Жанр: Драма
Валюта для надежды
Владислав РОМАНОВ
ЗАМОК С ПРЕВРАЩЕНИЯМИ
Фантастическая повесть
________________________________________________________________
ОГЛАВЛЕНИЕ:
В м е с т о п р о л о г а (объясняющего в старых книгах
то, что следует читать между строк)
Г л а в а 1. О девочке Маше, Алике, Ларике и начале
необычного путешествия, а также непонятно почему, но и о Флоре
Галимзяновой
Г л а в а 2. В ней впервые рассказывается о Вечерней
стране, которой нет на географических картах, о встрече с
бабушкой и о том, что Азриэль фон Креукс жив
Г л а в а 3. Где мы знакомимся с Великим Магом и его
юностью
Г л а в а 4. Где мы снова возвратимся в Вечернюю страну
Г л а в а 5. О нелегкой жизни Великого злого Мага в
условиях "развитого социализма", оно же время застоя
Г л а в а 6. В ней мы наконец-то встретимся с
Петуховым-отцом и узнаем о голосах и смятении его души
Г л а в а 7. В ней много веселого, забавного и, впрочем,
серьезного
Г л а в а 8. В ней мы вернемся в далекое средневековье и
узнаем, как началась судьба Великого Мага и чародея Азриэля
Креукса
Г л а в а 9. Продолжение событий, начавшихся в
предыдущей главе
Г л а в а 10. В которой мы снова возвратимся к
Петухову-отцу и его необычному состоянию души и тела
Г л а в а 11. Где Маша оправдывает свое имя -
Мария-победительница
Г л а в а 12. Продолжение истории о Змейке, Азриэле и
Ганбале
Г л а в а 13. Она рассказывает о любви Азриэля и
Эльжбеты
Г л а в а 14. В ней Грымзина предстает в необычном для
себя облике; Алик Лавров узнает о своем будущем, а читатель
кое-что новое
Г л а в а 15. Где мы узнаем о том, что происходило после
заплыва, а также о пробуждении Машиной души
Г л а в а 16. О поединке между Петуховым-отцом и Великим
злым Магом и о перстне с рубином
Г л а в а 17. О необычном консилиуме, о протекции Алика
и его тревогах
Г л а в а 18. В которой рассказывается сказка "Замок с
превращениями"
Г л а в а 19. Анна Мандоне становится помощником Азриэля
Г л а в а 20. В которой Маша на равных разговаривает с
Великим злым Магом
Г л а в а 21. В которой читатель снова побывает в
Вечерней стране и вернется обратно вместе с Машей, совсем
повзрослевшей
В м е с т о э п и л о г а, который как будто
рассказывает совсем о другом
________________________________________________________________
Вместо пролога
(объясняющего в старых книгах то, что следует читать между
строк)
Дипломант Всесоюзного фестиваля самодеятельного творчества хор
пенсионеров при ЖЭУ № 33 исполнял песню Серафима Туликова "Родина".
Запевала обычно Грымзина из девятнадцатой квартиры по Малому
Кривоколенному, и баянист Шляпников, он же и художественный руководитель
на полставки после того, как проводили в последний путь заслуженного
работника культуры Семена Шмулевича, привычно качнул ей головой.
"Ро-о-о-ди-на-а-а!.." - вдруг звонким почти юношеским дискантом мелодично
вывела Грымзина, и у инструктора областного Дома народного творчества
Валентина Петровича Шалимова слегка вытянулась физиономия, припухшая еще
со вчерашнего вечера. Расправились тяжелые складки, и звук, пробившись
сквозь треск и гул, образовал спасительный ручеек, мгновенно расчистивший
болевую зону. Голова у Шалимова перестала шуметь, и он вспомнил то, что
позабыл еще со вчерашнего вечера: зайти к дворничихе Венере Галимзяновой и
забрать у нее стиральный порошок "Лотос", который та достала для жены в
обмен на трехрублевые колготки. "У Шляпникова вроде бы еще портвейн
"Кавказ" остался или мне показалось?.." - подумал Шалимов. Он закрыл на
мгновение глаза, любимая песня один к одному звучала точно так же, как в
исполнении хора мальчиков при Московской консерватории.
Он открыл глаза и увидел три ряда пенсионеров - лысые черепа,
обтянутые бледно-желтой кожей, крашеные космы, морщинистые печальные лица.
И пели, как подобает пенсионерам, правда, чуть высоковато, но что делать,
стар да млад, одна душа, как говорится... Валентин Петрович закрыл глаза,
и снова зазвучал хор мальчиков с чистыми, звенящими, трогающими за душу
голосами, "Как это интересно получается?! - подумал он. - С открытыми
глазами - одно, с закрытыми - другое?.. Явление природы, феномен!.. А
может, я и есть феномен?! А?!"
Шалимов вздрогнул от такого вопроса и даже оглянулся. Но за спиной
никто не сидел. "Нет, а что, а вдруг я тоже - феномен?!" Шалимов тихо
ругнулся на радостях от такого собственного открытия и почувствовал, что
голова совсем свеженькая и даже мерзнет с затылка. И вообще, он чувствовал
себя сейчас гораздо лучше, чем вчера и даже чем пять минут назад.
"Искусство, оно все же облагораживает!.." "Мои родные кра-а-а-я!.." затянул
Шалимов, вспомнив и речушку Ласьву, и свое босоногое детство, и
деревушку Сопени на взгорке... Шалимов расчувствовался и сам не заметил,
как уже запел во весь голос, не в лад, невпопад, Шляпников махнул хору,
чтобы все замолчали, и минуты две хор слушал одного Валентина Петровича
Шалимова, с хрипотцой выпевавшего дорогие сердцу слова. Спохватившись,
Шалимов наступил на горло собственной песне и сердито махнул Шляпникову
рукой, чтобы продолжали дальше. Хор покатил дальше, и Грымзина снова
пробила ручеек в сопревшем от конфуза сознании Шалимова. Он облегченно
вздохнул. "Вот тихушники!.. - не без злости проговорил в душе Шалимов. Обязательно
надо своего же ответственного работника подлягнуть! Я тихо
себе подпеваю, можно сказать проникаюсь их проблемами, ан нет, надобно
тебя выставить в неподобающем виде. Как дурака какого! Вот, мол, пришел и
поет себе! Да хоть и пою?! А ты сделай вид, что не замечаешь! Уважь, как
говорится!.." - Шалимов еще хотел что-то сказать, но забыл, увидев, что и
вправду Крюкова нет. "И ведь не докажешь, что нет, - вздохнул он. - Как уж
вывернется!.. В особое положение себя поставил, от критики отгородился!
Тренер по плаванию! В сауне, небось, сидит с девицами полуголыми! Доложу,
конечно, Правлению, толку-то что только?! Им, Великим Магам, любые выходки
сходят с рук! Управы на них нет!.."
Шалимов еще долго так шипел, пока не почувствовал, что ручеек куда-то
сгинул, и в голове снова осел треск и гул. "Ну, вот, доигрался,
доворчался!" - подумал Шалимов и решил больше никогда не думать о Магах
плохо. "Слово даю! В последний раз! Прошу поверить!.." - умоляюще
проговорил он, замер и вдруг снова услышал журчание ручейка. "Пронесло!" как
порыв освежающего ветра мелькнуло в сознании. Шалимов даже повеселел и
снова вспомнил про "Кавказ", который ему явно не примерещился. "Только бы
не забыть про стиральный порошок!.." "Родные кра-а-а-я-я-я!.." - пропел он
негромко. Бодрость духа снова возвращалась к нему.
Вечерняя спевка подходила к концу. Шалимов был удовлетворен
состоянием дел в хоре, заверил пенсионеров, что будет готовить документы
на представление хору звания "народного".
- Вы достойны этого! - ободряюще сказал он. - Думаю, Правление нас
поддержит!.. Репертуар хороший, чувствуется художественная рука товарища
Шляпникова!.. Вы будете первый народный хор среди всех ЖЭУ города. Это
обязывает!..
Пенсионеры разошлись по домам воодушевленные. А Шалимов остался,
чтобы высказать еще частные замечания баянисту Шляпникову, тем более что
их поджидал слесарь Баратынский, истосковавшийся по простому человеческому
общению. Вообще-то он тоже ходил в хор, но именно от этой спевки Шляпников
его освободил, так как Баратынский слуха не имел, а глотку драть любил.
Зато у него и Шляпникова всегда оказывались совместные интересы другого
рода, не совпадавшие с интересами тех, кто слух имел. Шел май, пекло
нещадно, хотя в точности никто не мог сказать: май шел или июнь. Это был
тот редкий случай, когда время, в общем-то даже и не шло, а, честно
говоря, стояло на месте, а если и шло, то совсем в другую сторону. В
какую, никто тоже не знал, да и узнать было негде. Работы хватало под
завязку, планы составлялись огромные, графики делались один напряженней
другого, потому что все теперь двигалось вперед семимильными темпами. Так
что, никто и не интересовался, идет время или нет.
Шалимов же чувствовал напряжение на себе. И Шляпников с Баратынским
чувствовали. И были счастливы небывалым чувством причастности. Вот вкратце
такая обрисовывалась обстановка того времени. Или этого, потому что
неважно, не о нем речь, ибо в пространстве многое сходится, даже две
параллельные прямые. Во всяком случае, пока Шалимов, Шляпников и
Баратынский оживленно обсуждали частные вопросы, Азарий Федорович Крюков
действительно сидел с полуголыми девицами в сауне. Точнее, девицы были
вообще голые, но в простынях. И не простые девицы, а пловчихи, и сидели
они в родной сауне бассейна "Буревестник". Крюков же устал за день и не
вслушивался в разговор Шалимова, Шляпникова и Баратынского. Тренировал
Крюков второй состав молодежной женской сборной университета, тренировал
уже восьмой год, и спортсменки своего "папашку", как звали его за глаза,
не стеснялись.
О девочке Маше, Алике, Ларике и начале необычного путешествия,
а также непонятно почему, но и о Флоре Галимзяновой
Солнце еще не всходило, но слабый свет уже лился сверху невидимым
дождем, асфальт загадочно блестел, кусты жимолости волнительно
вздрагивали, и так одуряюще пахло жасмином, что непременно должно было
что-то случиться.
Маша не шла, а летела по двору, точнее ее кто-то легонько подталкивал
в спину. Это было смешно и удивительно одновременно. Смешно, потому что
толстушка Маша издали напоминала тумбочку, и видеть, как летит тумбочка,
было смешно, но и удивительно, ибо мало кто видел, как летают вообще
тумбочки. Вот и летела похожая на тумбочку Маша, а ее белые летние
туфельки стучали так громко, что мгновенно проснулась дворничиха Венера
Галимзянова, жившая через дорогу, в доме напротив, и очень удивилась тому,
как рано начал работу слесарь Баратынский: ходики показывали только три
часа утра, а Баратынский грозился нагрянуть в восемь, что само по себе
было уже невероятным, но, чтобы начать менять трубы в три утра, такого
даже при Сталине не видели. Не успела дворничиха Венера помянуть имя
Сталина, как Машенька завернула за дом и остановилась как вкопанная.
Так бывает, когда идешь себе преспокойненько, думая о самом обычном,
ну, к примеру, из чего крылья бабочек сделаны (из пыльцы, что ли?), как
вдруг, подняв голову, видишь на первом этаже панельного дома живую
тигриную голову. Голова преспокойненько себе дремлет на солнышке, а увидев
тебя, лениво, но вежливо скажет: "Ну, что ты, девочка, глазеешь?.. Тигра,
что ли, не видела?!"
Тигры, конечно, спали еще в зоопарке, но у въезда во двор стояла
настоящая серебряная карета, запряженная тройкой белоснежных лошадей.
Неизвестно, откуда вдруг появился возничий, мальчик с копной светлых
кудрей и большими голубыми глазами. Он застенчиво улыбался и никак не мог
принять нужную позу. Дело в том, что возничий был соткан из тысячи
мельчайших рыжих пылинок, роящихся облаком у кареты, и это живое бурлящее
облако то превращалось в мальчика, то растекалось в стороны и снова
заполняло контуры мальчишеского тела, причем это растекание мучило и
возничего, он боялся как бы Машенька не испугалась его странного вида,
который то и дело менялся: вытягивался нос, съезжало лицо, закручивались
руки.
Не мальчик, а рыжее облако с носом, большим ртом и глазами. Возница
то и дело приводил себя в порядок, стараясь держаться при этом в полный
рост. Он успел распахнуть дверцу кареты, мученически улыбнуться и
пригласил Машу войти, протянув ей руки. И едва Маша коснулась его
невесомой легкой руки, как в тот же миг сильный электрический ток пронзил
ее; она чуть не потеряла сознание от внезапного удара, но уже через
секунду почувствовала себя свободной от всякого притяжения, в том числе и
земного. Она впорхнула в карету, и тысячи запахов вскружили ей голову.
Возничий заглянул в карету и, смутившись, представился:
- Меня зовут Ларик, я взял на себя смелость представиться сам,
надеюсь, что Вы на меня не разгневаетесь за такую вольность, просто я
давно мечтал об этой встрече и сейчас мои мысли смешались!..
Он держался за ажурную из серебряных паутин дверцу и смотрел так
грустно, будто все еще извинялся за свое глупое и бесформенное состояние,
однако и Маша теперь плавала в карете, как облако, постреливая рыжими
пылинками, и могла сколько угодно вытягивать шею или вообще превратиться в
одну длиннющую руку и сорвать у Грымзиной из девятнадцатой квартиры
красную головку мальвы, что Маша тотчас и сделала.
Послышался топот ног по тротуару, Ларик оглянулся и растерянно
посмотрел на Машу. Выглянула и Маша, увидев около кареты Алика Лаврова, с
которым училась в 7 "б" и в которого была тайно влюблена, хотя Лавров всем
сердечным мукам предпочитал химию, а если и обращал свое драгоценное
внимание, то, конечно, не на Машу-тумбочку Петухову, у кого нос уточкой и
вообще ничего выразительного в лице: так, одна болезненная мечтательность.
Вот разве что глаза светлые-пресветлые, и Петухов-отец однажды заметил,
что они у нее в темноте светятся и можно даже лампу на столе не включать.
Петухов-отец после работы почти всегда сидел за письменным столом,
писал диссертацию, которая ему была не нужна, а нужна маме-Петуховой.
Вообще ужасно, когда все под одной фамилией, все Петуховы!.. Отец то и
дело напоминает маме, что надо продолжать род Петуховых, а значит,
заводить сына Петухова. Но это их заботы. Однажды Маша на цыпочках зашла к
отцу в кабинет, думая, что он работает, а он просто сидел в темноте за
столом.
- Папа, ты что делаешь?.. - испуганно спросила Маша.
- Диссертацию пишу, - ответил из темноты отец.
Диссертация и жизнь Петуховых-старших пока к делу не относятся, важно
лишь, что Алик, несмотря на любимую химию, всегда косил взглядом в сторону
Флоры Галимзяновой, младшей дочери дворничихи Венеры Галимзяновой, ибо
Флора имела много преимуществ перед Машей. Во-первых, была стройной
брюнеткой, которую в трамвае принимали за дамочку, и ухажеры всех мастей
роем вились вокруг Флорки. Во-вторых, у нее было кукольное личико, что в
представлении Алика означало высшую степень красоты. В-третьих, одевалась
Флора лучше всех в школе - и каракулевая шубка, и сапоги, и золотые
сережки, и духи "Нина Ричи", которых даже у Беллочки не было (Белла
Ефимовна, математичка, их классная). "А одеваться в наше время - это все
равно что университет кончить"*, - любила повторять мама-Петухова.
В-четвертых, Флора дружила с Птицыной, которая была страшнее атомной
войны, и, конечно же, на ее фоне она выглядела сногсшибательно. А это уже
выказывает ее ум, комментировал Петухов-отец, встревая в обсуждения жены и
дочери, после чего его снова выгоняли писать диссертацию.
_______________
* Из афоризмов Петухова-отца (здесь и далее прим. автора).
- Ни трамваи, ни автобусы не ходят, - пробухтел Алик, сам не понимая,
зачем он приперся сюда в три часа утра, но замолчал, ибо увидел такое,
отчего на него напал столбняк: Маша из тумбочки превратилась в русалку с
хвостом, ибо ножки ее, едва она взмывала с сиденья, превращались в
золотисто-красный хвост.
- Извините, - вдруг покраснев, деликатно проговорил Ларик. - Но разве
Вы должны были прийти сюда в столь ранний час?..
- А я откуда знаю?! - поеживаясь от утреннего холодка и не отрываясь
от Маши, зевнул Алик. - Сказали: одевайся и беги! Я и побежал!..
- Давай, возьмем его! - неожиданно сказала Маша, и Ларик, помедлив,
вздохнул, открыл дверцу и подал руку.
От прикосновения Алик вспыхнул странным светом, мелькнули искры,
что-то затрещало, но через мгновение и он превратился в пушистое облако из
рыжих пылинок и тотчас влетел в карету.
- Он чуть не сгорел! - побелев всем своим облаком, прошептал Ларик.
Лошади нетерпеливо забили копытами, послышалось ржанье, потом удалой
посвист, карета рванулась, и Маша с Аликом от резкого толчка закувыркались
на подушках.
- К морю! - воскликнула Маша, хотя еще секунду назад она никуда не
собиралась.
Опомнившись, Маша выглянула в окно и чуть не задохнулась от
увиденного: лошади неслись по воздуху.
В ней впервые рассказывается о Вечерней стране, которой нет на
географических картах, о встрече с бабушкой и о том, что
Азриэль фон Креукс жив
О, кто не летал в серебряной карете, запряженной тройкой белоснежных
лошадей, тот не знает, какое это потрясающее удовольствие! Тебя так и
наполняет воздухом, раздувает, разносит во все стороны, но ты не
разлетаешься по частям, ты только вытягиваешься, сколько угодно твоей
душе, и вновь собираешься в комок или просто полощешься на ветру, как
знамя. А внизу мелькают ромбики, квадратики и прямоугольники пшеничных
полей, словно божьи коровки, разбросаны домишки, как цветные лоскутки,
дразнят глаза клеверные, ромашковые и васильковые луга.
Маша и думать позабыла об Алике, смеялась, хлопала в ладоши, кричала,
как сумасшедшая, кувыркаясь на подушках кареты.
Алик оторопело смотрел на Машу, не понимая, что с ней произошло: из
тумбочки она вдруг стала стройной и длинноногой, ее утиный носик
выпрямился, заострился, чуть удлинились скулы, а глаза стали такими
большими и глубокими, что он долго не мог оторвать восхищенного взгляда.
Его же лицо, наоборот, сделалось таким скучным, невыразительным и пресным,
хотя не изменилась ни одна черточка, что Маша, взглянув на него, даже
закашлялась, ибо, глядя на Алика, только и хотелось кашлять. "Какого черта
он потащился за нами, только настроение будет портить", - подумала она, и
Алик, прочитав эти мысли, совсем скис, как молоко на подоконнике в жаркий
день.
Через несколько секунд карета остановилась на берегу моря. Огромный
красный диск солнца неподвижно стоял на горизонте у самой воды, обозначая
вечер, бледно-оранжевое оперение блестками рассыпалось по воде, тихо
покачиваясь на умиротворенной глади моря. Только у берега вода оставалась
темно-зеленой, и ближний воздух тоже искрился темно-зелеными, опаловыми
искорками. Стояла такая тишина, что было слышно, как по дну,
переваливаясь, ползали крабы, царапая камни.
Маша не могла оторвать глаз от удивительных красок, переливающихся в
воздухе, а кроме того, она в первый раз видела море!..
Алик тем временем придирчиво осмотрел карету.
- Обыкновенная карета, только двигатель странный; он куда-то
спрятан... Интересно, на чем он работает? - пробормотал он, подходя к
Маше.
- На воздухе, - сказала Маша.
Алик хмыкнул, искоса посматривая на Машу, точно не веря, что она
может быть такой - длинноногой и похожей на русалочку. Он вздохнул,
сбросил на песок рваные кеды, пощупал песок. Он был такой же, как на
земле, только прохладный. Не холодный, а еле-еле теплый. Алик снова
подошел к карете.
Она была сплетена из тончайших серебряных кружев. Маша только сейчас
рассмотрела весь рисунок, нанесенный на боковую стенку. На ней открывался
взору средневековый город с узенькими улочками, башенками соборов, возле
которого торчал одинокий незнакомец, как две капли воды похожий на Алика.
В руках он держал змейку. "Странно, - подумалось Маше, - при чем тут
Лавров?.."
Алик подошел к лошадям и долго смотрел на них. Пристяжная покосилась
на него и фыркнула.
- Странно все это, - вздохнув, сказал Лавров. - Солнце стоит на
месте, освещение вечернее, и берег странный, песочек без одной соринки,
теплый, я такого берета не видел...
Берег тянулся далеко-далеко, равнинный, до самого горизонта ни одного
деревца. Только обломки скал, кратеры, даже старинный замок, точно
нарисованный, вдали. Да и море казалось мертвым, без волн, и зеркальная
темная гладь холодно отражала низкое небо и низкое предзакатное солнце.
Маше захотелось спросить о замке вдали, она оглянулась, ища Ларика.
Он сидел на камнях рядом с водой в белоснежной широкой блузе с
большим кружевным воротничком и в бархатных черных брючках, закатанных до
колен. Теперь из облака он превратился в худенького подростка, лет
пятнадцати, с длинной шеей и живыми черными глазами на бледном Лице.
Заметив Машенькин взгляд, он поднялся и влюбленно посмотрел на нее,
так что Лавров даже нахмурился.
- А купаться здесь можно?! - спросила Маша.
- У замка есть озеро, и там очень чистая теплая вода. А по этому морю
ходить можно... - сказал Ларик.
- Как ходить?! - не поняла Маша.
- Обыкновенно, - улыбнулся Ларик.
Маша подошла к воде, осторожно коснулась ее ногой. Остался след, но
через секунду поверхность снова стала гладкой и ровной. Маша сняла
туфельки, побежала босиком по ровной глади, подпрыгивая и кувыркаясь,
словно на батуте. Она снова почувствовала себя легкой и невесомой,
проделывая в воздухе самые невозможные сальто-мортале, от которых бы их
физрук Осипов обалдел на сто лет.
Маше вдруг показалось, что она вот-вот взлетит. Она настолько
поверила в это, что, резко оттолкнувшись, вдруг и в самом деле взлетела,
сначала ввысь, а потом развернулась и, по-птичьи взмахнув руками,
стремительно понеслась над водой и над берегом, над Лавровым, который
откуда-то раздобыл книгу и тут же уткнулся в нее. "О, разве можно в этот
миг читать книгу?!" - завопила от радости Маша. - "Что за несносный
Лавров, который в насмешку над всеми повсюду читает книги?! Он свихнется
когда-нибудь от них, это точно", - сказала она сама себе, и на мгновение
ее вдруг накрыло леденящее облачко страха, будто она произнесла
пророческие слова. Маша хотела вернуть их назад, но морозное облачко уже
отлетело от нее и стремительно понеслось вниз, к берегу; Маша кинулась
вслед за ним, как вдруг уже у самой земли чья-то сильная рука схватила ее
и снова вынесла назад, к морю, над которым постоянно висела теплая полоса
воздуха. Ее спасителем был Ларик.
- Ты могла разбиться, - извиняясь, смущенно пробормотал он.
Маша хотела спросить у него, что это было за облачко, но Ларик
показал ей замок, и она увидела, что он уже не нарисованный, а настоящий,
и густой лес окружает его, и блюдце озера блеснуло вдали.
Запахло йодом и водорослями. Ларик заволновался, снова взял ее за
руку, и они, качнувшись, набирая скорость, словно большие птицы, полетели
к замку.
О, кто не летал, тот не знает сколь упоительно это чувство полета!
Забываешь обо всем на свете, ветер свистит в ушах, и теплый воздух омывает
тело. Маша в блаженстве закрыла глаза и потихоньку про себя запела, и
тотчас незримый хор голосов откликнулся на ее песню. Маша поначалу не
поверила и только потом поняла, что в этом мире все желания сбываются и
теперь никто на свете не сможет сравниться ни с ее красотой, ни с ее
голосом. Неужели то облачко и было ее третьим желанием? Маша хотела
спросить об этом у Ларика, но он вдруг резко нырнул вниз, и они с такой
скоростью понеслись к земле, что у Маши от страха зашлось сердце. Она с
трудом вырвала руку и в ту же секунду, подняв тысячу брызг, упала в
теплое, как парное молоко, озеро.
Вынырнув на поверхность, она легко, необыкновенно и быстро поплыла к
берегу, даже сердясь на Ларика за такое неожиданное падение в озеро.
- Я прошу прощения, - почувствовав свою вину, пролепетал Ларик. Вообще-то
нужно спускаться кругами, но это очень долго и холоднее в два
раза, поэтому я подумал...
"Индюк думал, да не летал"*, - хотела уже было сказать Маша, как
вдруг увидела в его руках свой длинный махровый халат, которым она очень
гордилась, потому что такого даже не имела Флора Галимзянова.
_______________
* Из афоризмов Петухова-отца.
- Вот, переоденьтесь, - подавая халат, тихо сказал Ларик.
Перед озером расстилалась большая, залитая вечерним солнцем и красная
от земляники поляна. Маша даже ойкнула от восторга и, наскоро
переодевшись, бросилась на коленки и стала срывать землянику. Крупные,
спелые ягоды так и таяли во рту. "Я же забыла Ларика поблагодарить!" спохватилась
она, обернулась и увидела бабушку. Все произошло так
неожиданно, что Маша и сообразить ничего не успела.
- Бабушка!.. - прошептала Маша.
Ксения Егоровна умерла два года назад. Маша тогда отдыхала у тетки, в
Молдавии, и родители сообщили ей о смерти бабушки уже осенью. Раньше они
вдвоем жили в одной комнате, теперь Маша осталась одна. Петухов-отец вынес
старую скрипучую бабушкину кровать, хотел убрать и книжный шкаф, но Маша
его отстояла. Потом она почти месяц не могла по ночам заснуть: шкаф
странным образом скрипел, шуршал, и Маша долго не могла к этому
привыкнуть. Потом привыкла и даже забыла об этом. А сейчас вдруг все
вспомнила.
Маша кинулась бабушке на шею, и Ксения Егоровна прослезилась.
- Слушай, - вдруг спохватившись, проговорила бабушка. - Ты помнишь, я
тебе читала сказки про злого мага и волшебника Азриэля Креукса?
- Это такая старая книжка с розовыми картинками?.. - вспомнила Маша.
...Закладка в соц.сетях
