считаю, что снаружи
меня ничего
нет.
И мы все - части этого "Оно". Абсолютно. Видите, как интересно: очевидно,
что каждую
секунду каждого дня рождаются люди, умирают, а потому, чем бы это "Оно" ни было,
оно
видоизменяется. Постоянное превращение, поток. Да, мне хочется удержать его в
неподвижности. Наверное, отсюда и множество моих проблем - и, можно сказать,
проблем
мира: мы пытаемся это контролировать вместо того, чтобы просто ему сдаться.
МОРАЛЬ
Если определять смысл жизни в одной фразе, то, наверное, вот: быть как
можно добрее и
нежнее, как можно больше любить. Откуда я знаю, моралист ли я - я о себе никогда
в таких
понятиях не думал. Наверное, до какой-то степени, потому что меня заботит
моральная
динамика любой истории, которую я рассказываю. Не только психодинамика, но и
моральная
динамика, это важно. Когда меня впервые кто-то попросил сказать, о чем
"Последний
поворот", я неожиданно услышал свой голос: "Об ужасах мира без любви". И это,
наверное,
правда, чем больше я... А это случилось много лун назад, но вылетело у меня из
уст, и у меня
до сих пор нет причины брать свои слова обратно.
Ведь как бы нет пророка в своем отечестве. Такое чувство, что всем есть
чего защищать.
И всеми движет страх. То есть, я не имею в виду буквально - всеми. Но в основном
людьми
движет страх. Некоторыми движет злоба, но все же в основе лежит страх. Видите
ли, страху
нужна форма, чтоб проявиться, а злоба сама по себе форма. Так или иначе. В
"Последнем
повороте" у меня она проявилась в форме жалости к себе самому. Наверно, так. По
мне,
жалость к себе самому переходит в злобу, потом в гнев и так далее. И мне
казалось, что это и
заставляет меня писать, именно она - злоба. А потом, когда вышел фильм, я
наблюдал
последствия, наблюдал за своей реакцией на происходящее с этими людьми и
перечитывал то,
что написал с 1964 года. Недавно опять перечитал. И еще раз убедился, что мы не
знаем самих
себя. Мне казалось, что во мне сидит ярость, а теперь я вижу, что любовь была
настолько
подавлена, что я бился, шарахался и плакал тайком... Но я... я не мог себе
позволить
прикоснуться к этому. В моем сознании сострадание пересиливала жалость к себе
самому, и я
не понимал, что оплакиваю и себя, и их. Потому что я не знал, как остановиться и
начать
сокрушаться о том, что со мной произошло. Так появились страх и жалость к себе
самому,
вызванные как раз злобой и гневом. Я ведь не знал, что делать - я не умел
горевать, я не мог
взять и сказать себе: "Ну что, ты прожил трудную жизнь. Огреб по полной
программе. Ну и что
теперь с этим делать? " Я не мог так сказать. Я всегда чувствовал себя полем
битвы небесных
псов с псами ада. Понимаете? Вот так. Крик, искавший уста... Ими оказался я сам.
АМЕРИКА
Не знаю, чувствуя ли я себя гражданином Америки. Я не знаю, как должен себя
чувствовать гражданин Америки. Я уверен в одном - к своей стране я отношусь не
так, как
большинство ее жителей, но мне нравятся ее возможности. Однако, ее реалии меня
иногда
разочаровывают. Наверное, я больше всего ощущаю себя нью-йоркцем, а не
американцем, а это
значит, что я больше европеец.
Мне всегда кажется, что остается какой-то лучик надежды на просвещение.
Человечество,
тем не менее, таково, что мы всегда будет сначала пробовать что-то другое, и
только потом -
просвещение. Конечно, мы убеждаем себя, что делаем это во имя просвещения, но
только когда
начинаем понимать, что раздуваем адское пламя, признаем, что допустили ошибку. В
этой
стране мы верим, что наша форма экономической демократии спасет мир и считаем
это
подлинным просвещением, но, разумеется, это не оно. Наверное, мы все сможем
осознать
ошибочность своего пути еще до того, как уничтожим всю планету... Однако не
мешает
помнить и то, что всякий раз, когда нам кажется, что мы заперты в аду, на самом
деле мы стоим
у врат небесных.
Нет, горечи по поводу того, как Америка относится к своим художникам, я не
испытываю
- но иногда мне грустно. Понятно, что особенно грустно мне было в те годы, когда
приходилось перебиваться с хлеба на воду и как-то поддерживать семью. Понастоящему-то
я
зарабатывать никогда не мог - из-за своего физического состояния, недостатка
образования и
так далее. А правительства вообще... Единственное мне известное правительство -
вот это. И
в нем нет департамента культуры или чего-то похожего, как в некоторых
европейских странах.
Хорошо это или плохо; я не знаю. Я уверен, что многие художники были бы понастоящему
против, если бы в искусство вмешивалась бюрократия. Но было бы мило как-то
получать
какие-то деньги, нет? Знаете, я пару раз подавал заявки в Национальный фонд
искусств, в фонд
Гугенхайма, в такие вот организации. И мне постоянно все отказывали. По их
мнению, в этой
стране - 2000 писателей гораздо лучше меня. Вполне возможно, что это правда -
хотелось бы
их почитать... Поэтому насчет правительств и отдельных художников я не знаю.
Подозреваю,
что им бы действительно не стоило лезть в искусство. Наверное, было бы неплохо,
если бы
правительства немного больше помогали, скажем, оркестрам, балетам, чтобы те
могли как-то
существовать. Дали бы, скажем, налоговые льготы на продажу билетов. Как-то,
наверное,
можно сделать и при этом не путаться под ногами. Но отдельные художники -
наверное, нам
лучше идти своим путем.
ХУДОЖНИК
... Ведь как получается жемчужина? Кто ее делает? В этом-то вся штука.
Потому что
художник по определению находится вне основного потока общества. Это Йейтс
сказал, что
художник - антенна человеческой расы? И это правда. Мне кажется, что художник
видит
простые и очевидные вещи, которые не видны всем остальным. Они были всегда - они
вокруг
нас. А художник просто увеличивает то, что не видно остальным, чтобы они хотя бы
поняли,
что здесь что-то есть.
Почему я писатель? Гм. Будда сказал: "Не спрашивай, почему". То есть, я
совершенно не
знаю, почему я писатель, но я писатель. Я пишу потому, что у меня нет выбора. Я
живу в
полной мере только когда пишу. И как бы мне ни было хорошо перед тем, как я
сажусь за
машинку, мне всегда становится лучше когда я... Я попросту ожи-ваю. Я становлюсь
более
целостным. Я более живой, когда пишу. И это моя работа.
А к индивидуальному голосу по-прежнему прислушиваются - даже в культуре,
которая
чем дальше, тем больше становится массовой. Особенно молодые люди. Сейчас в
общественных местах можно часто увидеть молодежь в татуировках, с пирсингом, с
тем и этим
- они так делают, чтобы показать, что бунтуют. Генри меня познакомил со
множеством
молодых людей, которым лет двадцать, даже моложе - и они читали мои книги и
по-настоящему как-то прикипели к ним, по-настоящему понимают, что в них
происходит, у них
к таким книгам голод. И одна из причин, наверное, в том, что ребята эти выросли
в годы
Рейгана-Буша, им не хватает честности. И когда они такую честность где-то видят,
они сразу ее
узнают. Думаю, это так, хотя остается и много массового отношения, отношения
Мэдисон-авеню и так далее - но всегда остается заинтересованное меньшинство.
Проблема не
в том, что аудитория маленькая - нужно просто доносить до нее материал,
заставлять
осознать, что такой материал существует.
ЛЮБОВЬ
... Да, о да. В каком-то одном смысле - в эмпирическом. Но если любовь -
это то, что я
пережил, я не могу отделить ее от других людей. Я не могу отделить от них
творение, не могу
отделить от творения ту творческую штуку, которая к нам приходит. Да это и не
получится. Как
я уже говорил раньше, мы все - части этой творческой силы. Так куда ж еще мне
направлять
эту свою любовь? Я могу, конечно, сидеть один и переживать ее, захлебываясь
таким экстазом,
что вырывается только "благодарю тебя", но в конечном итоге я направляю ее на
людей. То
есть, надеюсь, что это получается.
И на работу, конечно... правда, если говорить об определениях, любовь в
моих книгах,
наверное, трудно отыскать. То есть, согласно тому, как люди определяют любовь.
Мы же не о
романтической любви говорим. Мы говорим об исступлении, о творении. И - о
невообразимой
боли.
СЧАСТЬЕ
Понимаете, я много лет назад кое-что для себя открыл: оказалось, я столько
лет пытался
быть счастливым, что в конце понял - счастливым я быть не могу. Счастье -
естественное
состояние бытия. Когда я перестаю делать то, от чего становлюсь несчастен, я
испытываю
счастье - свое естественное состояние. Понимаете, мне не кажется, что мы созданы
из боли,
страдания и тому подобного. Мы созданы тем, что бы там ни было - оно просто
расширилось,
и получились мы. Но я вам сейчас столько неверных представлений нагромоздил, что
самому
неудобно.
БУДУЩЕЕ
Мои планы - каждый день как можно лучше делать то, что я делаю. Надеюсь,
что смогу
работать каждый день, но я готов принимать и то, что на меня может свалиться, и
не сходить с
ума, если какое-то время работать не смогу.
На самом деле, я стараюсь не употреблять слова "оптимизм". Это все равно,
что
утверждать: все кошмарно, но может стать лучше. Я же предпочитаю не судить
"здесь и
сейчас" своей жизни и просто делать то, что получается лучше всего, и быть самым
лучшим
собой, каким только можно.
В мире сейчас много бед, которые нужно как-то изменить. Тем не менее,
понятно, что мир
меняется, только если меняется человек, а человек этот в данном случае - я, и
меняться
должен тоже я. Это мой долг. Поэтому мне кажется, что следует прислушиваться к
тому, что
происходит, но сосредотачиваться на том. чтобы изгнать тьму из собственного
сердца, а не
залипать на том, что со мной не так... Чтобы самому стать частью ответа.
СМЕРТЬ
Самые замечательные события в моей жизни... Номер один - то, что я родился
Я начал
умирать за 36 часов до того, как родиться. К тому времени, как я появился на
свет, у меня уже
были серьезные проблемы. Я весь посинел от цианоза, у меня вся голова была
свернута набок и
бесформенна, поврежден мозг. Моя мать тоже чуть не умерла, очень сильный
токсикоз, и она
даже спросила врача, как же ей меня кормить. Он ответил: "А просто давайте ему
грудь, и в
конечном счете весь яд он высосет". В двадцатый век меня пришлось вытаскивать с
воплями.
Наверное, это и был определяющий момент, потому что я с тех пор такой
непокорный.
И смерть для меня стала образом жизни. Когда мне было 18, в 1946 году, мне
сказали, что
я и двух месяцев не проживу. В конце концов я провел больше трех лет прикованным
к
постели, мне вырезали десять ребер, у меня осталось чуть больше половины одного
легкого, и в
мозг поступает недостаточно кислорода. В 1988 году врач сказал одному моему
другу: "Если
верить всем медицинским показаниям, ваш друг мертв". Такой вот образ жизни. Но
мне
кажется, что это и есть самое ценное. Не могу на это пожаловаться, хотя
приходится. Я вообще
на все и всех жалуюсь, какого черта.
В другой раз, я уже был женат и у нас была дочь, ей в то время было года
два или три. Я
сидел с нею дома один и вдруг понял, насколько это все духовно, хотя в то время
таких вещей
не понимал. Но я понял, что настанет день, и я умру. А перед тем, как мне
умереть, произойдут
две вещи: Первое - я пожалею обо всей свой жизни. Второе - мне захочется
пережить всю
жизнь заново, и после этого я умру. Я пришел в ужас, в совершеннейший ужас. И
понял, что
мне нужно со своей жизнью что-то делать. Мне стало страшно от того, что я
проживу всю
жизнь и в конце пойму, что облажался.
Я в то время получал пенсию по инвалидности, моя жена работала на
полставки, кажется,
в универмаге "Мэйсиз", приближалось Рождество, поэтому я купил пишущую машинку и
решил стать писателем. О том, как быть писателем, я ничего не знал. Знал одно:
надо что-то
делать со своей жизнью, а стать писателем - единственное, что я мог тогда
придумать.
Поэтому я просидел за ней две недели - у меня не было ни малейшего представления
о том,
как нужно писать рассказы. Я понимал, что должен что-то сделать, пока не умер.
Поэтому я
написал письмо. Так все и началось.
М. Немцов
В тексте использованы фрагменты интервью Хьюберта Селби-младшего Лу Риду
(из
книги "Between Thought And Expression", Hyperion Books, 1991) в переводе
Кирилла
Медведева, интервью Тьерри Брюне (Spike Magazine, 11/1999), Робу Куто (Ram Taxi
Magazine,
12/1999) и Рэчел Филлипс (2000)
OCR: Ustas PocketLib
SpellCheck: Roland
Форматирование: Ustas PocketLib
Исходный электронный текст:
http://www. pocketlib. ru/
Частное собрание приключений
Основано на издании:
Последний поворот на Бруклин: Роман / Пер. с англ. В. Когана. - М. :
"Глагол", 2002. -
320 с.
ББК 84. 7 США С69
Эдгар Аллан По. "Ворон". Пер. В. Бетаки. - М. : Худ. лит. 1972.
В момент интервью - МН
Т
Закладка в соц.сетях
