Жанр: Драма
Рассказы
... не знал, что я
арестован. Вероятно, это какое-то недоразумение.
— Возможно, — серьезно сказал лысый и отпечатал что-то
на компьютере. Затем он вновь перевел взгляд на Х. Пожалуй, в
его глазах можно было прочесть сочувствие арестованному.
— Если я арестован, — нерешительно произнес Х., — то я
бы хотел, чтобы меня допрашивали в присутствии моего
адвоката... Или...
Он и сам не знал, что он хотел добавить в качестве
альтернативы.
— Разумеется вас будут допрашивать в присутствии вашего
адвоката, господин Х., — заверил лысый. — Но я вовсе не
следователь, и допрашивать вас не собираюсь. Я даже не имею на
это права. Я всего лишь скромный сотрудник отдела статистики, и
в мои обязанности входит задать вам несколько вопросов, на
которые вы даже не обязаны отвечать.
И он действительно предложил Х. несколько простых, явно
несущественных вопросов и ввел ответы арестованного в
компьютер, что, по-видимому, являлось обычной в таких случаях
формальностью. Среди прочего он спросил, за кого Х. собирался
сегодня голосовать. Х. отвечал рассеяно; он был явно расстроен
и никак не мог собраться с мыслями.
— Вероятно, сейчас вас отведут в камеру, — сказал в
заключение лысый, — и ваша дальнейшая судьба от меня никак не
зависит. Желаю вам всяческих успехов, господин Х.
— Благодарю вас, — сказал Х. — Надеюсь, что это
недоразумение быстро выяснится, и я еще успею проголосовать.
— От всей души вам этого желаю, — ответил лысый,
печально глядя на арестованного.
Х. показалось, что лысый размышляет сейчас о допускаемых
порой даже компетентными органами нелепых ошибках, которые
приводят к столь неприятным для честных граждан последствиям.
Х. был недалек от истины. "Разумеется этот болван никогда и в
мыслях ничего неблагонадежного не держал, — думал сейчас
лысый. — Однако теперь он уже слишком много знает..."
Х. вышел из кабинета, и двое молодых людей снова повели
его к лифту. Он больше не улыбался и на какое-то время даже
позабыл про Выборы. Он ушел в свои мысли и опять не заметил, на
какой этаж они поехали. Из лифта они вышли в мрачный коридор, в
котором через каждые двадцать шагов стояли вооруженные
дежурные. Молодые люди вежливо поклонились Х. и передали его
одному из таких дежурных, что-то ему при этом сказав;
поглощенный своими думами Х. не расслышал, что именно. Дежурный
молча провел его в одиночную камеру, и запер за ним дверь. При
этом ключи как-то особенно, по тюремному гулко, звякнули в
замке.
Камера была довольно чистая и очень маленькая; кровать,
унитаз и умывальник едва помещались в ней, окна не было. Х. сел
на кровать, положил рядом с собой сумку и обхватил голову
руками. Вс° происходившее совершенно не укладывалось в его
голове. Его утешала лишь мысль о том, что вс° это не может
продолжаться долго. Его даже не переодели, и сумку ему
оставили. Несомненно, его скоро должны вызвать к следователю, а
там он позвонит своему адвокату, и вс° образуется. На работу
он, конечно, сегодня уже не поедет, а проголосует и отправится
прямо домой. На работу можно будет позвонить. Оттуда уже
возможно и так звонили Линде, и она сейчас сходит с ума и
поднимает на ноги весь город. От этой мысли Х. разнервничался
окончательно, встал с кровати и нетерпеливо заходил по камере.
Он вдруг почувствовал голод и какие-то несвойственные ему рези
в желудке. Интересно, будут ли его здесь кормить. Впрочем, он
поморщился, представив себе, как тут, должно быть, кормят.
Лучше уж подождать до дома, подумал он.
Прошло несколько часов, а Х. все не обретал покоя.
Поминутно он посматривал на часы; время текло ужасно медленно.
Наконец, в четвертом часу пополудни вновь загремели ключи,
дверь камеры отворилась, и все тот же дежурный передал Х. в
распоряжение двух незнакомцев в грубых черных комбинезонах. Эти
двое опять повели Х. к лифту. Х. хотел с ними заговорить, но
почему-то не решался. Он опять не обратил внимания, на какой
этаж отправился лифт. Наконец, он спросил:
— Меня везут к следователю? Могу я позвонить своему
адвокату?
Один из незнакомцев покивал головой и ответил:
— Скоро тебе будет и следователь, и адвокат.
Другой как-то странно хмыкнул.
Х. посмотрел на часы и задал новый вопрос:
— Как вы думаете, успею ли я еще сегодня проголосовать?
Спросив об этом, он тут же понял, что задал совершенно
идиотский вопрос: ведь этим людям едва ли известно, что он
абсолютно невиновен и арестован явно по ошибке. Тем не менее
человек в черном не колеблясь ответил: "Успеешь", и снова
покивал головой, а другой опять как-то странно хмыкнул.
Они вышли из лифта и очутились в очень коротком, почти
темном коридоре. Коридор этот заканчивался шахтой глубиной
около трех метров. Почти такую же шахту Х. видел на своей
работе. Там ее использовали для прессования мусора; электронное
устройство приводило в движение стальные горизонтальные прессы,
которые и образовывали пол и стенки шахты.
Х. вдруг понял, что сейчас произойдет, и не ошибся.
Человек в черном, тот, который хмыкал, сильно толкнул его, и Х.
свалился в шахту. Другой палач, более словоохотливый, включил
пресс. Х. успел еще ужаснуться, подумав, какая страшная смерть
ему предстоит, но к счастью, времена средневековой жестокости
давно канули в лету: словоохотливый достал пистолет и выстрелом
в голову избавил Х. от мучений.
На другой день в здании Фирмы, прямо перед входом в
кафетерий, висело объявление:
С глубоким прискорбием мы извещаем, что вчера утром на
углу проспекта Революции и 27ой линии произошла крупная
дорожная катастрофа. К сожалению, среди погибших оказался наш
сотрудник Х.
Выражаем наши искренние соболезнования семье Х.
Сотрудники, как водится, приужахивались, а затем
равнодушно расходились по своим местам. Имелась для них в этом
деле и приятная сторона: было что обсудить и скрасить тем самым
длинный и скучный рабочий день.
В десять часов Джонс и Лоретти, как всегда, отправились в
кафетерий.
— Одного не понимаю: какой черт понес его на 27-ую!? --
не уставал повторять Лоретти.
— Все это вообще крайне неясно, — время от времени
бурчал Джонс. — Очень, очень неясно.
— А что еще тут неясного? — спрашивал Лоретти, но Джонс
лишь презрительно пожимал плечами.
Впрочем, Джонс всегда был радикалом.
1997 г.
Валерий Сегаль
Записки пьяного Горностая
Рассказы - 0
Валерий Сегаль
Записки пьяного Горностая
ЭСТЕТ
Жужжали мотоциклы, и пердели девицы на тротуарах. Охуевший гражданин в очках
сидел на балконе и кидался в прохожих свежими огурцами; лоточница с толстыми ляжками,
торговавшая напротив хуевыми книгами, показывала очкарику мощные кулаки. Умеренная
молодежь шаталась по городу и целовала столбы, на вершинах которых визжали от
сексуальных сновидений серые белки.
Высокий господин неприятной наружности зашел в пивную и попросил тухлой рыбы.
- А пиво пить не будете? - спросил официант, пританцовывая, почесывая яйца и
отгоняя мух грязненьким меню.
- Пиво не пью! - отрезал господин, которого мы впредь будем называть Эстетом.
Получив свою рыбу, Эстет принялся отделять от нее косточки и кидаться ими в сидевшую
неподалеку шкуру. Радуясь вниманию Эстета, шкура плевалась в него из трубки сухими
горошинами. Покончив с косточками, Эстет сожрал рыбу вместе с заплесневелой кожурой и
поинтересовался у официанта, где можно поссать. Официант указал дорогу и неприлично
заржал. Шкура заржала тоже.
Поссав, Эстет покинул пивную и направился в городскую тюрьму, где сидел по
пустяковому делу, а по совместительству служил надзирателем.
- Ну-с, - сказал директор тюрьмы, - сидеть изволите сегодня или надзирать?
Эстет предпочел сидеть, прошел в свою камеру, снял с полки сразу оба томика речей
Черчилля и лег на тахту. Он знал, что все в этих речах пиздеж, но не мог придумать себе
другого занятия, помимо чтения. Однако, полежав и почитав, вдруг придумал.
- Эй, надзиратель! - заорал Эстет. - Научи-ка меня играть в покер.
Надзиратель не замедлил объявиться и принес с собой пьяную крысу и крапленую колоду
карт.
- А почему карты крапленые? - спросил Эстет.
- А чтобы тебя наебать, - объяснил надзиратель. - Мы ведь на пиво играть будем?
- Я пиво не пью, - сказал Эстет.
- А зачем же ты заметил, что колода крапленая? - удивился надзиратель.
- Не знаю, - ответил Эстет; ему вдруг расхотелось играть. Он прогнал надзирателя, лег
на тахту, повернулся к стенке и умер.
На другой день газеты сообщили:
"В городской тюрьме в возрасте 40 лет скончался Эстет. Врачи констатировали
хроническую недостачу пива во всем организме".
СТЕПАНГОРЕЦКИЙ
Степангорецкий решил покончить с собой.
Выждав момент, когда жена ушла из дому, он приступил к осуществлению своего плана:
взял моток тесьмы, отрезал от него метра два, сделал петлю на одном конце, а другой крепко
привязал к решетке отопительной системы, располагавшейся в потолке над письменным
столом, на котором он, естественно, и стоял, привязывая тесьму к решетке. Подготовившись
таким образом, он просунул шею в петлю, неумело помолился и спрыгнул.
Решетка со слабым треском отвалилась, и Степангорецкий полетел вниз больно
ударившись жопой об пол, а попутно и затылком об письменный стол.
- Еб твою мать! - сказал Степангорецкий, потирая ушибленный затылок и рассматривая
изуродованный потолок. - Еб твою мать!.. Но хуй с ним.
Он порылся в среднем ящике письменного стола и нашел там скальпель. Внимательно
осмотрев свое пухлое белое предплечье, Степангорецкий нерешительно надрезал его
скальпелем. Никакого эффекта! "Надо бы порешительнее!" - подумал Степангорецкий и,
слегка поднапрягшись, наконец, всерьез порезался. Кровь потекла на белоснежный ковер, но и
только. "Надо бы гораздо решительнее," - подумал Степангорецкий, но тут же понял, что для
этого он слабоват.
Найдя утешение в известной аксиоме, что на самоубийство способны лишь слабые люди,
Степангорецкий вышел в гостиную. Там на тумбочке стоял телевизор, и, разбежавшись от
противоположной стены, Степангорецкий отчаянно врезался лбом в экран. Телевизор
покачнулся и припал к стене, а тумбочку, наоборот, повалил на Степангорецкого и больно
ушиб ему коленки. Вся конструкция рухнула на ковер; Степангорецкий упал тоже.
- Еб твою мать! - сказал он и, в отчаянии, боднул телевизор. Телевизор перевалился на
другой бок.
Пораскинув мозгами, Степангорецкий взял отвертку, разобрал розетку и, намочив
руки, - он знал, что вода хорошо проводит электрический ток - принялся ковыряться в
проводках. Ковырялся он долго, прежде чем, наконец, его слегка ебнуло током, а заодно
вылетели пробки, и в доме погас свет.
- Еб твою мать! - снова сказал Степангорецкий и, почесав затылок, осененный новой
идеей устремился на кухню.
Степангорецкий открыл холодильник и с трудом нашел в темноте огромную бутылку
водки; он решил принять из нее смертельную дозу.
Степангорецкий залпом выпил первый стакан, затем второй... После четвертого он
почувствовал себя плохо и заблевал всю квартиру.
А потом пришла жена, и такое началось!..
ТАНЦУЕВ
Осенью Танцуев обнимал себя за плечи и кружил сольные вальсы долго-предолго, пока не
выходил, наконец, из состояния полного опиздинения.
Наступала зима, и Танцуев высовывал хуй из окна, гордо демонстрируя его одиноким
прохожим; а когда хуй превращался в длинную толстую сосульку, Танцуев использовал его
вместо алмаза и вырезал из оконного стекла фигурки, и дарил их Снегурочке к Рождеству.
Снегурочка любила фигурки Танцуева, а Танцуев любил саму Снегурочку и каждую зиму
предлагал ей руку и сердце, а Снегурочка говорила, что подумает, но ответить не успевала,
поскольку каждый раз таяла с приходом весны.
Весной Танцуев находил размороженные огрызки древних мамонтов и радовался, спуская
их с гор, словно кораблики, по волнам бегущих ручьев, а затем, ликуя, шлепая босыми ногами
по пепелищам весенних костров, сам сбегал в долину, навстречу уходящему откуда-то лету,
радуясь его прохладе и невъебенности.
Летом Танцуев ловил слоников. Он находил их повсюду: на проводах и в мороженом, в
пене шампанского и на горьких листьях смородины. Танцуев сажал слоников в банку и охуевал
вместе с ними. А к концу лета еще и опиздиневал.
А затем наступала осень, и все повторялось вновь...
ноябрь 1998
Валерий Сегаль
Счастливый человек Светка Иванова
Валерий Сегаль
Счастливый человек Светка Иванова
Эта история случилась давным-давно, когда я еще жил в России, в пору моего
юношеского увлечения химией. Я тогда был одержим идеей создания вещества, при приеме
которого внутрь, у человека отвалится хуй, а взамен вырастет новый - свежий и сильный.
Помню сладостное, ни с чем не сравнимое, знакомое лишь первопроходцам ощущение,
испытанное мною, когда у подопытного кролика хуй почернел и отвалился. Помню, как на
другое утро, даже не позавтракав, устремился в лабораторию, дабы убедиться, что с кроликом
все в порядке. И удостоверившись в полном успехе, я, как заправский алкаш, взял бутылочку с
чудодейственным средством ладошкой "под дно", погрузил ее в глубину своего старенького
ватничка и поспешил домой. На выходе из института я повстречал Светку Иванову, которую
уже давно мечтал выебать, но, видимо, сама судьба предначертала ей испытать мой новый хуй,
и я пригласил ее к себе домой на следующее утро.
Придя домой, я сразу выпил рюмочку эликсира; потом, содрогаясь и торжествуя
одновременно, наблюдал, как чернел и отваливался мой хуй, а затем улегся в постель и,
повернувшись к стеночке, уснул, полный надежд и сладких предвкушений...
Глава 1. ХУЙ В СТЕНЕ
Проснувшись с утра, я обнаружил, что хуй у меня вырос значительно длиннее, чем я
ожидал. И не было бы в этом ничего плохого, если бы он не врос в стену. А он врос. Я
попытался осторожно извлечь хуй из стены, но не тут-то было. Счастье еще, что ссать пока не
хотелось.
"Экспериментатор хуев! - мысленно обругал себя я. - И надо же было лечь еблом к
стенке!"
Попробуйте "въехать" в ситуацию: в Ленинграде, в собственной квартире на втором
этаже "сталинского" дома лежал в постели человек с вросшим в стену хуем, не в силах
высвободиться. Было от чего прийти в отчаяние.
Я немного повозился, пытаясь извлечь-таки хуй из стены, - безрезультатно. Пораскинув
мозгами, я внезапно проникся спасительной идеей: нужно вновь принять эликсир, оставить этот
хуй в стене и отрастить новый! Мысль хорошая, да вот беда - бутылочка стояла на
письменном столе, до которого мне было не дотянуться. Из полезных в сложившейся ситуации
предметов в зоне досягаемости находился лишь телефон, что уже являлось удачей, поскольку
мне очевидно требовалась посторонняя помощь. Я размышлял, кому бы позвонить. Обратиться
в милицию, скорую помощь или жилконтору было верным способом загреметь в дурдом.
Попробовать позвонить друзьям? Лучшей кандидатурой казался Леха Ермолинский, имевший
ключ от моей квартиры, но у него не было телефона. Поразмыслив, я позвонил Расину.
- Яков? Срочно отправляйся к Ермоле, и вместе приезжайте ко мне. И пусть Леха
захватит ключ от моей квартиры, я открыть вам не смогу.
- Старик, к чему такая спешка? Я еще в постели.
- Яков, срочно!
- Да что случилось-то хоть объясни! Не могу же я так, не поссав...
- Поссышь по дороге! Я тут вообще не могу поссать!
- Так у тебя, наверное, трипер, а я причем?
В конце концов я заорал неблагим матом, и Расин проникся.
Я взглянул на часы. Эти мудаки приедут, дай бог, часа через полтора, а через час должна
прийти Светка, которой никто не откроет дверь.
Минуты тянулись томительно. Прошло полчаса, а я все возился с хуем - сжимал его, мял
всячески, пытаясь уменьшить в диаметре, но он, сволочь, не вылезал. И нет чтоб хуй был какой
хуевый! Так ведь хороший вырос - свежий, белокожий, толстенький, а не хочет, падла,
вылезать из стены!
Светка опоздала, а через пять минут после ее звонка объявились Расин с Ермолинским и
застали ее на лестничной площадке. Увидев меня ебущим стену, все трое порядком прихуели, а
выслушав мой рассказ, начали надо мной стебаться. В Светке, правда, сочувствие довольно
быстро возобладало над природным ехидством, но к тому моменту Леха Ермолинский уже
прочно завладел бутылочкой с эликсиром и не торопился с ней расставаться.
- Да, старик! - вещал Леха. - Приличным ты все-таки сапогом оказался. Я вот не
слишком силен в науках, так и не лезу в чужую залупу... Бля, еще ни один хуец не попадал в
подобную передрягу!
Леха был тогда чемпионом Ленинграда по шахматам. Большую часть времени мы с ним
сидели в пивнухах и обсуждали режим. Занимались мы этим и при Брежневе, и при Андропове,
и при Черненко, и при Горбачеве. Мы никогда никого не стеснялись, благо халявные уши
всегда находились. Какую хуйню мы несли! Про сотни миллионов политзаключенных, про
переполненные подвалы КГБ... Самое интересное, что если бы нас хоть раз действительно
забрали в КГБ и как следует там отпиздили, то тем самым наш словесный понос получил бы
естественное подтверждение. Но никому мы не были нужны.
С тех пор много воды утекло. Леха уже неоднократный чемпион Соединенных Штатов,
вероятно, сильнейший гроссмейстер Америки, вплотную приблизившийся к мировой элите. И
хуйли толку?! Нас словно обокрали! Каким ореолом были прежде овеяны имена "сваливших"
гроссмейстеров, выступавших под чужими флагами, запрещенных даже к упоминанию
центральными газетами и программой "Время"! Но то было прежде. А в девяностых Леха
неоднократно возглавлял американскую команду и в матчах США - СССР, и во встречах
США - Россия, и никого это уже не интересовало; российская пресса даже симпатизировала
"американской русскоязычной команде". Однажды на открытом первенстве Западных Штатов
в Неваде турнирная судьба столкнула нас с Лехой. Четыре часа бились; конечно, он выиграл.
На сцене сидели; возле каждого звездно-полосатый флажок. Попади такая фотография "при
старом режиме" в городской шахматный клуб имени Чигорина! Представляю на секундочку. А
теперь? Теперь совдепы "всем чемоданом" подваливают на все эти западные турниры.
С падением Совдепистана политическая жизнь перестала быть интересной. Даже хоккей
теперь не тот. Раньше, бывало, приезжали в Штаты наскипидаренные мужики в красных
свитерах с полковником Тихоновым во главе...
Ну, хуй с ним. Где я застрял? Лежу я, значит, с вросшим в стену хуем, а Леха с Расиным
надо мной стебутся.
- Вечно ты, Валера, суетишься, - говорил Расин. - То ты культурист, то каратист.
Теперь химик. Вот и допрыгался.
- А хуйли он допрыгался?
- возразил Леха. - Изобретение как раз очень полезное. Дадим ему сейчас хуевого
зелья, да вырастет у него новый хуй.
- У него и старый был неплохой, - рассудительно заметил Расин.
- А ты почем знаешь? - подозрительно уставилась на него Светка.
Похожий на сионского мудреца, Расин большую часть своей жизни - и в России, и в
Америке - провел в горизонтальном положении. Абсолютно неспособный ни к какой
деятельности, он вел, если можно так выразиться, созерцательный образ жизни. Работал Расин
дежурным по переезду. Сидел сутки через трое в уютной будочке рядом с железнодорожными
рельсами, а если раз в коем веке мимо проезжал товарняк, Расин махал ему красным флажком.
А в будочке у него комнатка, а там диванчик, цветной телевизор, столик с зеленым сукном...
Самой заветной моей мечтой было работать там же, где и Расин, но меня не брали из-за
высшего образования. Теперь я давно уже живу в Америке и тружусь на одной из самых
знаменитых и крупных кампаний. Не американской, кстати. Хозяин проведывает нас раз в год;
к его визиту у нас перекрашивают полы в помпезные цвета (на один день - как только он
уезжает, перекрашивают обратно); продукцию в этот день возят в объезд, чтобы не царапать
пол; работают медленно, дабы не развозить грязь; урны прячут - неэстетично. На фоне этого
маразма меркнут самые восторженные рассказы пьяных дембелей о том, как они встречали
генералов. И ничего - хозяин богатеет. На пятьсот рабочих три сотни служащих -
преимущественно бездельников, только треплющих друг другу нервы. На хера для них создают
должности - не знаю, но вижу, что денег на это хватает. А вот на организацию дежурства по
переезду денег нет. Между тем, существуют люди, самой природой созданные для дежурства
на переезде. Например, я.
Отвлекся. Значит, лежу я в постели с вросшим в стену хуем и уже начинаю хотеть ссать;
Расин что-то нудно пиздит про свою службу; Светка с вожделением посматривает на мой хуй,
должно быть, мечтая освободить его, а не травить химикатами; а Леха Ермолинский дымит
беломориной и ухмыляется.
Пройдет несколько лет, и передадут Лехе с кем-то "Беломор" в Америку. И будет он
курить в кабине собственного автомобиля в Нью-Йоркском Сентрал Парке; и покажется ментам
подозрительным вид заморской папиросы; и просунут они свои легавые морды с двух сторон в
окна; а нюхнув "Беломора", выволокут Леху за волосы из машины, да ебнут его башкой об
заднюю фару...
Но это случится через несколько лет. А пока Леха дымит папироской, ухмыляется и не
ведает, что отомстят ему за меня американские менты...
Опять отвлекся. Под Светкиным плотоядным взглядом хуй мой начал укрепляться и
расширяться. Потрескивали обои, сыпалась штукатурка, однако ж стена держалась. Моя
молодая сильная плоть врезалась в ребристый красный кирпич, что доставляло мне
неописуемые муки; я рассвирепел не на шутку и с кулаками бросился на стену. Дернувшись
таким образом, я еще больше поранил свой несчастный новорожденный хуй, что, впрочем, уже
не могло существенно пополнить чашу внезапно обрушившейся на меня боли.
Леха сразу посерьезнел и кинулся ко мне с бутылкой спасительного эликсира, Светка
подставила рюмку, и даже Расин проявил некоторую активность, не вылившуюся, правда, ни в
какую деятельность.
Жидкость подействовала мгновенно: боль ушла, хуй обмяк и начал медленно темнеть. Как
только хуй мой отвалился (Светка в ужасе поднесла ладони к щекам), Леха сказал, что теперь
необходимо заботливо и с учетом прежних ошибок отрастить Валерке новый хуй. Я заявил, что
растительные процессы наиболее плодотворно протекают во сне, а потому я намерен
немедленно всех выгнать и лечь спать. Леха резонно заметил, что следует хотя бы правильно
выбрать позу. В моей ленинградской квартире была очень просторная, вытянутая от входной
двери прихожая, и, наскоро посовещавшись, мы решили, что если лечь возле двери, спиной к
ней, то впереди окажется пространство вполне достаточное, чтобы вырастить очень неплохой
хуй.
Определившись таким образом, я всех выгнал, лег на пол, подперев жопой входную дверь,
и уснул.
Проснувшись, я с ужасом обнаружил, что лежу на животе, а хуй мой врос в пол. Я
отчетливо помнил, что засыпал на боку, подпирая жопой входную дверь, но, очевидно, во сне,
когда у меня начал отрастать хуй, центр тяжести моего тела стал смещаться, и я постепенно
перевернулся на живот. Самое неприятное заключалось в том, что будучи уверен в успехе, я
перед сном даже не подумал поставить рядом с собой бутылочку с эликсиром, и она так и
осталась в комнате. Настенные часы в прихожей показывали без четверти шесть - значит, я
проспал почти семь часов, и вот-вот объявятся Ермола, Расин и Светка.
Ровно в шесть по лестнице застучали Светкины каблучки, и за дверью раздался веселый
Лехин голос:
- Так, блядь! Посмотрим, что за хуец у Сегаля вырос!
Но едва щелкнул Лехин ключ в замке, как я понял, что в квартиру-то они не попадут,
поскольку дверь открывается вовнутрь, а прямо под дверью лежу я с вросшим в пол хуем.
Пришлось спешно крикнуть им, чтобы не толкали дверь, и разъяснить ситуацию.
- Валера, из-за твоего хуя я в синагогу не успею, - сказал Расин.
- Да заебал ты уже, Яков, своей синагогой! Гитлера на вас нет! И куда смотрит
милиция?!
- Не беспокойся, - обиженно сказал Расин, - милиция нас гоняет.
Возможно, менты и впрямь гоняли евреев возле совдепических синагог. Сам я этого не
видел, потому что в синагогу никогда не ходил. С чем-то подобным я впервые столкнулся уже в
Америке.
Однажды на пару с чернокожим приятелем мы поехали в маленький приморский городок
на юге Нью-Джерси, где в тот день намечалась гульба по случаю какого-то национального
праздника афро-американцев. Замечу, что городок тот в основном "белый", а празднества
происходили на пляже.
Приезжаем, значит. Ну, городок, как городок: куда ни кинешь взгляд - совхозного вида
мужички стучат молоточками по крышам своих жалких хибарок. Одноэтажная Америка...
Народу съехалось как вшей, и припарковать машину у моря было практически невозможно. За
дело, естественно, взялись легавые. Такое скопление ментов я наблюдал прежде лишь в
Совдепии на футболе. Всем прибывающим легаши предлагали поставить машину в
неположенном месте, у обочины, поясняя при этом, что по случаю праздника и большого
скопления народа сегодня в виде исключения парковаться так разрешается. Мне это показалось
логичным, тем более что сотни машин вокруг уже были припаркованы подобным образом, но
приятель мой сразу высказал опасение, что менты готовят расистскую провокацию.
Так или иначе, мы оставили машину у края дороги и направились к морю. Ничего там
особенного не наблюдалось: хуевый, воняющий водорослями океан, засранный чайками
песчаный пляж. Обстановка была мирная: пьяных я там не видел, да и ментов у моря не было.
Гнилая ментовская сущность обнаружилась перед нами, лишь когда мы собрались ехать домой
и пошли назад к своей машине. Легаши поменялись постами, очевидно, чтобы не смотреть в
глаза людям, которых они "припарковывали", а на лобовых стеклах автомобилей уже висели
ментовские бумажки с приказом выплатить пятьдесят долларов за неправильный паркинг.
Плюс к тому, уже работали экскаваторы, оттаскивавшие все эти автомобили в легавку. Моя
машина была
Закладка в соц.сетях
