Жанр: Драма
Тяжелый песок
... ушел от
немцев, не захотел быть их рабом, говорил в его пользу, и, несмотря на его
недостатки, я ему сочувствовал и в его лице сочувствовал всем евреям,
попавшим под власть Гитлера.
Он был неплохой специалист, говорил по-русски, хотя и с польским
акцентом, бывал в Союзе по делам своей фирмы, в общем, квалифицированный
обувщик, хотя и с коммерческим уклоном, а попал он у нас на производство,
на фабрику простым нормировщиком.
Должность его не удовлетворяла. Можно понять! Зарплата у нормировщика
не бог весть какая... Но ведь ты только приехал в другую страну, никто
тебя сразу министром не назначит. Подожди, освойся, присмотрись, и к тебе
присмотрятся. Но он не хотел ждать, в нем было много этакого шляхетского
гонора, он был уверен, что знает больше других. Это с одной стороны. А с
другой - в нем было что-то от кладбищенского нищего из тех, кто идет за
вами, стонет, и причитает, и не отстанет, пока вы ему не подадите.
Таков был Броневский: надменный, как польский пан, и докучливый, как
нищий с еврейского кладбища. Но я его жалел, входил в его положение,
помогал. Однако, видя мое хорошее отношение, он потребовал, чтобы я помог
ему перейти в облпромсовет, в отдел снабжения и сбыта, где он сможет
работать по своей специальности сбытовика и снабженца. Я обалдел. Кто я
такой? Рядовой инженер, человек здесь новый, как я могу рекомендовать на
выдвижение человека тоже нового? Кто меня послушает? Пустые разговоры! Я
ему так и сказал:
- Я не начальник, назначить вас не могу и рекомендовать не могу, мы тут
с вами люди новые. Завоюйте авторитет, _сработайтесь с коллективом_,
покажите себя, и тогда все наладится, и вам дадут работу, соответствующую
вашей квалификации.
Резонно? Нет, он это не счел резонным, начал спорить, доказывать, а
спорил он неприятно, на высокой ноте, без уважения к собеседнику. И вдруг
говорит:
- В отделе есть вакантная должность инженера.
Он имел в виду мою должность; По наивности я тогда не понял истинного
смысла этих слов и спокойно разъяснил ему, что у нас в силу твердого
штатного расписания приходится иногда в интересах дела проводить работника
по свободной вакансии, хотя этот работник и работает в другом отделе, так
получилось в данном случае и со мной.
И шутя добавил:
- Вот если меня прогонят, тогда вакансия откроется.
Он промолчал. Я подумал, что убедил его, однако ошибся.
Иногда Броневский заходил ко мне за тем, за другим, без дела он не
ходил. Обычно Сони не бывало дома, она вообще редко бывала дома, только
ночью. Но если Броневский попадал на нее, она даже не желала скрывать свою
неприязнь, свое нерасположение. Он говорил только о себе, на всех
жаловался, на каждого смотрел утилитарно: что от него можно иметь. И,
узнав, что Соня работает в театре, тут же попросил у нее контрамарки для
своих детей.
Соня с ходу ответила:
- Билеты продаются в кассе.
Конечно, ему не следовало начинать знакомство с просьбы. Но и ей
следовало бы отказать в более вежливой форме. Однако он был из другой, из
_моей_ жизни, а наши жизни, к сожалению, все больше и больше расходились в
разные стороны.
В январе сорок первого года я уехал в Ленинград, сдал государственные
экзамены, защитил дипломную работу, вернулся в Калинин в хорошем
настроении, как-никак инженер-технолог, четыре года на это ушло, прихватил
из Ленинграда пару бутылок вина, закусок кое-каких - надо отметить...
Выпили мы с Соней, она меня поздравляет, радуется, потом говорит:
- И у меня хорошая новость.
И показывает ордер на комнату в новом доме горсовета. Действительно -
удача! Не в старом доме, а в новом, их тогда были единицы, в центре, со
всеми удобствами, рядом с театром.
- Замечательно! - радуюсь и я, ведь столько лет ждала она этого ордера.
- Теперь, - говорит Соня, - я ни от кого не завишу, плюю на них, захочу
- обменяю на Москву или Ленинград, теперь я сама себе хозяйка... А ты,
миленький, добивайся на работе, ваш дом будет готов к осени.
- Так и будем жить на разных квартирах?
- Нет, зачем? Когда ты получишь, мы обменяемся и съедемся.
- Дом ведомственный, обменяться невозможно.
- Что мы будем сейчас гадать? Там будет видно... Ну, что ты задумался?
Я действительно задумался. Ведь я надеялся, что с получением комнаты
все изменится, мы наконец будем жить вместе, будет дом, семья, ради этого
мирился со своим положением, не слишком удобным и достойным.
А она продолжает:
- Будешь жить у меня, а формально ты без площади, тебе на работе дадут,
ты только окончил вуз, тебе обязаны дать. Зачем упускать такую
возможность?
Я в шутку говорю:
- Ты не боишься, что я буду претендовать на твою площадь?
- Я этого не думаю и думать не хочу, - серьезно отвечает она, - хотя в
жизни все бывает: расходятся, становятся врагами, и квартирные дрязги
неизбежны. Наше преимущество в том, что мы независимы, наши встречи -
праздник, это - самое лучшее, самое крепкое, поверь мне.
Опять я ее понимаю. И вы тоже должны ее понять. Помните то время,
помните, во что жилищный кризис превращал людей, помните коммунальные
прелести, как люди бились за жилплощадь, как держались за нее, боялись
потерять?.. И Соня билась за свою комнату, добилась наконец, дорожит ею, и
я не на улице, есть крыша над головой, буду жить у нее и дожидаться, чтобы
и мне дали комнату на работе.
Все это правильно... Но мне хотелось, чтобы наша любовь была выше
жилищного кризиса, чтобы Соня любила меня больше, чем свою жилплощадь,
чтобы ради меня, может быть, бросила ее к чертовой матери! Ведь мой отец
из-за матери отказался от гораздо большего, чем комната в коммунальной
квартире. Он любил!
И я понял, что _такой_ любви у нее нет и не будет. Она порядочный
человек, но живет совсем другими представлениями.
- Слушай, - говорю, - может быть, мне вообще не следовало сюда
приезжать?
- Тебе плохо со мной?
- С тобой мне очень хорошо. Но я не всегда с тобой и не во всем с
тобой.
Она задумалась, потом говорит:
- Может быть, ты и прав. Вероятно, такая жизнь не для тебя. Но мне
будет трудно с тобой расстаться.
- Мне тоже, - отвечаю, - но рано или поздно это произойдет, и чем
раньше, тем для нас лучше.
Говорю это спокойно, даже улыбаюсь, а на сердце... Боже мой, все
рухнуло?!
- Поступай как знаешь, - говорит Соня, - я тебя любила и люблю...
На вокзале она расплакалась...
- Ты прекрасный человек, Борис, прекрасный, но я понимаю, я тебе не
гожусь, и я предупреждала тебя. Не вспоминай обо мне плохо. Я тебя никогда
не забуду.
- И я тебя не забуду, - ответил я, - будь счастлива.
Так и расстались... Бывает... Не сошлось, не склеилось.
Между прочим, несколько лет назад я ее встретил в кинотеатре "Россия"
на кинофестивале. Я такой же кинозритель, какой в свое время был театрал.
Но сыновья мои большие любители, и когда кинофестиваль, бегают по Москве
высунув язык и меня тащат... И вот сижу в кинотеатре "Россия", не помню
что за картина, и замечаю, какая-то немолодая женщина смотрит на меня...
Я ее в первую минуту не узнал, отвернулся, потом вдруг до меня дошло...
Соня! Я опять оглянулся, лицо в морщинах, ничего не поделаешь, тридцать
лет прошло, как-то усохла, уменьшилась, может быть, соблюдала диету,
прическа модная и брючки. И хотя все давно прошло, проехало, сердце у меня
дрогнуло: ведь я любил ее когда-то. Когда я обернулся, она отвела глаза.
Погас свет, я смотрю на экран, но не могу удержаться, опять оглянулся и
вижу, ее нет, ушла...
Почему ушла, почему не захотела встречи, ведь мы уже старые люди?..
Может быть, поэтому и ушла, стыдилась своей старости, хотела остаться в
моей памяти такой, какой была тридцать лет назад... Не знаю... Рассказал
это я вам просто так, для финала.
На чем я остановился? Да, на том, что уехал из Калинина...
С работы меня отпустили. Не было бы счастья, да несчастье помогло.
Когда я вернулся из Ленинграда, меня тут же вызвал начальник, Василий
Алексеевич Бойцов, и объявил, что на фабрике скандал: я будто бы дал
вредительские нормы выработки и должен немедленно представить подробную
объяснительную записку. И после него меня вызывает в свой кабинет
заведующая отделом кадров Каменева, она же начальник спецчасти, запирает
дверь, вынимает папку с моим делом и начинает "уточнять" насчет
родственников в Швейцарии и так далее. Пренеприятная толстая баба,
занимала одно время ответственные посты, но ввиду неграмотности и
склочности съехала, однако сохранила повадки ответственного работника, к
тому же на кадровой работе, шутка сказать, вид у нее такой, будто она все
про всех знает и держит в своих руках судьбу каждого, и это до некоторой
степени так и есть, она могла здорово напакостить. И потому, что она меня
вызвала, я понимаю, что склока с нормами затевается большая, но я
нисколько не беспокоюсь: это они не знают, в чем дело, а я знаю, они
случайные люди в нашем производстве, а я на нем вырос. И отвечаю
Каменевой, что в моем личном деле все есть, добавить мне нечего и
разговаривать с ней тоже времени нет, адье! Она даже рот разинула от
удивления.
Коротко дело заключалось в следующем. Жизнь идет вперед, появляется
новое оборудование, новая продукция, новые операции, и потому тарифные
справочники устаревают и требуют корректив. Я написал в Москву, попросил
изменений. Изменения разрешили, но ответ пришел в одном экземпляре, у нас
в области много обувных предприятий, а машинистка в совете одна, у нее
вагон работы, и эта инструкция может пролежать на машинке месяц, а то и
два. И чтобы дело не стояло, тем более я уезжал в Ленинград, я пошел на
фабрику, взял у Броневского нормативные справочники и своей рукой внес
изменения, полученные из Москвы, а ему велел пересчитать расценки. Но он
был занят беготней по учреждениям за пайками и талонами, пересчитал
расценки частично, одни да, другие нет, рабочие запротестовали, и
Броневский все свалил на меня, показал справочники, на них исправления
моей рукой, справочники старые, потрепанные, в них и до меня вносились
поправки - в таком виде они имели неубедительный вид, - тем убедительнее
выглядели обвинения Броневского в мой адрес, а я был в отъезде, в
Ленинграде, и оправдаться не мог. И Броневский настолько был уверен в моем
поражении, что разговаривал со мной как с конченым человеком.
- Вы, - говорит, - посмотрите на свои каракули, в них можно
разобраться? Откуда вы взяли эти цифры? С потолка? И откуда такие названия
- ведь вы себя считаете обувщиком!
Опять не хочу загружать вас деталями, но в каждом деле есть особенности
терминологии, иногда одни и те же вещи называются по-разному, иногда
разные вещи называются одинаково, эти тонкости терминологии Броневский,
как человек нерусский и к тому же чересчур самоуверенный, не знал.
Я ему не возражаю, все просмотрел, все уяснил, вернулся к себе и говорю
Бойцову:
- Нашей вины нет, можете быть спокойны. Давайте созовем совещание,
пригласим представителя из Москвы и разберемся.
Бойцов хотя и был, как я говорил, человек несколько усталый, но вместе
с тем опытный и в нужную минуту решительный. Дать меня угробить - значит
подорвать престиж нашего учреждения, никакому руководителю этого не
хочется. А может быть, вообще не хотел меня гробить, его самого достаточно
трепали. Во всяком случае, он со мной согласился.
Приезжает представитель из Москвы, созываем совещание, приглашаем
мастеров с фабрики, из районов, слово дают Броневскому: мол, какие у вас
претензии... И он произносит разухабистую речь, обвиняет меня в
невежестве, называет термины, которых не знает, и, желая подольститься к
рабочим, говорит: вот в этом кабинете (совещание шло в кабинете Бойцова)
на полу ковер, а на фабрике часто портится душ, - в общем, бьет не только
по мне, но и по руководству и оглядывается на Каменеву, стакнулся со
старой склочницей, она его вдохновила на "разоблачения".
Вы, надеюсь, понимаете, какой блин я из него сделал. Представитель из
Москвы подтвердил, что ничего я сам не придумал, инструкцию дала Москва.
Мастера высмеяли Броневского за то, что он не знает терминологии. Каменева
сразу сориентировалась и объявила, что не позволит коммерсантам из Варшавы
порочить советских специалистов. В общем, ничего хорошего ему эта интрига
не принесла. Дальнейшей его судьбы не знаю. После совещания я подал
заявление об увольнении ввиду возвращения в родной город, моя фабрика
прислала запрос с просьбой вернуть меня обратно.
Бойцов не хотел меня отпускать.
- Чем мы вас обидели?
- Ничем, - отвечаю, - но так сложились семейные обстоятельства, надо
возвращаться домой.
- Ну что ж, - говорит, - насильно мил не будешь. Я вашей работой
доволен. И вы не поминайте нас лихом.
Искренне сказал, трогательно.
И я ответил:
- И я вас, Василий Алексеевич, благодарю за доброе отношение и всегда
буду вас помнить.
Так хорошо и душевно мы с ним простились. И это приятно: каждая работа
- часть твоей жизни, и расставаться надо по-человечески.
В марте сорок первого года я вернулся в родной город, в родной дом, на
родную фабрику.
Что вам сказать? Дым отечества... Все, как говорится, течет, все
изменяется, уходят одни люди, приходят другие, и все же если ты
возвращаешься в город, где родился и вырос, он для тебя такой же, какой и
был: дуют те же ветры, идут дожди - такие же самые дожди, и солнце светит
- солнце твоего детства.
Вы понимаете, как были рады мне отец и мать. Но, с другой стороны,
неудача, крушение любви, неоправданные надежды... Отец - ни слова, никаких
расспросов, мужское дело: сошелся - разошелся... Мать пыталась держаться
так же и все же не утерпела и заговорила об этой _вертихвостке_.
Я мягко, но решительно прервал:
- Ее не было, нет и не будет.
Больше мы о Соне никогда не говорили.
После Сони, после Броневского, после передряг на старой работе я с
особенной радостью и удовольствием ощутил устойчивость и спокойствие
нашего дома. Отцу - пятьдесят один, матери - сорок восемь. Одной морщинкой
больше, одной меньше, красивого человека и морщины украшают. Они прожили
вместе тридцать лет, эти тридцать лет не были, как один день, было много
дней, ясных и ненастных, ненастных больше. Видели вы одинокое дерево на
прибрежном утесе? Сквозь камни пробилось оно корнями к земле и стоит
несокрушимое для бури, для шторма, для свирепых и беспощадных волн. Таким
могучим деревом и была любовь моих родителей. Она была опорой и для них и
для тех, кто возле них.
Вечер, все дома, мама гладит, раздувает утюг, широко раскачивает его,
утюг тяжелый. Помните, были такие большие высокие утюги, в них тлел уголь,
в зубчатых прорезях мелькали красненькие огоньки? Мама слюнявит палец,
дотрагивается до утюга, горяч ли, набирает в рот воды, брызжет на белье, и
оно, чуть влажное, прижатое горячим утюгом, отдает паром и уютным, свежим
домашним запахом... Между прочим, будучи детьми, мы тоже любили набирать в
рот воду и брызгать на белье; если мама не слишком торопилась и была в
хорошем настроении, она нам это разрешала, оказывала такую милость...
Отец раскладывает на столе контурную карту, зовет Олю и Игорька, те уже
бегут с цветными карандашами...
В прошлом году Люба хотела забрать Игоря. Но отец и мать сказали:
- Будущей осенью ему в школу, тогда заберете, а пока пусть поживет у
нас, воздух здесь получше, чем в Ленинграде.
На том решили, и, значит, Игорь доживал у нас последнее лето. Что вам о
нем сказать? Белобрысый, как его отец... Люба тоже была блондинка, но
темная, а Володя с севера, Игорь в него, коренастенький, здоровый бутуз.
Но Володя был выдержанный парень, а Игорь... Это что-то невообразимое,
точь-в-точь его дядя Генрих, мой дорогой братец; что он был в свое время,
как от него стонала улица, я вам рассказывал. Таким рос и Игорь. И дрался
он точно, как Генрих: налетал на противника и руками и ногами, ошеломлял
таким наскоком, типично хулиганская манера драться, и всего ведь каких-то
семь лет от роду. Все деревья были его, все крыши, сараи... Разбитый нос,
синяки, ободранные коленки, расцарапанные локти... Но, между прочим,
мальчик был довольно ласковый, когда я читал ему, он прислонялся ко мне и
внимательно слушал. И знаете, в нем было известное благородство, не обижал
Олю, та уже ходила в третий класс, тихая, застенчивая девочка, ей пришлось
преодолеть в доме отчужденность, даже враждебность, и, кроме того, на
улице между детьми секретов не бывает, что знают взрослые, то знают и
дети: и чья она дочь, и кто ее настоящий отец, и кто не настоящий, -
словом, все это, перепутанное в детском сознании и помноженное на наивную
детскую беспощадность, предъявлялось Оле, всем здесь чужой, и маленький
Игорек, семь лет, что он понимает, ему бы вместе с другими дразнить Олю, -
нет, чуть что, лез драться, защищал ее, не давал в обиду.
И мы хорошо относились к Оле, мама со временем тоже примирилась, потому
что с этой девочкой незримо витала в доме тень так нелепо погибшего Левы.
О нем, о Леве, мало говорили, но много думали, и когда мать вдруг
вздохнет, а отец задумается, - это Лева...
Значит, раскладывает папа карту... Контурная карта - это, скажу вам,
замечательное изобретение, когда хочешь приучить детей к географии. Вы же
помните, на контурной карте только голубые ниточки, кружочки и больше
ничего. Надо написать, что это Волга, тут Ока, там Кама, нужно разрисовать
коричневым горы, зеленым низменности... Но не это было главным. Любое
путешествие мы обычно начинали с нашего города. Искали на Днепре, где
должен быть Киев, отмеряли от него нужное расстояние на север, определяли,
где быть Чернигову, от него двигались на северо-восток и ставили крестик -
наш город.
- А теперь, - говорил отец, - попутного ветра нам в наших странствиях.
Мы пересекали с ним пески Каракумы, взбирались на Памир, шли назад,
добирались до Каспийского моря, каждый выбирал свой маршрут, и каждый,
конечно, хотел перещеголять другого... Счастливые вечера... Так раньше
отец занимался с нами, старшими, потом с Диной и Сашей, теперь с Олей и
Игорем...
Я слушаю по радио репортаж Вадима Синявского с футбольного матча. Как
вы понимаете, сам я в футбол уже не играл, но болельщиком остался до сих
пор.
Саша читает. Хворобы его и болячки прошли, стройный мальчик и все же
хрупкий, нежный, не изнеженный, а именно нежный, сострадательный,
доверчивый. Сказать по совести, я за него беспокоился: время суровое, как
тогда говорили, строгое, требовало от человека силы, иногда и гибкости;
мне казалось, что Саша не сумеет приспособиться к жизни, как в свое время
долго не мог приспособиться наш отец. А мои родители, представьте, были
спокойны за Сашу. То есть что значит спокойны? Родители никогда не бывают
спокойны за своих детей, но они беспокоились за Генриха - военный летчик!
А Саша?.. Конечно, как всякому мягкому по натуре парню, ему будет трудно,
но он дома, при родителях, а когда вырастет, тогда будет видно. Воспитав
семерых детей, они приучились быть спокойными за них. Ну а я беспокоился
за Сашу.
И так почти каждый вечер... Иногда мама шила. Помню, вскоре после моего
возвращения из Калинина она перешивала Дине свое голубое крепдешиновое
платье. С мануфактурой тогда было трудно, да и бюджет наш, сами
понимаете... А Дина уже кончала школу, собиралась осенью в Киевскую
консерваторию, с ее голосом и внешностью ее ожидало великое будущее. Но
внешность и возраст требуют своего. "Мне не в чем выйти, не в чем ходить,
стыдно на людях показаться..." Эти фразочки, какими девушки что-нибудь
выцыганивают у своих родителей, я думаю, вам известны.
- Видели ее! - усмехалась мама. - Выйти ей не в чем, голая ходит, людей
стыдится! Ты не о людях думаешь, ты надеешься, твой летчик приедет. За
крепдешин он тебя будет больше любить? Меня твой отец полюбил, когда я в
ситцевом ходила.
Так говорила мать, но платья свои перешивала Дине, и туфли ей покупала,
и чулки фильдеперсовые - в общем, чтобы была не хуже других.
Приходила бабушка с письмом от внука Даниила - помните, которого в свое
время выкохал дедушка, сына дяди Лазаря? Даня служил действительную в
пограничных войсках. И с каждым его письмом бабушка приходила к нам -
прочитайте! Мы понимали: Лазарь, конечно, спит после _рюмки_. Дядя Лазарь
работал со мной на обувной фабрике, в ОТК, по-прежнему попивал, не валялся
в канаве, но прикладывался по _маленькой_, без этой маленькой не мог
работать, это и есть, в сущности, алкоголик, больной человек.
Философствовал, искал для своих рассуждений таких же алкашей, к тому же
любил читать, и не то чтобы взять в библиотеке, а зайдет после получки с
фасоном в книжный магазин, и того ему заверните, и этого, книги дома
валяются, пылятся, неорганизованный человек, хотя добрый и порядочный. Со
временем превратился в некоего городского чудака, дедушка переживал это
еще больше, чем его пьянство.
И бабушка переживала... Косилась на репродуктор, прислушивалась к
голосу Синявского, к его паузам - помните знаменитые паузы Синявского,
после которых он кричит: "Гол!"? Со вздохом спрашивала:
- Он пьет?
- Пьет? Почему пьет?
- Голос у него хриплый.
Отец мне подмигивал: бабушка говорит о Синявском, а думает о Лазаре.
С Лазарем им не повезло. И с Иосифом не повезло: окопался в своем
зубоврачебном кабинете и далек от дедушкиной семьи.
Другое дело - дядя Гриша, если помните, наша знаменитость, лучший
мастер на фабрике, по-прежнему числился в первых стахановцах,
рационализатор, изобретатель, он и на Доске почета, он и в областной
газете, и семья хорошая, дружная: жена, три сына, дочь. Дядя Гриша
женился, когда ему было двадцать пять, а моя мама вышла замуж в
шестнадцать, оттого-то мои двоюродные братья и сестры годятся мне в
племянники.
Данино письмо отец читает вслух, бабушка вздыхает, утирает слезы -
любимый внук, сирота, вырос без матери, а отец пьяница... Потом, чтобы
отвлечься от своих горестных мыслей, бабушка смотрит на карту, которую
отец разрисовывает с детьми.
- Какие у тебя красивые руки, Яков...
И вдруг из соседней комнаты Сашин крик. Мама откладывает шитье и идет
туда. Оказывается, Дина ниткой привязала Сашин зуб к дверной ручке и
дернула дверь, знаете, как это делают дети... Мама пальцами выдернула Саше
зуб и сказала:
- Посмотрите на эту дылду! Посмотрите на эту _невесту_! Прежде чем
выходить замуж, надо хоть немного набраться ума. Ты и своих детей тоже так
будешь лечить?
Дина презрительно смотрит на Сашу.
- Маменькин сынок!
Вот так мы жили. Скучно ли мне было? Как вам сказать... Сверстники мои
переженились, разъехались, и я фактически был один. В тридцать лет на
танцплощадку не пойдешь, работал я начальником производства, приходил
поздно, кроме фабрики и дома, ничего не знал, надежды мои были на лето,
когда съедутся дачники, и среди них наши местные, кто жил здесь раньше. И
действительно, с конца мая стали наезжать мои бывшие приятели, товарищи
детства и юности, и, конечно, все удивляются, что я с дипломом торчу в
глуши, без всяких перспектив, надо перебираться куда-нибудь в промышленный
центр. И я сам это понимал прекрасно. Но обстоятельства этого не
позволяли.
Безусловно, материальное положение родителей улучшилось, но все же не
было блестящим. Немного высылали только Люба и Ефим. Генрих хоть и на всем
готовом и оклад идет, но парень молодой, хочется и того и другого, завел
мотоцикл, в те времена это было то же самое, что сейчас собственный
автомобиль.
В общем, мой приезд оказался кстати, ставка у меня хорошая, живу в
семье, и что мне еще нужно? Пачка "Беломора" в день, баня, парикмахерская;
парикмахер, кстати, был все тот же - Бернард Семенович, постарел, но еще
крепкий. И я решил так: пусть Дина поступит в консерваторию, Люба заберет
Игоря, я стариков пока поддержу, ведь Саша и Оля еще маленькие, они станут
на ноги, а через годик куда-нибудь переберусь: в Харьков, Киев,
Днепропетровск - словом, в промышленный центр, где у меня больше будет
перспектив. Конечно, и там я не забуду своих, буду помогать.
Но этому не суждено было сбыться. Двадцать второго июня началась
война...
15
Двадцать второго июня началась война, двадцать третьего меня призвали и
отправили в Брянск на формирование.
Что говорить? Вы все это пережили. Не буду вам описывать состояние
матери, таково было состояние всех матерей России. Генрих служил в военной
авиации, Любу и ее мужа Володю призвали как военных врачей, призвали дядю
Гришу, а сын дяди Лазаря, Даниил, служил на западной границе. Но мог ли я
тогда предполагать, что тем, кто остается, будет намного хуже, чем нам!
Те, кто пошел на фронт, если погибали, то на поле боя, как солдаты. А как
погибли те, кто остался, вы знаете. Но тогда?! Мог я допустить мысль, что
немцы дойдут до Москвы и Сталинграда?
Как я уже рассказывал, действительную я проходил в артиллерии, туда же,
в артиллерию, командиром орудия меня и направили. И вот однажды зимой на
Брянском фронте, в районе Мценска, берут наши в плен немецкого офицера,
доставляют его на КП дивизии, допрашивает его сам командир дивизии
полковник Щекин. Немец держится нахально, перед ним девочка-переводчица,
только с курсов, заглядывает в словарь, а он делает вид, ч
...Закладка в соц.сетях
