Жанр: Драма
Затемнение в Грэтли
...мягко заметил мистер
Периго.
Но я не выходил из роли, хотя мне самому она была неприятна, и сказал:
- Я рассуждаю так: я канадец, приехал сюда устраиваться на службу, и,
покуда немного не осмотрюсь, лучше мне помалкивать.
- Ах, да, кстати о службе, - отозвалась миссис Джесмонд. - Я слышала,
вы сегодня ездили на завод Чартерса?
Я выпучил на нее глаза.
- Да, а как вы узнали? - Это вышло у меня хорошо, в духе моей первой
пантомимы.
- Дорогой мой, миссис Джесмонд известно все, что происходит в Грэтли, -
заметил мистер Периго.
- Ну, не все, - возразила она со смехом. - Но я давно заметила: то,
чего не знаю я, знает мистер Периго. Впрочем, это так понятно: обоим нам
делать нечего, остается только слушать сплетни. Согласитесь, мистер
Периго, мы с вами не очень-то заняты оборонной работой.
- Думаю, что вы все-таки больше, чем я, - ответил он, не моргнув
глазом. - Ну, хотя бы здесь, в "Трефовой даме". Вы ведь так усердно
развлекаете наших славных юных воинов. Я же только слоняюсь без дела. Но я
не верю в эту оборонную работу.
- Перестаньте! Не смущайте мистера Нейлэнда!
- Ничего, валяйте, - сказал я. - У меня своя точка зрения.
- Ну, разумеется, - сказал мистер Периго. - И я очень хотел бы узнать
ее.
- Нет, сперва вы... Да и вообще... раз я хочу здесь устроиться, мне
надо болтать поменьше...
- Здесь вы можете говорить что угодно, - сказала миссис Джесмонд. -
Правда, мистер Периго?
- Правда, но он-то этого еще не знает, - ответил тот. - Ну, а я вообще
не скрываю своих мнений, за исключением, конечно, тех случаев, когда
нахожусь в обществе таких заядлых патриотов, как полковник Тарлингтон.
Точка зрения у меня несколько эгоистическая, не спорю, но я всегда
откровенно признавал, что я эгоист. Я знаю, какая жизнь меня может
удовлетворить, и знаю, что на такую жизнь рассчитывать нельзя, если мы
будем продолжать войну. Предположим даже, нам удастся победить Гитлера, -
а пока на это что-то не похоже, - но мы добьемся победы только ценой
полного истощения всех наших сил. И в результате полмира окажется под
властью Америки, а другая половина - под властью Советского Союза. А для
меня это безнадежная перспектива. Поэтому я... - строго между нами, мистер
Нейлэнд! - я не вижу смысла в затягивании войны и считаю, что лучше прийти
к разумному соглашению с немцами, - необязательно с самим Гитлером, можно
и с германским генеральным штабом.
- Я была такого же мнения еще до вступления в войну России, - сказала
миссис Джесмонд уже серьезно, без улыбки. - А сейчас я просто убеждена в
этом.
- Убеждены? В чем? - спросил я.
- В том, что глупо с нашей стороны продолжать войну ради большевиков.
Ничего мы не выиграем, а потерять можем очень многое.
Я посмотрел на нее, и затем, пока глаза мои рассеянно блуждали по ее
гостиной, представил себе, как в первую зиму войны, когда она еще не могла
развернуться по-настоящему, в таких вот комнатах в Париже собиралось,
должно быть, множество женщин, подобных миссис Джесмонд: красивых, умных,
культурных, утонченных, нежно благоухающих, холеных гадин.
Следя за нею уголком глаза, я заметил, что она и мистер Периго быстро
переглянулись. Необходимо было поддержать разговор.
- Да-да, - промямлил я, всем своим видом показывая, что опять
разыгрываю ту же роль, - я понимаю, что вы оба имеете в виду, но я привык
думать иначе. И потом... поскольку в это дело вмешалась Америка...
- Америка, насколько я знаю, планирует широкое развитие военной
промышленности, - сказал мистер Периго. - Но это еще только планы.
- Ну, при ее ресурсах... - начал я.
Он не дал мне договорить. Личина непринужденности и вкрадчивой
любезности разом слетела с него.
- У нас без конца мелют разную чепуху о ресурсах, как будто самолеты
растут на деревьях, а танки можно выкапывать на огородах, как картошку.
Чтобы эти ресурсы превратить в военное снаряжение, нужно не только время:
для этого требуются большая организованность, энергия, волевое усилие
всего народа. А есть ли в демократических государствах такая
организованность, энергия и коллективная воля? Если да, то до сих пор, во
всяком случае, они мало проявлялись.
Вот как заговорил этот слоняющийся без дела торговец картинами! Я
посмотрел на миссис Джесмонд. Она улыбнулась мне, потом взглянула на часы,
будто украдкой, а в действительности стараясь, чтобы я это заметил, и я
понял намек. Вероятно, наступал час, когда кто-то из молодых людей,
оставшихся внизу, должен был прийти к ней сюда.
- Ну, мне пора. Большое спасибо, миссис Джесмонд, - сказал я, продолжая
играть роль неотесанного простака. - Я чудесно провел время, так что если
получу работу и останусь здесь, то вскоре загляну к вам еще разок.
- Ну, конечно, непременно, - отозвалась она и крепко, выразительно
пожала мне руку. Как соблазнительны были эти бархатистые и розовые, как
персик, щеки! Она, может быть, и чужую кровь себе переливала, доставая ее
на черном рынке.
Мистер Периго ушел со мною вместе.
- Боюсь, что наболтал лишнего, - сказал он тихо, когда мы шли по
коридору. - Миссис Джесмонд, ее комната, ее картины - все это меня
волнует, и я начинаю говорить больше, чем следует. Но, разумеется, я знаю,
что я среди друзей. Если бы вы начали ходить по Грэтли и повторять
некоторые мои замечания, вы бы могли наделать мне неприятностей. Но я
уверен, что вы на это не способны.
- Никогда в жизни. Я люблю высказывать свои мнения и не мешаю другим
делать то же, - сказал я.
(Боже, какого идиота я из себя разыгрывал!)
Мистер Периго стиснул мне руку. Мы спускались вниз по главной лестнице.
- Именно такое впечатление о вас я вынес уже в первую нашу встречу,
дорогой мой. Вот почему я сказал тогда, что надеюсь скоро опять увидеться
с вами. Вы домой?
- Да, у меня сегодня был утомительный день, а завтра нужно ехать на
Белтон-Смитовский завод... У меня очень лестное рекомендательное письмо к
директору... Так что, пожалуй, пойду домой выспаться. Как мне попасть
обратно в город? Не хотелось бы никого просить подвезти.
Он сказал, что сейчас как раз отходит ночной автобус и я еще успею
добежать до остановки на углу. Он не ошибся. Я вскочил в автобус уже на
ходу. И мне было о чем подумать, пока я ехал домой.
4
На следующий день я побывал на заводе Белтон-Смита. После этого
посещения у меня остался бы прескверный осадок, если бы не то, чем оно
закончилось. Встретили меня не очень-то любезно. Директора Робсона, к
которому Хичем дал мне письмо, я не застал и после бесконечного ожидания
попал к тощему молодому человеку по фамилии Пирсон. Я не представлял для
него никакого интереса, и осуждать его за это нельзя. Но он мог бы хоть
чуточку постараться скрыть это полное отсутствие интереса. Зевнув
несколько раз, он пояснил, что последние ночи мало спал, так как готовил к
открытию новый ангар. Он показал мне этот ангар через окно. Здание
заводской конторы находилось в нескольких стах метров от огромных ангаров,
занимавших участок длиной чуть не в полмили. До сих пор мне никто не может
объяснить, почему мы, выстроив по всей стране такие гигантские авиационные
заводы, постоянно испытываем нехватку самолетов.
В промежутках между зевками Пирсон дал мне понять, что у меня нет ни
малейших шансов поступить на их завод. Он даже, кажется, находил, что со
стороны Хичема было просто бесчестно некоторым образом обнадежить меня,
дав мне письмо к Робсону.
Пирсон мне не понравился. Он был из тех англичан, которые и выражением
лица, и тоном своим как бы внушают вам, что нынешняя война нечто
исключительное, для избранного круга, нечто вроде королевской трибуны в
Аскоте или павильона для членов Марилебонского крикетного клуба на
стадионе "Лордз". Не будь у меня веских причин осмотреть завод, я не стал
бы обращаться с просьбой к подобному субъекту. Но, видно, это уже
непременная часть моей работы - обращаться с просьбами к людям, которые
мне не нравятся. Делать было нечего.
- Вы не разрешите мне осмотреть завод?
- Я лично не возражаю, - ответил Пирсон. - Но у нас теперь насчет этого
очень строго... Масса засекреченной продукции, сами понимаете...
- Понимаю.
Эти люди с их "засекреченностью" ужасно раздражают меня. Это дурацкое
выражение всегда только привлекает внимание, вместо того чтобы отвлекать
его. Не раз бывало, что из всего чужого разговора я слышал ясно только это
идиотское слово. Однако я не стал делиться с Пирсоном своими мыслями и
постарался, чтобы он и на лице моем не прочел их.
- Впрочем, если вам интересно, - сказал Пирсон, - можете заглянуть на
минутку в наш главный ангар, чтобы получить представление о масштабах
нашей работы. Если вы не передумали, я найду вам провожатого.
Я от души поблагодарил его - и не потому, что мне хотелось заглянуть в
его ангар, а потому, что я жаждал увидеть этого "провожатого". Если мое
предположение было верно, то на этого провожатого стоило взглянуть. Я
сказал Пирсону, что ни в коем случае не передумал.
Провожатый оказался усталым человеком лет пятидесяти, с длинными
растрепанными усами, в комбинезоне, пропахшем самолетным лаком. На кончике
носа у него сидели очки в железной оправе. Чувствовалось, что человек рад
отдохнуть от тяжелой работы. Такие живописные фигуры можно встретить на
любой строительной верфи.
- Вы приезжий, сэр? - осведомился он, когда мы вышли из конторы.
- Да, - ответил я осторожно. - Я только что из Лондона, но я,
собственно, канадец. Меня направили в Электрическую компанию Чартерса для
переговоров насчет места. Ну, а пока их правление раздумывает, я решил
съездить сюда и посмотреть, не найдется ли для меня хоть здесь
какого-нибудь дела.
- Так-так! - сказал он, не глядя на меня и не умеряя своей рыси. - Мне
всегда хотелось побывать в Канаде. И в Южной Америке тоже. Это была моя
мечта.
- В Южной Америке я работал несколько лет, - сказал я, - в Чили и Перу.
Чудесные края для тех, кто молод и здоров.
- А я уже не молод и далеко не здоров: старый насос в последнее время
работает неважно... Да, сердце у меня сдало...
Мы шли через обширный двор между зданием конторы и громадными
замаскированными ангарами. Справа виднелся аэродром, где испытывались
новые сверхмощные "Циклоны". Я слышал гудение их больших пропеллеров.
Неожиданно выглянуло солнце, сильный ветер смел с неба тучи. Стоял один из
тех зимних дней, когда все вокруг кажется частью очень четкого цветного
рисунка. Провожатый остановился и дотронулся до моего плеча. В этот момент
мы были одни, далеко от всех и от всего.
- Больное сердце или не больное, - сказал он, доставая пачку сигарет, -
а покурить все же надо. Без этого не могу.
Угостив и меня сигаретой, он вынул зажигалку. Мне стоило только
взглянуть на нее, чтобы понять, что вот теперь действительно начинается
работа в Грэтли.
- Не горит, - сказал он, не поднимая глаз. - Нет ли у вас огонька?
Я достал такую же точно зажигалку специального назначения, и мы оба
закурили.
- Я бы отдал вам свою, - сказал я осторожно, - но это подарок старого
приятеля.
- Спасибо, не беспокойтесь. Я завтра же приведу свою в порядок.
Удовлетворенные, мы переглянулись и кивнули друг другу. Мой немолодой
усталый спутник сразу преобразился. Да, разведка направила сюда
подходящего человека.
- Я приехал на завод специально, чтобы встретиться с вами, - сказал я.
- Разумно. Лучшего способа не придумаешь. Меня приставляют, конечно, ко
всякому новому человеку, но сегодня я догадался, что это вы. Вот почему я
прежде всего заговорил о Канаде и Южной Америке: мне сообщили о вас
некоторые сведения из Лондона. Давайте пойдем дальше, но медленно. Может
быть, за нами наблюдают.
- Здесь нам поговорить вряд ли удастся. Как вы думаете?
- Нет, и надеяться нечего. А потолковать необходимо как можно скорее.
Слушайте, Нейлэнд, я живу на Раглан-стрит, в доме номер пятнадцать. Это
второй поворот налево от Милл-Лейн. А Милл-Лейн направо от Маркет-стрит.
Найдете? Отлично. Комната моя на первом этаже, но не забудьте, что у нас в
Англии первым считается тот этаж, который в Америке называют вторым. И
зовут меня здесь Олни, а фамилия моей квартирной хозяйки Уилкинсон.
Запомнили? Хорошо, значит, сегодня вечером в половине десятого. Раньше не
выйдет: мы работаем до семи, а потом я кое-что проверю и расскажу вам, что
мне удалось узнать.
Он остановился, бросил окурок и затоптал его. Я сделал то же. Это дало
нам возможность постоять и поговорить еще с минуту.
- Так у вас уже есть в руках какая-то нить?
- Да. Я не терял времени даром, хотя его было маловато: я ведь здесь
занят целый день. А у вас?
- Есть две-три догадки, но еще рано делать выводы. Вечером поговорим...
Значит, в половине десятого.
- Да. А теперь заглянем в ангар, и я буду обращаться с вами, как с
довольно сомнительным типом. Пирсону скажу, что у меня есть кое-какие
подозрения на ваш счет. Это будет полезно для дела, потому что такие
новости здесь быстро распространяются. Вот увидите.
Четверть часа спустя меня выпустили через главные ворота. Я старался не
показывать, как я доволен. Вот это называется с пользой провести время!
Мне очень понравился и сам старина Олни, и то, что он сказал. У меня уже
была намечена программа действий, но теперь я решил ничего не
предпринимать до обстоятельного разговора с Олни.
Почти всю первую половину вечера я просидел у себя в номере, взвешивая
и оценивая обрывки и клочки сведений, которые я за это время успел добыть
в Грэтли. Я видел, что некоторые из них ничего не стоят, пока я не
сопоставлю их с наблюдениями человека, который живет здесь уже довольно
давно. Вы не можете себе представить, с каким нетерпением ожидал я встречи
с Олни! Мне не только нужны были его указания - я предвкушал удовольствие
час-другой побыть самим собою и поговорить свободно и откровенно о нашем
деле. Время тогда было тяжелое, на душе у меня было скверно, и мне нужен
был настоящий товарищ, а таким для меня мог быть только человек, знающий
истинную причину моего пребывания в Грэтли. Все разговоры, какие были у
меня здесь до сих пор (как вы, надеюсь, и сами заметили), напоминали
уженье рыбы, и в них было столько же дружеского, сколько в крючках, на
которые насажена приманка. Итак, когда я в четверть десятого вышел из
гостиницы, чтобы идти к Олни, я был в самом лучшем расположении духа.
Затемнение показалось мне еще невыносимее обычного. Я брел ощупью, как
в подземелье. Маркет-стрит я разыскал довольно легко, но затем начались
мои мучения. Как водится, и первый, и второй прохожий, которых я догнал и
чуть не сбил с ног, на мой вопрос, где находится Милл-Лейн, ответили, что
они нездешние. На один миг мне представилось, что по улицам этого
затемненного города бродят одни только "нездешние". Может быть, в Грэтли
не осталось никого, кроме нездешних. Наконец полицейский показал мне
(почти ткнув носом) узкий проход к Милл-Лейн. Потом я прошел мимо
Раглан-стрит, приняв поворот налево за вход в гараж. Пришлось возвращаться
обратно. Но в конце концов я нашел-таки Раглан-стрит и с некоторым
опозданием позвонил у двери небольшого стандартного домика под номером
пятнадцать.
Дверь открыла испуганная женщина, похожая на серую мышку. Я объяснил,
что пришел по делу к ее жильцу, мистеру Олни.
- Комната мистера Олни на втором этаже, вверх по лестнице и направо, -
сказала она робко. - Но он еще не возвращался.
Мы уже стояли в тесной прихожей с тем душным запахом шерсти, который я
замечал во многих маленьких домах Англии, как будто в них хранятся залежи
старых одеял. Из первой комнаты слышались громкие выкрики - там было
включено радио.
- Я думаю, вы можете пройти наверх и подождать, - продолжала хозяйка. -
Он мне прислал записку, что к нему придет один человек, - это на случай,
если он немножко запоздает.
- Он знал, что я приду.
- Да, видимо, знал. А вот про даму ничего не написал.
- Про какую даму?
- Ну, как же... - Она понизила голос. - Его там дожидается еще какая-то
дама. Доктор... как ее... фамилии-то я не запомнила.
Это было неприятно - конечно, если только женщина наверху не окажется
товарищем по работе. Олни не сказал ни слова о том, что при нашем
разговоре будет присутствовать какая-то женщина. А я предпочел бы, чтобы
вообще не было никаких женщин.
- Ладно, все равно, - сказал я. - Пойду наверх.
Внезапное появление имеет иногда свои преимущества. Я поднялся по
лестнице быстро и бесшумно и сразу, без стука, ввалился в комнату Олни.
Поэтому я успел заметить, что сидевшая там женщина торопливо сунула в
карман бумажку, которую держала в руках. Движение было инстинктивное, но
факт оставался фактом. И видно было, что она в большом смятении.
- Простите, если я вас напугал. Но я опоздал к мистеру Олни, и...
- Его нет дома, - сказала она, тяжело дыша и явно желая выиграть время.
- Я... я его жду.
Это была женщина лет тридцати пяти, с тонким строгим лицом и яркими
зеленовато-карими глазами. В этих умных глазах я прочел тревогу и какую-то
неуверенность. Ее, видимо, ужасно злило, что ее застали здесь.
- Пожалуй, сниму пальто, - сказал я. - Тепло.
В комнате и в самом деле было тепло, потому что в камине горел жаркий
огонь. И вообще эта комната, судя по всему, отлично заменяла Олни
гостиную. Она была довольно большая и, несмотря на убогую, обшарпанную
мебель, уютная. Помню, я подумал: хорошо бы подыскать себе жилье в таком
же роде.
Женщина посмотрела на часы и сдвинула брови.
- Мне, собственно, нужно увидеться с ним всего на одну минуту, - начала
она.
- Не беспокойтесь. Я могу подождать, пока вы с ним поговорите.
- Вы, кажется, сказали, что он просил вас прийти раньше?
- Да, в половине десятого. Не хотите ли сигарету?
- Нет, спасибо. Я не курю.
Тем и кончилась наша вежливая предварительная беседа. Я закурил и,
лениво блуждая глазами по комнате, время от времени украдкой посматривал
на соседку. Доктор "как ее", видимо, была сильно чем-то встревожена и
первым делом попыталась избавиться от бумажки, которую держала в руках.
- Между прочим, разрешите представиться, - сказал я самым
непринужденным тоном. - Моя фамилия Нейлэнд. Я канадец, только что приехал
в ваш город. Хлопочу о службе. Инженер. Мистера Олни я встретил сегодня на
авиазаводе.
- Вот как! - Она улыбнулась, и лицо у нее сразу стало другое. -
Возраст? Семейное положение? Хобби?
- Анкета? Прекрасно, я не возражаю. Возраст - сорок три. Вдов. Хобби -
уженье рыбы на мух, исторические романы и путешествия, кино и не слишком
серьезная музыка. Вот вам исчерпывающие сведения.
Опять ее лицо осветила улыбка, и очень приятная. Но ненадолго. В
следующую минуту она уже насупилась, как будто желая прекратить разговор.
Но я смотрел на нее и выжидающе ухмылялся. Не для того же я ей сообщил все
о себе (и ведь истинную правду, если не считать маленькой лжи насчет
службы), чтобы сидеть здесь, так ничего и не узнав о ней.
- У меня практика в Грэтли, - сказала она важно и прибавила с оттенком
невольного вызова: - Я доктор Бауэрнштерн.
И все. Больше не было шутливых вопросов о семейном положении и хобби.
Доктор Бауэрнштерн. И при этом ни малейшего следа иностранного акцента!
Может быть, она не англичанка, очень возможно, что шотландка, но, судя по
произношению, ни в коем случае не немка. Я читал и слышал о немцах с
безупречным английским произношением, а встречать таких до сих пор не
приходилось. Они принадлежат к той же фантастической категории, что и
гениальные сверхшпионы, действующие в десяти обличьях, и герои преступного
мира, стоящие во главе разветвленных организаций.
- Пожалуй, мне не стоит больше ждать, - промолвила доктор Бауэрнштерн,
не глядя на меня. Она сидела на краешке глубокого старого кресла, я
развалился в таком же по другую сторону камина. Я делал все для того,
чтобы она стала чуточку доверчивее и общительнее, но у меня ничего не
выходило.
- Не хотите ли что-нибудь передать через меня? Я его дождусь.
- Дело в том, что... - Она нерешительно помолчала, все глядя куда-то в
сторону. Потом посмотрела на меня в упор блестящими испуганными глазами -
так иногда смотрят люди, которые собираются преподнести вам вопиющую ложь.
- Мистер Олни - мой пациент, и я прописала ему вчера лекарство, а потом
подумала, что... да, я в этом теперь уверена... что оно не вполне
подходит... во всяком случае, его можно заменить лучшим. Ну, я и зашла к
нему... по дороге домой... чтобы сказать об этом... Вот и все.
- Понимаю. - Я рискнул взять быка за рога. - Так этот неудачный рецепт
вы и спрятали в карман, когда я вошел?
В лице ее и так было мало румянца, а тут оно побелело, как бумага. Но
ненадолго. Через минуту она уже овладела собой и притворилась оскорбленной
и рассерженной - любимая уловка всех женщин, независимо от того, получили
они медицинское образование или нет. Она, разумеется, встала и начала
застегивать пальто. Я тоже встал, благоразумно пряча усмешку.
- Когда вы так стремительно вбежали сюда, - сказала она, и голос ее
звучал словно откуда-то издалека, - я читала письмо, и, естественно, вы
меня испугали...
- Знаю, я уже извинился. Кроме того, мне не следовало спрашивать о том,
что меня совершенно не касается. Должен признаться, что я невежа и слишком
любопытен.
- Да, - подтвердила она, собираясь уходить. - Я заметила, что вы очень
любопытны... Нет, не потому, что вы задали этот вопрос. Вас выдают глаза.
Они у вас очень беспокойные, очень пытливые и очень печальные. Вы
несчастливы - и поделом. Прощайте.
И раньше чем я успел что-либо сказать или обдумать следующий шаг, она
была уже в коридоре. Застигнутая врасплох, эта доктор Бауэрнштерн
напоминала затравленного зайца, но, когда она владела собой, она всякого
могла оставить в дураках. Я утешал себя тем, что узнаю все о ней от Олни,
ибо, был он ее пациентом или нет (а он по многим причинам мог предпочесть
ее другим врачам), он, во всяком случае, должен знать о ней что-нибудь. Я
же успел только прийти к выводу, что эта женщина живет в каком-то
постоянном мучительном напряжении, что она умна и что она мне антипатична.
Но где же застрял Олни? Было уже десять часов. Мне не сиделось на
месте, и я стал ходить из угла в угол. Комната была так же "типична", как
наружность и поведение Олни, когда я встретил его сегодня на заводе. Ни
единой книги, ни единого листа бумаги, которые могли бы навести на мысль,
что в комнате живет не заводской мастер. Я лишний раз увидел, какой умница
этот Олни, и мне еще больше захотелось поговорить с ним по-настоящему.
Приблизительно в четверть одиннадцатого я услышал внизу звонок и затем
голоса. Кто-то пришел. Я осторожно выглянул и увидел полицейского
сержанта. В следующую секунду я его узнал. Это был тот самый тип с
выступающим подбородком, которого я видел сегодня на заводе Чартерса и
который почувствовал ко мне такое нерасположение. Он поднимался по
лестнице.
У меня было меньше двух секунд, чтобы принять решение. Если я останусь
здесь, избежать разговора не удастся. Надо выбирать: встретиться с ним
лицом к лицу или поскорее исчезнуть отсюда. Если он увидит меня здесь, это
возбудит в нем такие подозрения, что либо полиция начнет следить за мной с
утра до вечера, либо я должен буду открыть ему, кто я и что делаю в
Грэтли, а этого мне не хотелось. Конечно, рано или поздно придется свести
знакомство с местной полицией, но чем меньше эти назойливые остолопы знают
обо мне, тем лучше для моего дела, а стало быть, для дела обороны и
объединенных наций.
Итак, выход один - улизнуть. Я вскочил на окно, затемненное длинными
тяжелыми шторами, нырнул в щель между ними, пролив луч света на
затемненный мир, поднял нижнюю раму и, уцепившись за подоконник, повис в
воздухе, а затем вытянулся, разжал руки и упал.
Будь внизу камни, я, вероятно, попал бы в больницу и пролежал месяца
два в гипсе, но я рискнул, надеясь, что окно выходит на немощеный задний
двор или в садик, и оказался прав, но все же тяжело и гулко шлепнулся на
землю. Я упал в сад, и снег, еще лежавший там сугробами, смягчил удар.
Приземлившись, я услышал, как наверху в комнате, из которой все еще
лучился свет, орет сержант. Услышал и другой голос - вероятно,
какого-нибудь дежурного ПВО - с улицы, налево от меня. Я поскорее поднялся
с земли, легко нашел калитку благодаря свету, падавшему из окна, и,
завернув за угол, пошел по переулку направо. Со стороны дома донесся
полицейский свисток - должно быть, сержант гнался за мной, - а затем я
услышал быстрые шаги: кто-то шел по переулку мне навстречу. Было очень
скользко, и я понимал, что не уйду далеко, раз полиция гонится за мной по
пятам. Поэтому я шмыгнул в первые же незапертые ворота, пробежал по
протоптанной в снегу дорожке и, открыв дверь черного хода, проник в
какое-то помещение, которое принял в темноте за маленькую кухню.
Я не знал, что происходит на улице, но чувствовал, что сейчас выходить
опасно, нужно переждать здесь. Самое разумное либо оставаться как можно
дольше в этом чужом доме, либо попробовать незаметно прокрасться к
парадному ходу и выйти на другую улицу. Тут только я вспомнил, что мое
пальто и шляпа остались в комнате Олни и у меня о
...Закладка в соц.сетях
