Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...обще-то счастливый, уверенный в себе человек, даже определивший уже,
пожалуй,
чуть ли не весь свой дальнейший путь, нашел, что стоит лишь в каком-то
преддверии и
совершенно ничего не знает, что все до сегодняшнего дня было для него лишь
слабым,
безобидным предвестием подлинной жизни.
Он вытер нож пучком травы, сунул его в чехол, подобрал валявшееся далеко в
стороне
ружье, привычно осмотрел его. Отойдя в сторону, стараясь не замечать боли, он
разделся до
пояса - сильно разорванное плечо начинало вздуваться. Подумав, он промыл его
собственной
мочой, выковыривая спекшиеся сгустки крови, кое-как неловко замотал майкой,
прихватил
сверху разрезанной на две части сорочкой. Он еще не пришел в себя от потрясения.
"Я ведь не
виноват, - оправдывался он и перед собою и перед тем, кто был выше и мудрее его
и понимал
больше. - Я не хотел, хозяин сдурел... я с добром... и вот тебе..."
Он уже зашел слишком далеко в сторону, и по пути назад лесного Провала
нельзя было
теперь обойти, а возвращаться необходимо скорее, рана препаршивая, хозяин
приложился под
конец с большим старанием, черт знает что, так и руку недолго потерять...
Ни на минуту не задерживаясь, хотя идти становилось трудно от усиливающейся
слабости, Денис, добравшись до Провала, устроился на крутом, уходящем отвесно в
черную
воду, обрыве; теперь уж и боль в плече, и собственная слабость, и нелепо
закончившаяся
последняя встреча с хозяином незаметно отступили; зеленовато-темная бездна
внизу, живая и
знакомая, снимала душевное напряжение и успокаивала. И в то же время появилось и
окрепло
некое иное тревожное чувство; нужно было заставить себя подняться, идти дальше,
но он не
мог. В одном месте, когда он подходил к озеру, в густой поросли высокого ивняка
что-то
словно прометнулось перед глазами; он постоял, прислушиваясь и присматриваясь,
не уловив
больше ничего, ни звука, ни шороха; тревога вновь разгоралась, теперь он
безошибочно знал,
что за тень промелькнула по низине в кустах - в конце концов Феклуша всегда жила
по своим
никому не ведомым законам.
"Что ей здесь в такую рань делать? - думал он. - На кордоне не ночевала?"
И тут, инстинктивно оглянувшись, он опять увидел Феклушу, вынырнувшую
неподалеку
из густой зелени. Замерев на высоком каменном взлобке над самой водой, она поптичьи
вертела головой, вся ее ветхая фигурка в свете солнца, прорвавшегося, наконец, к
воде, к
берегам озера, выражала крайне смятение; она не видела Дениса, хотя много раз
смотрела в его
сторону, и сидел он, не скрываясь, на виду, и однажды, пытаясь привлечь ее
внимание, даже
помахал рукой. И тогда, проникаясь новой неведомой тревогой (даже из плеча,
изуродованного
хозяином, ушла тупая боль), он приподнялся, позвал: "Феклуша! Феклуша!", но она,
повертев
головой, опять не увидела его. Словно что-то стирая со своего лица, она
вскидывала и
вскидывала ладони, приглаживая волосы, лоб и щеки. Пошатываясь, Денис продрался
сквозь
заросли и, стараясь улыбаться, встал перед нею, прикрывая ладонью поврежденное
плечо, - с
Феклушей творилось что-то совсем уж неладное.
- Феклуша, Феклуша, ты меня слышишь? - спросил он тихо и ласково. - Что ты
здесь
делаешь? Ты давно здесь? Феклуша, послушай, - продолжал он, пытаясь привлечь ее
внимание и теперь уже окончательно ничего не понимая; хотя он был рядом, она его
по-прежнему не замечала, не слышала, смотрела вдаль перед собой. Он хотел взять
ее за плечо,
повернуть лицом к себе и не успел. Он услышал какое-то тупое, протяжное
бормотание; он
даже оглянулся, пытаясь отыскать источник странных, завораживающих звуков, но
уже в
следующую минуту понял, что это бормочет сама Феклуша. Он присмотрелся,
действительно
губы у нее чуть-чуть вздрагивали, она вся была туго, до предела напряжена,
исцарапанные
босые ноги словно вросли ступнями в мшистый камень, под изношенной обхлестанной
юбкой
напряженно застыли острые колени. Такого предельного возбуждения в ней Денис еще
не знал;
остановить, чем-нибудь отвлечь ее он не мог и лишь пытался припомнить какиенибудь
похожие случаи из прошлой жизни. Он уловил в ее бормотании отдельные слова,
прислушался,
и вскоре перед ним стала проступать тихая картина, слова начинали цепляться друг
за друга,
складываться в еле уловимый мотив, и он, стиснув зубы от усилия, преодолевая
головокружение, стал наконец кое-что разбирать. Почти неслышно, еле шевеля
губами,
Феклуша словно читала какую-то одной ей ведомую книгу, и теперь отчетливо
прорывалась
уже целые строки. "Летит, летит птица за море, - бормотала Феклуша, и солнце,
поднявшееся
над лесом уже достаточно высоко, било ей прямо в широко открытые, неподвижные
глаза, -
бежит зверь за леса, бежит дерево в дерево, мать-землица в свою мать-землицу...
черная
немочь бежит в свою мать-тарары, тьму подземную, назад не ворочаючись, раны
болючие на
ногах, жало смертное... Дерево в дерево, трава в траву, горюч камень в горюч
камень... Собака
рыжая, черная, красная... неси, неси жало на море темное, к Алатырь-камню
черному..."
Порой бормотание начинало слабеть, переходило совсем уж в неразборчивый
торопливый
шелест, и Денис, выбрав момент, вновь окликнул ее, и на этот раз она, кажется,
услышала,
дрожь пролилась по всему ее телу; жалко вскрикнув, она метнулась к берегу ближе,
затем все с
тем же ужасом в своем птичьем лице стала пятиться, протягивая руки к воде,
пригнулась и
почти бесшумно пропала в зарослях, особенно густых здесь, у самого берега озера.
Призрачное
потустороннее существо растворилось без следа в буйной, прибрежной зелени.
"Феклуша!
Феклуша! Да что же ты?" - позвал Денис, все еще пытаясь помочь ей; сил не было
побежать
следом и остановить, и все вокруг уже вновь застыло; происходило нечто странное,
но что-либо
осмыслить ясно и определенно он не мог и опустился на камень, затем, оберегая
поврежденное
плечо, прилег на бок. Во рту пересохло, хотелось пить, солнце жгло голову; он
закрыл глаза, и
тотчас перед ним поплыли радужные темные, с золотой прозеленью круги; что-то
случилось,
подумал он, погружаясь в колышущийся вязкий туман, что-то случилось с ним самим,
с
жизнью, что-то бесповоротно нарушилось в его связях с водой, с самою душой,
леса. И тотчас
вспомнился предсмертный, жаркий рев хозяина, вязкая судорога вновь ожила в теле,
собрала
его в тугой ком. "Вот оно что, - сказал себе Денис, стараясь не открывать глаз,
- просто
больше нет хозяина, и лес переменился. Ну как же, как же, уж разнюнился, тоже
мне, солдат, -
добавил он, стараясь приободриться. - Конец света, что ли? Тоже - хозяин...
Медведь и
медведь..."
Оторвавшись от земли, от нагретого солнцем камня, Денис сел. Вокруг вновь
что-то
менялось, и он, медленно оглядываясь, стал соображать. Собственные мысли
разозлили его,
потому что они были неправдой, и он знал это, и затем свой же немой, задавленный
вскрик,
остро ударивший в поврежденное плечо, едва не заставил его вновь припасть к
земле; сначала
ему показалось, что он просто бредит; черная вода в Провале уже далеко отступила
от
привычных берегов, вода в озере куда-то на глазах бесшумно провалилась, и ближе
к
противоположному берегу на черной поверхности озера все яснее обозначалась
широкая
крутящаяся вмятина. Сильное солнце обрушивало на изломанную гладь воды потоки,
спелого,
янтарного света, и стояла убаюкивающая, благостная тишина, ни один лист вокруг
не
шевелился, ни одна птица не подавала голос, даже стрекозы пропали. И тогда Денис
вновь
подумал, что он или видит сон, или сошел с ума; из мира уходила вода, скоро ее
не останется
ни одного глотка, ни одной капли. Торопясь, помогая себе здоровой рукой, он
сполз с камня,
привстал на колени и двинулся к обнажившейся широкой полосе дна у берега.
Добравшись до
темной полосы, где совсем недавно стояла вода, он почти по локоть погрузил руку
в тину, в
пузырящийся, еще хлюпающий ил и, зачерпнув всей горстью податливую, вязкую
массу, не
веря собственным глазам, медленно поднес к лицу. В иле растревоженно копошились,
стараясь
зарыться в него глубже, какие-то мельчайшие, еле видимые и чуть покрупнее
водяные
насекомые. Пахло кровью и тиной, тяжело пахло скрытой, слежавшейся,
спрессованной веками
придонной жизнью. Его неудержимо притягивала уходящая вода; она отошла от
берегов метров
на десять, продолжая стремительно убывать, слышался какой-то глухой подземный
шум,
крутящаяся впадина на поверхности озера у противоположного берега еще более
прогнулась. В
воздухе над умирающим лесным озером возникло тревожное движение воздуха, листва
прибрежных дубов и кленов пошла легкой зыбью, из воды стали выскакивать рыбы,
вначале
мелочь, затем покрупнее, уменьшающаяся поверхность воды на глазах гуще
покрывалась
метавшейся рыбой, взблескивали на солнце лещи и окуни, темными стрелами взлетали
в воздух
старые щуки, черными змеями лезли на беpera вьюны, чуть позже забеспокоились и
медлительные караси, заметались золотистыми стрелами по самой поверхности старые
лини.
Словно в каком-то бреду, Денис некоторое время по-прежнему не мог
оторваться от
происходящего. Вода уходила, и он не мог сделать даже глотка, остудить горящий
рот,
высохшее до шелеста горло; почти не осознавая себя, он опять двинулся к воде,
черневшей
глубоко внизу, с трудом, проваливаясь до колен, преодолел топкую полосу у самого
берега,
дальше дно исчезавшего озера выстилал камень вперемежку с крупным, зернистым
песком,
кое-где поросшим придонной растительностью, уже начавшей просыхать. Стараясь не
поскользнуться на круто уходящем вниз, обнажившемся дне, с неровными выступами
темного,
с прожилками слюды, глыбами гранита, Денис все-таки догнал воду и, забыв обо
всем на свете,
припав к ней, долго и жадно, до одурения пил. Деревья, окаймлявшие берег,
простирались
теперь высоко над ним; казалось, они непрерывно клонились и падали на него.
Обессилев от
воды, он затих, глаза слипались, в нем все больше обострялась какая-то
внутренняя боль, он
должен был куда-то идти, что-то делать и в то же время он не мог двинуться с
места. С
уходящей из Провала водой уходила его кровь, сил становилось меньше и меньше,
они тоже
как бы незаметно и быстро утекали из него, еще немного - и дыхание пресечется,
уже
однажды он проходил такой рубеж, и только мысль в нем продолжала жить и
бороться;
открывалась тайна лесного озера, очевидно много тысячелетий покоившегося в своей
каменной
глубокой ложбине; за гранитами пошел уже совершенно особый, тускло светящийся
камень, и
эта мглистая, глубинная тьма притягивала, завораживала. Осторожно нащупывая
опору,
двигаясь, почти лежа на спине, ногами вперед, стараясь как-нибудь не оплошать и
не сорваться,
Денис стал сползать еще ниже к светящемуся чернотой широкому каменному поясу,
проступавшему из воды. Высыхая на жарком солнце, черный камень слегка дымился и
начинал
отдавать тяжелой прозеленью, как бы разгорался изнутри прозрачными радужными
пятнами.
Взглянув вверх на круто поднявшийся над ним, еще слезившийся, влагой откос
берега,
Денис заколебался; спускаться еще ниже было нельзя, он просто никогда не сможет
выкарабкаться, и, если вода хлынет почему-либо назад, тогда уже и сейчас не
выбраться. Он
перевернулся на живот и упорно двинулся в обратный путь, то и дело срываясь и
вновь
оползая. Совершенно выбившись из сил, он все таки подобрался к полосе ила у
самого бывшего
берега озера и уже готовился, немного отдохнув, преодолеть и последнюю преграду,
переползти в тень деревьев; из исчезающего мира воды, из неживого камня ему
сейчас
необходимо было вырваться, и он приказал себе не оглядываться, что бы ни
случилось.
Происходящее выходило за пределы понимания, и его мозг сейчас болел, распадался,
он это
чувствовал и рвался в спасительный, привычный, добрый мир леса; он не успел.
Долгий вздох,
скорее какой-то судорожный всхлип, дрожью отдавшийся в берегах, тронувший лес,
все-таки
заставил его оглянуться, и он сразу понял, что пришло самое невыносимое. Он,
словно
переступив последний предел, оказался в мертвом, каком-то опрокинутом мире; воды
в озоре
больше не было, и внизу под ним в глубоких каменных расщелинах повсюду густо
билась
издыхающая рыба, а в одном из широких углублений судорожно дергалось толстое,
мшистое
бревно; продолговатая, каменистая расщелина, уходящая, суживаясь, метров на
двести в
глубину земли, напоминала теперь пустую вытекшую глазницу. Какая-то посторонняя
сила
вновь повлекла Дениса; торопливо, юзом скользя вниз, окончательно разрывая
одежду, обрывая
кожу на руках и ногах, он порой сквозь стиснутые зубы глухо вскрякивал. Старая,
столетняя, а
может быть, и больше, рыба, обросшая мшистой прозеленью, с приплюснутой длинной
головой, еще жила и при приближении Дениса, пытаясь повернуться к нему,
несколько раз
тяжело и бессильно шлепнула хвостом, разбрасывая в стороны засыпающую живность
поменьше - уже теряющих свою окраску карасей, плотву, ершей, окуньков,
оползавшихся в
сырую впадину, свиваясь в судорожные кольца, толстых метровых вьюнов. Оцепенев,
с трудом
взгромоздившись на подламывающиеся ноги, Денис стоял перед старой щукой, не в
силах
оторваться от ее уже угасающих, по-прежнему беспощадных глаз - его окончательно
сковал
потусторонний гипнотический мрак. Перед ним умирал и рушился целый мир,
неведомая,
вечно обновляющаяся основа, прародина сущего. Жизнь уходила (Денис ощущал это в
слабевшей тоске сердца) от него самого, он уже даже не мог больше стоять и
смотреть... И
тогда старая щука, дух, хозяйка и хранительница исчезнувшего озера, напоследок
бессильно
рванулась к нему, судорожно приоткрыв глубокую пасть, усеянную острыми длинными
зубами...
Неожиданно сопротивляясь, он всем телом качнулся назад. "Дед, дед, я не
хотел, я не
знал, - прозвучал в нем какой-то затухающей и далекий голос. - Я не хотел, дед,
хозяин сам
набросился, дед, я не знал... ничего не знал..."
Узкая полоска недосягаемого неба над ним зашаталась, померкла, и он тоже
осел рядом со
старой щукой, почти касаясь ее бугристой древней головы с продолжавшими жить
мрачными
глазами...
Над глубокой и узкой каменистой впадиной появился лесной коршун и, набирая
высоту,
долго кружил над нею; его плавный и привычный полет скоро превратился в какое-то
хаотическое метание; он рванулся вверх, вниз, снова в сторону и, затем исчез.
Тишину нарушал
плеск подземного ручья, раньше совершенно невидимого, а теперь, когда вода из
озера ушла, с
негромким журчанием катившегося по прозрачным камням вниз и тоже куда-то
проваливающегося в сумеречную, мглистую тьму впадины.
Пока на кордоне не было ни правнука, ни Феклуши, лесник, сам над собою
посмеиваясь, к
чему-то окончательному в своей жизни приуготовлялся; правда, ему приходилось
теперь
трижды на день доить корову и поить теленка - крупного трехмесячного бычка с
белой
проплешиной во лбу, давать корм курам и поросенку. Он внимательно обошел свое
довольно
обширное хозяйство, осмотрел сарай, подправил попутно стойло для коня, сменил
подгнившую, еще державшуюся жердь в перегородке, зачем-то забрался и на сеновал,
простиравшийся над хозяйственными постройками; лесник машинально определил, что
добротного прошлогоднего корма еще пудов на сто с лишним, почти на зиму корове
хватит. Он
забрел и в небольшую пристройку, где у него хранились грабли и косы, лопаты с
вилами, сохли
заготовки для новых черенков и топорищ, стоял плуг и две бороны, другой
необходимый в
хозяйстве инструмент и запас гвоздей, стекол для фонарей, лампочки, краски,
замазка, клей,
войлок, несколько полок занимали пустые банки, бутыли и бутылки... запасные
покрышки для
мотоцикла, копылья для саней и колеса для телеги; каждая мелочь, каждая вещь
напоминали
ему сейчас тот или иной случай из жизни кордона, все здесь было связано и с ним
самим. Он
поймал себя на мысли, что стоит посередине пристройки, сам не зная зачем; он
вышел, в
раздумье заглянул за сарай на скопившуюся гору навоза из-под коровы и коня;
весной вывезти
его на огород руки не дошли, парень дослуживал свое, а с Феклуши много не
возьмешь... Так и
остался навоз до осени, надо будет попросить Дениса под зиму его запахать...
Его привлекла открытая для просушки дверь подвала; по крепким дубовым
ступенькам он
опустился вниз; пахло мышами и тронутым прелью деревом - и здесь все было в
полном
порядке. Он придирчиво осмотрел стены, накат, вздохнув, выбрался на свет Божий,
опять-таки
по пути ощупывая взглядом каждую ступеньку. У входа в подвал выжаривались на
солнце
несколько дубовых бочек под соления и квашения; тут же стояли и три
керамические,
привезенные на кордон лесничим в подарок в позапрошлом году; эти вместилища, с
запасом
прочности в несколько поколений, оказались без живого дыхания, капуста, огурцы и
яблоки,
заквашенные в них в прошлом году на пробу, приобретали мертвый вкус и цвет...
Побывал лесник и на пасеке, в омшанике сжег несколько пучков чемерицы,
окуривая
самые дальние углы, затем долго сидел под навесом. На пасеке шла своя, извечная
незаметная
работа, куда более важная и необходимая, чем умственная и злая суета людей, с их
разрушительным и во многом излишним, вредным строительством. Лесник любил
пасеку, она
его всегда успокаивала. Он и сейчас почувствовал себя прочнее; ни Дениса, ни
Феклуши не
было на кордоне уже давно, ему и не хотелось их видеть. Феклуша и раньше, на
изломах
погоды, пропадала неделями, за парня он тоже не боялся. Пусть побродит себе в
утеху, теперь
уж недолго; весной перенесут кордон на новое место, кончится воля и по лесу-то
не
пошатаешься. Да и останется ли еще лес?
Лесник перестал слышать дружную и привычную работу пчел - больше не надо
морочить себе мозги, не надо притворяться перед другими. Какое ему теперь дело
до других?
Близится его час, и он, обманывая себя, вертится, вертится вокруг да около, а
все проще
простого, раз в сынах да внуках нельзя ничего понять, вон даже валить на него
стали все без
разбору, значит, надо подаваться в другую сторону. Может, под конец что и
отыщется, гляди,
засветятся во тьме родные окошки, всякие чудеса случаются в мире. Одно нехорошо,
не
оставил после себя на земле крепкого корня, хозяина на земле не оставил, вот в
чем ему лютая
кара.
Легкая крыша навеса от бившего в нее почти отвесно солнца начинала
нагреваться,
дышать зноем; трясогузка, третье лето устраивающая в одном из углов навеса, в
косой щели
между столбом и балкой крыши гнездо и выкармливающая в безопасности птенцов,
слетела
почти к самым ногам лесника и, проворно бегая, ловко вытягивая черную головку,
ловила мух.
Затем она чего-то испугалась, прижалась на мгновение к земле, цвинькнула и
исчезла в
разросшемся кусте дубняка; наискось по пасеке проплыла неторопливая тепь
большого ястреба.
Захар сидел под навесом, не замечая жары и времени, ничем пе показывая своего
нараставшего
беспокойства; близился к концу третий день после ухода правнука, тоже вот
ударился в
бродяжничество, не заладилось, видать, с девкой, слишком уж норовистая попалась,
да и сам не
мед - горяч, глубок, дна не достанешь, но весь этот молодой и вечный перезвон
жизни вызвал
лишь смутную, тотчас пропавшую тень в душе. Предстоящее (каким-то образом лесник
знал до
мельчайшей подробности свой близкий шаг) ему в скором времени пугало, заставляя
в то же
время быть в постоянном напряжении - с приближением вечера ожидание нарастало.
Никакой
обиды на жизнь не было, и долга перед жизнью больше не оставалось, как ни
поверни, а рядом
правнук, солдат поднялся. В землю его не укоренишь, такое уж время, зато душа у
него
человечья, не волчья. Нет, долги свои он оплатил с лихвой, за свои прегрешения,
беспутные и
злые дела (были и такие, пусть до малоумию, по наущению от других, но были они,
были!) он
тоже расплатился, покрыл их с избытком, перед Богом и людьми никаких долгов у
него не
оставалось. Он не хотел больше почти плотских, не по-старчески ярких,
воспоминаний и боялся
их; в последние годы они начинали мучить, и он научился уходить от них,
перебивать их
каким-нибудь другим составом жизни. Нехорошее дело, лезла какая-то чертовщина из
самой
глуби, из той поры, когда еще и никакого разума в голове не было, лезло все както
по дурацки,
собираясь из разных годов в один страхолюдный образ, а последнее время его
допекал Федька
Макашин, природный отец того самого Василия, взращенного им, Захаром,
сызмальства, и
было это горше всего.
Продолжая следить за хлопотами трясогузок, пытавшихся накормить на ночь
свое
прожорливое потомство, требовательно пищавшее под углом навеса, лесник отдыхал,
набирался силы; последние рваные блики солнца уходили с пасеки, припозднившиеся
одинокие
пчелы проворно ныряли в летки, все шло своим порядком.
Непривычный покой отяжелил ему сердце еще во сне, солнце село, и пришли
густые
сиреневые сумерки. В левой лопатке еще стояла тупая боль, боясь шевельнуться, не
поворачивая головы, он повел глазами. Сумерки придвигались, живые тени сгущались
кругом,
лес сливался в одну общую нераздельную массу. Выйдя из-под навеса, он увидел над
лесом,
где-то над самой его глубиной, какое-то ядовитое и мертво светившееся облако;
день уходил, а
тревожное облако над лесом усиливалось и разрасталось. "Пожар, что ли?" -
спросил он сам
себя, постоял, подумал; на пожар не походило, людей в той стороне и без него
хватало - весь
лес был напичкан военными.
Он еще подождал, окончательно собираясь и приготовляясь; разрастающийся
облак над
лесом ему не нравился. Вернувшись на кордон, не обращая внимания на призывное
мычание
недоеной коровы, подошедшей к самому крыльцу, он лишь освободил бычка от
веревки, вполне
полагаясь в дальнейшем на здравый смысл самой природы - приспичит, телок найдет
матку, а
та уж обязательно его признает. Еще он вынес корму остаревшему Дику и затем,
разведя в
плите огонь, достал укладку с разными бумагами, документами, письмами и
пожелклыми
квитанциями, накопившимися за долгие годы, неизвестно зачем хранимыми, и стал их
жечь.
Корочки от паспорта долго не поддавались, темнели, корежились, пока не
раскалились
докрасна и не рассыпались в огненном веселом прахе. За простыми бумагами пошли
фотографии, собранные каким-то образом за несколько десятков лет в две толстые
пачки. Были
здесь и совсем чужие люди, особенно на фотографиях с Аленкой. Он долго
всматривался в лица
Мани, затем Ефросиньи, в карточку, где он был снят со своим дружком еще до
гражданской
Тихоном Брюхановым, красовались они в лихих кавалерийских фуражках, с
вихрящимися
чубами. На некоторых карточках, каким-то образом уцелевших от войны, изображения
почти
совсем выцвели и стерлись, и он только после долгого припоминания узнал своего
первенца,
сына Ивана, чуть-чуть проступал с пожелклой бумаги мальчишеский лик, и кто бы
мог угадать
в те годы, что занесет парня куда-то за отдаленные кордоны и сложит он свою
голову в самой
пустыне Сахара... А вот и второй сын - Николай, этому по своей учености тоже не
сиделось
на земле, вон в глазах-то какие черти, прожигает насквозь, забрался в самые
выси, человеку там
и быть не положено по природе, вспыхнул и сгорел, ничего от него не осталось,
пылится в
Густищах на площади перед вымороченной школой бронзовая фигура по грудь, а ведь
мог бы
жить да жить, по этой линии с Землей тоже обрублено...
Фотографии, где он сам значился, лесник безжалостно сжег, переворошил
кочережкой
золу и, облегченный, с давно не испытываемой душевной ясностью вышел из дому. Он
больше
всего боялся встретиться с Диком, с любящим и преданным существом; открыв
наружную
дверь, он даже слегка подался назад. Луна, висевшая над лесом, заливала кордон
спелым и
густым светом полуночи; лесник увидел пса, ждущего недалеко и чуть в стороне от
крыльца,
самый непосильный порог еще предстояло перешагнуть; подойдя к Дику, опустившись
перед
ним, лесник замер, и старый пес, до этого стоявший в непонятном напряжении,
мелко дрожа
кожей, постепенно успокоился и затих. Лесник заставил его сесть и, почесывая за
ухом, никак
не мог решиться на последний шаг. Здесь обмануть он не мог, нельзя было начинать
еще одну,
самую последнюю жизнь с обмана. Пес дышал в ладони хозяина, тепло, как бы
украдкой
лизнул их, вновь быстро поднял голову, глядя человеку в лицо.
- Что поделаешь, Дикой, - глухо вздохнул лесник. - Надо... сам понимаешь -
надо,
по-другому не заладилось... Ты уж меня, старый, не кори. Дениса жди, ты ему
теперь нужнее...
Поднявшись с земли и ничего больше не говоря, лесник пошел, а Дик остался
сторожить
опустевший дом. Перед самой зарей, взрывая сонное оцепенение, в первый раз
прокричал
петух, и Дик, вновь охваченный тягостным беспокойством, обежал весь кордон,
прислушиваясь
к малейшему шуму и напрасно пытаясь уловить самый дорогой и вечный запах
хозяина. Дик
постоял на крыльце, раздумывая, сунул нос в щель между косяком и дверью и долго
втягивал в
себя знакомый запах дома, но и этот запах был сейчас мертв, главного в нем,
присутствия
хозяина, больше не было. Опустив голову, пес заторопился к воротам и стал
медленно и
тщательно исследовать землю вокруг. Взошло солнце, и он, все еще стараясь понять
случившееся, окончательно измучился. Хозяин бесследно исчез, и старый пес от
поселившегося
в его сердце недоумения еле доковылял до крыльца, взобрался на него и,
потоптавшись, лег,
устроив тяжелую голову между лапами.
Время остановилось, солнце, казалась, неподвижно висит над головой уже
многие сутки.
Денис не помнил, как выбрался из глубокой каменной расщелины, он теперь даже не
думал об
исчезнувшем у него на глазах озере, не вспоминал и старую издохшую рыбу, вернее,
боялся о
ней думать, опасаясь окончательно сойти с ума от собственного бессилия объяснить
случившееся; он шел теперь в каком-то горячем тумане, даже плохо различая
деревья вокруг.
Был момент, когда от далекого тяжкого взрыва у него вывернулась из-под ног
земля; с трудом
удержавшись на ногах, он постоял, отдыхая, теперь уже и не пытаясь что-либо
понять, и побрел
дальше, почти на ощупь, вслепую обходя валежины и кусты. И, однако, он
постепенно
приближался именно к кордону, словно кто-то невидимый направлял, поддерживал и
оберегал
его
...Поділитися у соцмережах
