Жанр: Драма
Сиротская доля
...юртуке! Что, может, он неприличный? - продолжал Антек, показывая
целый рукав. - Ну, снимай, а то... пойду в участок и сразу скажу, кто ты такой!
Напрасно бедный Ясь угрожал и просил. Ничего не помогло. Подлый Антек
почти насильно сорвал с него пальто, брюки и башмаки и со злобным смехом кинул
горько плачущему мальчику свои отвратительные лохмотья, строго-настрого наказав
ждать его под вечер на Обозной улице, у шинка.
В самых черных мыслях провел Ясь этот долгий печальный день, весь рацион
которого составляла черствая корка хлеба. Антек появился на условленном месте
только около семи; еды он не принес, зато сам был сильно навеселе, - ба! -
просто-таки порядочно пьян.
- Ну, скажу я тебе, - затрещал пройдоха. - Дело шло у меня как по маслу!
.. Всюду я врал, будто я из "Курьера"... Потому что, видишь ли, я отхватил по
пути поздравительные карточки у одного типа... У меня даже еще есть...
Договорить он не успел, так как в этот момент чьи-то громадные руки
схватили его и подняли в воздух.
- Караул! Спасай, Ясек! .. - крикнул Антек.
- Ой, и всыплю я тебе теперь! - сказал преследователь.
- Пан Мартин! Мой святой пан Мартин! - орал Антек, заходясь от плача.
- Вот тебе за мешки! .. Вот тебе за веревку... Вот тебе за песок! .. И не
обманывай честных людей! .. И не кради, что не твое! ..
Каждое из этих высокоморальных наставлений сопровождалось свистом ремня и
звуком, наводившим на мысль, что ремень уже соприкоснулся с кожей Антека.
Длилось это добрых четверть часа с небольшими перерывами.
Тем временем Ясь, услышав, о чем речь идет, и узнав, как дерутся продавцы
песка, стремительно бежал в сторону Краковского Предместья, отказавшись и от
службы у Антека, и от ночевки в бочке, и даже от своей одежды. Он не знал, что с
ним теперь будет, но даже тюрьма и смерть казались ему более заманчивыми, чем
общение с личностями вроде Антека.
В течение нескольких дней термометр держался выше нуля, было довольно
тепло, снег и лед стаяли. К тому часу, когда Ясь убежал от Антека, над городом
опустился густой туман. Огни фонарей во влажной голубой мгле напоминали
подвешенные в воздухе красноватые огоньки, а прохожие походили на тени. На
улицах по случаю Нового года движение было небольшое и мало-помалу совсем
затихло.
Часов около десяти туман поднялся вверх, и одновременно пошел дождь,
который, все усиливаясь, превратился, наконец, в настоящий ливень. Сточные
канавы набухли, и почти во всю ширину улиц поплыли потоки жидкой грязи. Сытые и
хорошо одетые люди называют такую погоду мерзкой, - для оборванных и голодных
она была ужасной.
Как только пошел дождь, Ясь обнаружил, что шляпа и сюртук Антека, до сих
пор какие-то удивительно жесткие, размякают с угрожающей быстротой. С
продавленных полей шляпы вода потекла на плечи. Вдруг мальчик почувствовал, как
крупная капля упала ему прямо на шею, а когда, вздрогнув, свел лопатки, капля
побежала по спине. Вскоре промокшая одежда стала липнуть к телу, в дырявые
башмаки набилась грязь.
Его прохватил легкий озноб...
Дождь между тем все усиливался; ветер подхватывал потоки воды и швырял их
из стороны в сторону, на домах, от крыш до фундамента, образовались влажные
полосы, улицы совсем опустели. В поисках убежища Ясь перебегал от ворот к
воротам, от ниши к нише, а дождь преследовал его с упорством живого и злобного
существа.
- О боже, спаси меня... - прошептал мальчик, покружил минуту на одном
месте и снова устремился вперед.
Час тому назад Ясь думал, что исчерпал все возможные испытания на свете.
Оказалось, что худшее было впереди. Приходилось спасаться уже не от людей, а от
стихий. Он бежал без оглядки, а за ним по пятам - дождь, голод и бессонная ночь.
Около часу ночи, вконец измученный бессмысленной беготней, Ясь упал на
ступеньки какого-то дома. Он щелкал зубами от холода, и голова у него пылала.
Приступ головокружения и странная тяжесть во всем теле привели его на некоторое
время в полное оцепенение, что-то среднее между сном и обмороком.
Очнувшись, Ясь с удивлением почувствовал, что страдания его прекратились.
Только язык у него пересох и сильно запеклись губы, но при этом он ощущал какойто
благостный покой и необычайную свободу воображения. Временами он забывал, где
находится, и думал, что все еще живет в доме у матери: вот снова, как бывало,
стучит машина и лампа светит, как прежде.
Это не лампа, а уличный фонарь; это не стук машины, а громкое журчанье
воды, стекающей в канаву!
Ясь протер глаза: он с улыбкой смотрел, как падает дождь, как стремительно
мчатся потоки воды, потом снова начал бредить. Ему мерещился шум мельницы и
припомнилось, что в саду в одном из кустов у него припрятана удочка.
- Пойду на пруд, удить рыбу... - сказал он.
Это дождь шумит, а не мельница, - говорило мальчику сознание. Но горячка
брала верх над свидетельством сознания. Вот и сад: как тут хорошо пахнет! .. Все
деревья в цвету, а дорожки посыпаны сухим гравием. Солнце так жжет, что Ясь
обливается потом и приходится жмурить глаза от ослепительно яркого блеска.
Открыв глаза, Ясь увидел газовый фонарь и почувствовал, что неровный,
мерцающий свет фонаря раздражает его. Мальчику казалось, будто он отступает
перед ним и прячется в погребе, где хозяйка хранит молоко в крынках. В этом
погребе были Антося, Маня, Казя и Юзек. Ясь так обрадовался, что даже в ладоши
захлопал, но тут же заметил, что дети не смотрят на него.
- Ну, не прикидывайтесь! .. Не упрямьтесь! - крикнул он. - Лучше дайте мне
немножко молока, потому что я ужасно устал! ..
Но дети не услышали его и убежали из погреба, а он за ними. Их равнодушие
так обидело Яся, что он решил пожаловаться матери, и стал звать ее:
- Мама! Мама!
Но мать тоже убегала и пряталась от него, и ему никак не удавалось ее
найти. Погоня эта доводила его почти до безумия; он протянул руки и кинулся
вперед.
Наконец к нему вернулось сознание, он сообразил, что сидит на улице, а
дождь немного утих. Он вспоминал свои видения, но не мог понять, что это значит,
и тот ли самый он Ясь, который когда-то бегал по саду и лугам, удрал от Дурского
и попал к Антеку, обокравшему его... Он чувствовал, что с ним произошло нечто
необычайное и ему угрожает какая-то большая опасность. Вдруг ему пришло на ум
слово: смерть...
Смерть среди ночи, в пустынном городе, под хмурым небом, в грязи, когда
рядом нет никого, с кем ты мог бы проститься или хотя бы обменяться последним
взглядом, - как же это страшно! .. Столько людей вокруг, и ни один из них даже
не подумает, что в нескольких шагах от него умирает несчастный ребенок! ..
Яся охватило отчаяние; еще мгновение - и он бросился бы стучать в двери,
кричать: "Сжальтесь! .." Но минута возбуждения прошла, и Ясь двинулся в путь,
проникновенно повторяя вслух:
- Кто доверится господу своему...
Он уже утратил ощущение реальности бытия. Мысли его обратились к богу и к
матери, а немеющие ноги несли куда-то... Куда? .. Вероятно, в ту темную сторону,
из которой никто не возвращается.
Не зная, как и зачем, он очутился в Иерусалимских Аллеях и пошел по
дороге, ведущей к Висле.
Казалось, само небо проливает слезы над этим крошечным существом, которое,
как умело, доверило творцу душу, полную скорби и невыразимой тревоги.
* XII
Друг
Пан Анзельм приехал в Варшаву под Новый год. Он нанял комнату в Польской
гостинице и, не теряя ни минуты, отправился туда, где, по указаниям Яся,
проживал его опекун.
- Здесь живет пан Кароль? - подойдя к воротам, спросил шляхтич у дворника.
- Здесь, на втором этаже, только его, должно быть, нету дома, он недавно
вышел.
Шляхтич потянулся за кошельком, и сторож снял шапку.
- Ты не знаешь, друг мой, - продолжал шляхтич, - живет ли у пана Кароля
маленький мальчик Ясь? ..
- Ага! Тот самый, у которого летом мать с голоду померла? .. Был он здесь,
был, но теперь он у портного, у Дурского, а сюда даже никогда не приходит.
Услышав про смерть от голода, пан Анзельм содрогнулся. Потом дал сторожу
два злотых, узнал адрес портного и сердито приказал извозчику везти себя в район
Старого Мяста.
В магазине мужского платья он застал только вельможную пани Дурскую. Когда
он спросил у нее про Яся, толстая дама, ломая руки, вскричала:
- Ах, мой любезный пан! Такой случай... Представьте себе, мерзавец Ендрек,
вон он, за шкафом прячется, обокрал нас, а мой старик возьми да обвини Яся! И,
представьте, бедный мальчик убежал! .. А я так его любила! Уверяю вас, я прямотаки
без ума от него была...
- Ладно, ладно, - прервал ее шляхтич, багровея, - но где же он теперь? ..
- Вот то-то и оно, что мы не знаем, дорогой пан! - простонала перепуганная
пани Дурская. - Откуда мне знать? Может быть, убил себя, а может, застрелился?!
- А, к чертям собачьим! - крикнул разгневанный шляхтич, топнув ногой. -
Вот вы как опекаете сирот в Варшаве!
- Ах, добрый пан! .. Ах, благородный пан! .. - причитала бедная пани
Дурская, с тревогой поглядывая на суковатую трость посетителя. - Ах, ведь это же
мой... так сказать, муж виноват, а не я, несчастная... Ведь я и родом-то из
другого сословия, дорогой пан, и могла бы выйти за чиновника...
- Где же ваш муж? - рявкнул шляхтич, стукнув тростью об пол.
- Ах! .. Да он побежал искать Яся и того бездельника Паневку... Ендрек! А
ну, сбегай-ка за круж... за хозяином, хотела я сказать...
Негодяй, не мешкая, кинулся к двери и минуту спустя привел мастера,
который весьма неуверенно переставлял ноги; лицо у него было необычайно бледное,
а нос, как обычно, малинового цвета.
- Где Ясь? - коротко спросил пан Анзельм.
Дурский взглянул на свою перепуганную жену, ноги у него задрожали еще
сильнее, и он смиренно ответил:
- Убежал, сударь, хоть я его любил, как родного сына... Теперь ищу его,
сударь, целые дни ищу, да вот... в пивной, здесь напротив, встретились мне три
купца из Петербурга и, стало быть...
- Отплачу же я вам, почтенные опекуны! - прошипел пан Анзельм и выбежал из
магазина, хлопнув дверью.
- Я опоздал! .. Бог, видно, пренебрег моей жертвой! - шептал шляхтич,
спеша в ратушу.
Когда он пришел туда и потребовал, чтобы ему помогли разыскать Яся, один
из чиновников заявил:
- Мальчика этого уже ищут. Вчера здесь был некий Паневка и оставил
подробное описание личности: лицо круглое, волосы светлые... пальто черное,
шапка с козырьком... Никаких особых примет не имеется.
- Меня интересуют не особые приметы, а мальчик! .. - возразил шляхтич и,
обещав наградить того, кто найдет Яся, пошел дальше, бормоча: - Интересно, кто
этот Паневка. Вероятно, из низшего сословия, но честный человек.
Пан Анзельм обошел все костелы, прося, чтобы с амвона огласили об
исчезновении мальчика по имени Ясь, в черном пальто и в шапке с козырьком.
Ксендзы с охотой соглашались удовлетворить его просьбу, добавляя от себя, что к
ним уже обращался с тем же какой-то невысокий человек с большой головой.
"Сметливый парень, должно быть! " - подумал пан Анзельм о Паневке, не
зная, что бедняга - тот самый, кто "не закройщик, а бог, только глуп, как
сапог"...
Вернувшись в гостиницу, пан Анзельм кинулся на кровать в глубоком
огорчении. Он почувствовал, как по ниточке сострадания прокралась в его сердце
крепкая привязанность к сироте.
Второго января, часов в одиннадцать утра, пану Анзельму сообщили, что Яся
обнаружили и привели в ратушу. Не прошло и нескольких минут, как шляхтич явился
в канцелярию.
Здесь он застал какого-то рабочего, старую женщину, рассыльного и
городового, которые толпились вокруг парнишки в черном пальто. Анзельм заглянул
ему в глаза и остолбенел:
- Как тебя зовут? - спросил он у странного субъекта.
- Ясь, ваша милость... чтоб меня холера взяла! - ответил юнец с вишневым
носом на покрытом синяками лице.
Шляхтич не знал, что и подумать. В тот момент к мальчишке подошел какой-то
старый полицейский, зорко глянул ему в лицо, а затем, отогнув воротник пальто,
прочитал на подкладке этикетку: "Каласантий Дурский в Варшаве" - и сказал:
- Ну, говори правду, ты обокрал того малыша? ..
Пан Анзельм упал на стул, а мальчишка тем временем трещал без умолку:
- Я не обокрал... ей-богу! Он сам мне подарил этот лапсердак... чтоб мне
сквозь землю провалиться! .. Он ведь служил у меня, пусть сам скажет... Я его
кормил, как родного сына... Но вчера вечером, когда мы с Мартином подрались, так
он, сукин сын, взял да и убежал. Чтоб мне не дожить, чтоб мне сгореть...
- Ну, а для чего ты себя именуешь Ясем, когда ты Антек? - продолжал
допытываться полицейский.
- Ну да, Антек! .. Я и сказал - Антек!
- Что ты врешь, сволочь! .. Все слышали, как ты себя называл Ясем! ..
- Эге! .. - удивленно заметил парень. - Коли так, я, должно быть,
оговорился.
Антек был хорошо известен полиции; принесли его личное дело, из которого
явствовало, что уличный мальчишка неоднократно подвергался аресту. Один раз - за
то, что пытался заткнуть трубки фонтана перед почтой; другой - за то, что вышиб
камнем стекло в омнибусе; потом - за то, что обокрал пуделя, отняв у него
ошейник и намордник; потом - за то, что непристойно вел себя на улице, за то,
что отвинчивал медные дверные ручки, за то, что при участии какого-то солдата
учинил скандал в шинке... У пана Анзельма волосы встали дыбом, когда он
сопоставил юный возраст хулигана с несметным множеством его проступков!
В результате рабочий, старая женщина, рассыльный и городовой, отыскавшие
мальчишку, ушли не солоно хлебавши.
Почти в ту же самую минуту пану Анзельму сообщили две новости. Во-первых,
что честный Ендрусь, ученик Дурского, обвиненный в краже у мастера, уже занял в
ратуше ложу для почетных граждан со стороны Даниловической улицы. Второе
известие было тревожное: кто-то высказал предположение, что Ясь утонул, так как
в тот момент, когда на Висле треснул лед, раздался чей-то крик.
По просьбе пана Анзельма, для выяснения достоверности этого известия, во
все концы города разослали депеши: оказалось, что лед на Висле треснул на
участке между Варшавой и Прагой, а крик в эту самую пору слышали за Вольской
заставой. Доказано было также, что кричал не Ясь, а некая Магдалена Робачек,
избитая мужем Валентием Робачеком, поденщиком, который отличался пристрастием к
спиртным напиткам.
Когда все сомнения разъяснились, наиболее удовлетворительным образом,
отчаявшийся шляхтич оставил ратушу и несколько часов подряд бесцельно скитался
по улицам. Прошел Старе Място, побывал на Новом Зъязде, бродил по варшавскому
берегу Вислы и только часов около шести вечера повернул назад к гостинице.
Если бы в тот момент пан Анзельм внимательней посмотрел вокруг, он заметил
бы худенького мальчика, который, притоптывая ногами и дыша на озябшие руки,
забегал то с правой, то с левой стороны и заглядывал ему в глаза с выражением
неописуемого беспокойства.
Но пан Анзельм ничего не замечал и задумчиво шел дальше. Пройдя несколько
улиц, он добрался до гостиницы, неверным шагом поднялся по лестнице и отворил
дверь в свой номер.
Когда, зажегши свечу, пан Анзельм повернулся к открытой двери, чтобы
притворить ее, он чуть не споткнулся о кучку дрожащих лохмотьев, которая упала к
его ногам. Одновременно он почувствовал, что кто-то целует его колени, и среди
стонов и рыданий различил слова:
- Пан Анзельм! .. Дорогой пан...
У шляхтича замерло сердце. Он подхватил ребенка в объятия, поднял его
перед собой, вгляделся в худенькое личико и воскликнул:
- О дитя, сколько огорчений ты мне доставил! ..
Это был Ясь, оборванный, усталый и голодный. Но кто же его сюда привел? ..
Вероятно, тот, кто перелетным птицам, аистам и ласточкам, указывает верную
дорогу...
Третьего января один из учеников Дурского встретил на улице Паневку в
весьма плачевном виде. Подмастерье был так пьян, что едва держался на ногах.
- Что с вами? .. - воскликнул изумленный парень.
- Иди к черту! .. - проворчал Игнаций.
- А вы знаете, что вчера нашелся Ясь?
- Что ты болтаешь? ..
- А вот нашелся, и теперь он у одного шляхтича в Польской гостинице, -
ответил ученик.
У Паневки заблестели глаза. Мигом протрезвев и распрямив плечи, он со всех
ног побежал в гостиницу; столкнувшись у ворот с швейцаром, он обрушился на него
с вопросами:
- Где Ясь? .. Где тот мальчик, которого взял какой-то шляхтич?
- А вам что до него?
- Скажите, где он? .. - умолял Паневка, хватая швейцара за руки.
- Уже уехали на почту с тем господином! - ответил оскорбленный
представитель администрации, лишь бы поскорей высвободиться из объятий
посетителя.
Паневка во весь дух помчался по Медовой улице. Когда он свернул на Козью,
сзади послышался сигнал рожка. Он оглянулся. В этот момент мимо него проехала
почтовая карета, в глубине которой мелькнуло бледное лицо Яся.
Собрав все силы, Игнаций припустил за каретой; расстояние между ним и
громоздким экипажем не увеличивалось, но было и не меньше нескольких десятков
шагов.
- Не догнать мне его! - бормотал Паневка, чувствуя, что вот-вот упадет.
У моста карета, попав в скопление экипажей, замедлила ход. Паневка
приблизился к ней немного и крикнул во всю мочь:
- Ясь! .. Ясь! ..
- На улице кричать не полагается! - предостерег его чей-то начальственный
голос.
Подмастерье взбежал на мост и гнался за каретой еще несколько секунд,
продолжая звать:
- Ясь! .. Ясь! ..
Внезапно карета покатилась быстрее. Последние силы оставили Паневку;
тяжело дыша, он смотрел вслед удаляющемуся экипажу.
- Даже не взглянул на меня... - прошептал он с горечью.
Он тоже был сиротой.
ПРИМЕЧАНИЯ
СИРОТСКАЯ ДОЛЯ
Рассказ впервые опубликован в 1876 году.
Во вступительной статье к избранным произведениям Б.Пруса (Варшава, 1957)
Мария Домбровская замечает: "Возможно, что частые в произведениях Пруса картины
бедного, трудового и грустного детства ("Сиротская доля", "Грехи детства")
наполнены воспоминанием о собственных детских годах, о которых мы почти ничего
не знаем".
Интересно проследить, как тематика рассказов "Сиротская доля" и "Дворец и
лачуга" перекликается с содержанием многих статей и фельетонов Пруса. Столь же
иронически, как в рассказах, пишет Прус о благотворительных балах в одном из
своих фельетонов: "Несомненно, благотворительность нашего города в определенных
случаях можно представить следующим образом: Красивая женщина, сильно
декольтированная. Волосы взбиты и и посыпаны пудрой. Платье за 120 рублей
серебром смято и оборвано. Эта дама, намучившись на 10 руб. серебром, истратив
на туалет, карету, букет, туфли и т.д. около 200 рублей серебром, заработала для
бедных грош, который им и жертвует".
В своих статьях Прус уделяет также много места судьбе нищих и бездомных в
капиталистическом городе: "Безусловные признаки на небе и на земле предсказывают
весну, - пишет Прус в одной из статей 1883 года, - известная часть более и менее
постоянных обитателей Варшавы переберется на летнее время в водопроводные трубы.
Как раз на этой неделе бдительное око прессы заметило гражданина, который
раздевался, готовясь ко сну именно в такой трубе. Он использует ее, очевидно, во
время дождя, другие же дни будет проводить на открытом воздухе, что очень
советуют врачи".
"Присмотритесь к этой человеческой тени, которая осторожно пробирается
вечером по улице, в рваном пальто, под которым нет рубашки, - пишет Прус в
другой статье (1884), - когда вблизи нет сторожа, этот человек прокрадывается к
какому-нибудь дому и влезает в мусорный ящик. Переночует там. Вот уж несколько
дней он не имеет такой прекрасной постели. А сосчитайте поденщиков без работы,
которым отказали в угле... молодых девушек, которые завтра вынуждены будут
поселиться в публичном доме. Где они проводят ночи? "
Книга: Б.Прус. Сочинения в семи томах. Том 1
Перевод с польского Ю.Мирской. Примечания E.Цыбенко
Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1961
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 5 октября 2002 года
"* "
Закладка в соц.сетях
