Жанр: Драма
Штабная сука
...тылок и
несколько раз изо всех сил ляпнул духа лицом в грязь.
Шахов только что-то нечленораздельно мычал и отплевывался.
- Ладно, вставай!
Шахов, скрежеща зубами от боли, поднялся на четвереньки.
- Попомнишь, меня, зема! - рявкнул Митяй, и тяжелый удар прикладом по затылку
погрузил Шахова в черное и холодное, как ночная грязь, забытье.
За секунду до того, как Шахов потерял сознание, его вырвало. А потом, когда он
медленно уплывал в равнодушную тишину, где-то на грани его сознания промелькнуло лицо
капитана Феклистова, надоедливо повторявшее: "Пятнадцать суток гауптвахты... Пятнадцать
суток гауптвахты... Пятнадцать суток гауптвахты..."
Следующим вечером, когда десантников сменил автополк, Шахов уже был опытным
губарем. Он твердо знал свои обязанности и неукоснительно их выполнял.
Поскольку он выносил парашу, то спал не со всеми, а рядом с ней, его место было "у
параши", и поэтому он мерз по ночам. Но в остальном все было нормально.
Дни тянулись за днями, похожие один на другой, и Шахов выполнял ту работу, которую
должен был выполнять, а по вечерам, после ужина, губари ставили его в центр камеры и
заставляли петь. Он пел им "Городские цветы", "Птицу счастья" и прочую ерунду, которую
они требовали. Однажды он попытался спеть битловскую "Yesterday", но его торжественно
зачмырили, и больше он этого не делал.
"Что ж я за такое трусливое, слабое чмо? - думал он, подметая плац однажды после
обеда. - Почему у меня не хватает мужества постоять за себя?" Мысли эти были спокойны и
размеренны, они не были руководством к действию. Он просто размышлял, как какой-нибудь
астроном размышляет о путях небесных светил. "Я очень несовершенен, - говорил он себе. -
Каждый из нас несовершенен кое в чем, и дело тут в степени. Легко ли достичь совершенства?
Конечно. По крайней мере, абсолютного совершенства достичь неизмеримо легче, чем его
абсолютной противоположности, для которой даже нет названия. Ведь для достижения
совершенства, идеала нужно просто абсолютное соответствие объективным законам, правящим
миром. А для того, чтобы оказаться на противоположном полюсе, нужно действовать в
абсолютном противоречии и противопоставлении с любыми законами и принципами
объективной действительности, что невозможно, исходя из самой человеческой природы".
Шахов попытался себе представить воочию, что он нагородил, и усмехнулся. Это
попахивало паранойей. Кстати, до сих пор точно неизвестно, какой путь ведет к Господу: путь
совершенствования или наоборот...
"Я дурак, просто безмозглый дурак, что ненавижу тех, кто издевается надо мной, - думал
он однажды, работая лопатой в кочегарке. - Ведь я сам виноват в том, как они ведут себя со
мной. Потому что глупо думать, что каждый человек - этакий монолит, прочный и
однородный, как алмаз, состоящий из одинаковых атомов добра или зла. На самом деле человек
- это изъеденный червоточинами и кавернами лабиринт, в котором есть все. И ты, заходя в
этот лабиринт, находишь именно то, что ищешь. Видно, я иду не по тем ходам, раз нахожу
только ненависть и презрение..."
А однажды, возвращаясь под конвоем с рытья траншей под кабеля связи, он придумал
мелодию. Разные симпатичные мотивчики часто приходили ему в голову, и он даже не пытался
запомнить их: все это было не то, все это была попса, эрзац Музыки. Но сейчас это было ОНО.
Был чудесный летний день, яркий, веселый и теплый, и листья трепетали в солнечных лучах, и
жизнерадостно чирикали птицы, и никто не удосужился сегодня набить ему морду, и он
неторопливо брел на шаг впереди выводного, и дух его был в эту минуту чист и светел, а в
голове, набирая силу от аккорда к аккорду, звучал торжественный гимн. В этом гимне
перемешалось все: боль, страх, безумие, любовь к Богу, стыд за себя, тяга к жизни... Эта
музыка захлестнула его целиком, обжигая душу, и когда она достигла ликующего форте, он
остановился как вкопанный и слезы брызнули из его глаз.
Почувствовав толчок автоматным стволом в спику, он побрел дальше, дав себе
торжественную клятву запомнить эту музыку до лучших времен, когда он сможет ее записать.
Шахов забыл ее на следующий день, а еще через два дня его возвратили в часть...
Часть 2. РОТА
Вопреки опасениям духов, осень, в конце концов, пришла и в Н-ский танковый полк.
Пришла и заполонила узкую извилистую долину меж плешивых сопок своими скучными
серенькими днями, вставленными в линялые желтые рамочки. В воздухе пахло сожженной
соляркой учений и итоговых проверок, собачьими шашлыками, изжаренными в ночь Приказа, и
едким одеколоном "Консул" из дем-бельских дипломатов.
Стало заметно холоднее. На губе арестанты теперь укладывались спать, как свиноматка с
поросятами, - один в центре, а остальные головами к нему и тесно-тесно, Иначе не
согреешься, и духов гоняли на разгрузку угля гораздо чаще, чем раньше.
Шахов тоже заметил осень. Она переоделась из хэбэ в пэша и паковала дембельские
чемоданы, и лопата уже гораздо туже входила в землю, и небо стало выше, прозрачней и
звонче.
Осень меняла, старила полк, и Шахов старился вслед за ним. Он стал каким-то дерганым и
нервным и от окриков старослужащих содрогался, как лист металла от удара кувалды. Его мир
ограничивался сферой в несколько метров радиуса вокруг него и получасом в прошлое и
будущее. Все, что было снаружи, не интересовало его, потому что отсутствовало.
Шахов превратился в простое однородное физическое тело без собственного источника
энергии, и те, кто обладал энергией, ускоряли его и задавали ему направление, и Шахов по
инерции двигался в этом направлении и по инерции выполнял ту или иную работу.
Инерция стала главным его движителем. По инерции он двигался, когда двигали, ел, когда
давали, испражнялся, когда разрешали. По инерции он жил.
Он отощал так, что пэшуха сорок шестого размера болталась на нем, как мешок на
швабре. Часто ему приходилось менять свои огромные стоптанные сапоги на тапочки, потому
что ноги его были съедены "забайкалками" до кости. Вши жрали его тройными пайками с
непременной добавкой. Нос, давным-давно - Шахов уже и не помнил, когда - сломанный
чьим-то ударом, угрюмо смотрел в сторону, и с кончика его капали мутно-зеленые капли. Уши,
разбитые чужими кулаками, гнили, а руки покрылись черной, несмываемой коркой грязи. От
него скверно пахло, впрочем в общем запахе строя его запах терялся. В мозгу редко и
прерывисто - как зеленые точки на экране осциллографа - пролетали мысли, прозрачные,
холодные и ядовитые, как ацетон.
Шахов еще помнил, еще знал, кто он и что, но это знание воспринималось им
отстраненно, как будто он со стороны смотрел на кого-то другого, чужого, скучного,
неинтересного и ненужного. Шахов просто гнил живьем, и разум его разлагался куда быстрее,
чем тело.
Шахов тащил службу.
- ...поэтому нашей первостепенной задачей является... э, Рыбаков, мля, не спи -
замерзнешь! Ты на политинформации, а не в отдыхающей смене. Баринов, дай Рыбакову в ухо,
а то храпит, что я себя не слышу... Так вот, мля, нашей первостепенной задачей является
всемерное и повсеместное повышение боевой и политической подготовки для обеспечения
необходимого уровня обороноспособности перед лицом нагнетаемой вероятным противником
военной угрозы, замполит роты старший лейтенант Бондаренко с облегчением вздохнул и
захлопнул конспект политинформаций.
Солдаты занимались тем, чем обычно занимаются солдаты на политинформациях: самые
сознательные мирно спали, уткнувшись натруженными лицами в девственно чистые развороты
тетрадей, иные, нахмурив в мощном мозговом усилии брови и закусив губу, строчили письма
домой, а то просто скучали, пересчитывая зависших на потолке мух, кто-то из старослужащих
лениво задирал духов.
Вообще-то солдаты любили политинформации: ведь два раза в неделю до обеда вместо
того, чтобы торчать в парке, они имели возможность валять дурака в теплом и уютном
"красном уголке".
Замполит обвел равнодушным взглядом аудиторию.
- Э, Лафет, отстань от Цидендонбаева. Ты на политинформации, а не...
- Да на хера он мне нужен, товарищ старшнант, - сделал невинную рожу Лафет.
- Не забывай, солдат, где ты находишься. Сейчас ты должен думать о том, о чем я только
что говорил. О повышении боевой и политической...
- А я и думаю, - истово закивал Лафет, снова толкая бедолагу Цидендонбаева,
маленького бурятчонка с испуганным лицом.
- Придурки, - покачал головой замполит. - Ваше счастье, что войны нет.
- Почему?
- А то ты не понимаешь, - замполиту хотелось пообщаться. - Вот ты, Лафет, ты не
боишься, что если начнется война, те духи, которых ты дрочишь, все-все тебе вспомнят?
- Что это "все"? - наглым голосом поинтересовался Лафет.
- Вот получишь пол-обоймы из "калаша" в снину, тогда вспомнишь, что "все".
- Э, на хера этот цирк, товарищ старшнант, - отмахнулся Лафет. - Я только
противотанкового ружья "хунд-зянь" боюсь. Да и то лишь в военное время.
- Хорошо бы так, - пожал плечами замполит и посмотрел на часы. - Ладно,
продолжим. Сейчас мы проверим знание политической карты мира. К карте пойдет...
Он пробежался глазами по лицам, затылкам и макушкам солдат (в зависимости от того,
что в этот момент было к нему обращено) и недовольно поджал губы:
- Баринов, да врежь ты этому козлу как следует! Сколько же можно храпеть, в самом-то
деле! Спасибо. Рыбаков! Иди к карте, мудак!
Шаркая по линолеуму не по размеру большими сапогами, к карте вышел рядовой
Рыбаков, среднего роста голубоглазый торчок в топорщащейся из-под ремня пэшухе, с густо
обстрелянным прыщами лицом. Приняв от замполита указку, он тупо посмотрел на карту
осоловевшими со сна глазами.
- Че?
- Покажи страны НАТО.
- Че?! - в голосе Рыбакова послышалось такое непонимание и изумление, как-будто его
попросили показать на этой карте Марс.
- Придурок, страны НАТО покажи!
Рыбаков нерешительно взмахнул указкой и упер ее в центр Европы.
- Правильно, ФРГ. Дальше.
- Дальше?
- Давай-давай, не сношай Муму.
Рыбаков задумчиво выпятил губу и показал на Польшу. Замполита передернуло.
- Дебил, это же Варшавский Договор! Ты что, разницы не чувствуешь?
По лицу Рыбакова было отлично видно, что он действительно не чувствует ни малейшей
разницы.
- Придурок, лучше не зли меня!
Почуяв, что замполит сейчас взорвется, Рыбаков испугался. Указка нервно заметалась по
карте, забрела куда-то на Ближний Восток, потом скользнула через просторы Индийского
океана в направлении Мадагаскара, неожиданно резко свернула на север и приземлилась где-то
под Каиром.
- Дебил! - замполит отобрал у Рыбакова указку. - Иди на место, - он посмотрел в
аудиторию. - Кто у нас поумнее?.. О, Шахов! Иди покажи.
Шахов вышел, взял указку и показал страны НАТО.
- Хорошо, а теперь - страны Варшавского Договора. Шахов показал.
- А теперь - СБАТО. Шахов показал и СЕАТО.
- Молодец, Шахов, - признал замполит. - Вы все должны знать карту, как рядовой
Шахов, - обратился он к присутствующим. - Берите с него пример. Ему никто не ответил.
После политинформации несколько заинтересованных лиц завели Шахова в туалет.
- Так где, говоришь, находятся страны НАТО? - спросил Лафет, втыкая кулак Шахову
под ребра. Шахов привычно сложился вдвое.
- Умный, мля, до хера! - поставил диагноз Баринов, тяжелым ударом придав
Шаховскому уху насыщенный багровый оттенок.
- К это нам, НАМ, надо на ТЕБЯ равняться?! - возмущался еще один дед, Алик
Седловицкий, пиная упавшего на пол Шахова ногами.
- Но в общем, я горжусь нами, ребята, - сказал Баринов, присаживаясь над лежащим на
цементе Шаховым на корточки. - Такой умник, такой, мля, гений у нас в туалете ебошит. Это
круто!
Солдаты заржали, продолжая окунать в Шахова сапоги. Потом прокричали построение на
обед, и все присутствующие не спеша покинули туалет.
Шахову не повезло. На входе в столовую в нервной людской круговерти его сшибли с ног,
и, выбравшись из-под сапог роты, он появился у духанского стола в тот момент, когда вся
жратва уже была расхватана голодными духами и наполовину исчезла в их бездонных жерлах.
Тоскливо осмотрев из-за лысых черепов соратников заваленный грязной посудой и
объедками стол, Шахов опустился на краешек скамьи. В желудке били в набат колокола
великого голода. Дождавшись, когда Баринов прокричал "Рота, закончить прием пищи!
Выходи строиться на улицу!", Шахов метнулся к опустевшему дедовскому столу и торопливо
заглотнул несколько оставленных в мисках недоеденных хлебных огрызков, потом воткнул
ложку в остатки каши в бачке и потянулся за чайником с киселем. В следующее мгновение
бачок с кашей опустился ему на голову, а чей-то летящий на сверхзвуковой скорости кулак
бахнул по почкам. Шахов поперхнулся недожеванным хлебом и упал плашмя на стол.
- Приятного аппетита! - пожелал ему Баринов, усаживаясь напротив.
Шахову помогли подняться и приземлили задницей на скамейку пред светлы очи
Баринова.
- Значит, кушать хочешь, - кивнул ему Баринов. - Ладно. Добро. Это мы тебе
устроим. Лафет!
- Чего? - уселся рядом с ним Лафет.
- Накорми бойца! - кивнул на Шахова Баринов. - Только так, чтобы по полной
программе.
- Ништяк, - ухмыльнулся Лафет, - Он у меня сейчас на месяц вперед нажрется.
Баринов кивнул, встал и вышел.
- Так, Груздев, - принял командование на себя Лафет, - стань на васар там, в проходе.
Вы двое - вперед к поварам. Скажете, Лафет просил бачок каши и чайник киселя. Живо! А
ты, - обратился он к Рыбакову, - слетай в хлеборезку, принеси булку хлеба.
Солдаты разбежались. За столом остались только Лафет и Шахов, сидящие друг против
друга.
- Я тебе очень не завидую, военный, - доверительно сказал Лафет. - Тебе и в
страшном сне не могло присниться то, что сейчас с тобой произойдет.
Шахов не поверил Лафету. Ему казалось, что все самое страшное с ним уже произошло.
Минут через десять вернулись с добычей посланцы. Лафет собственноручно придвинул
Шахову бачок, отломил хлеба, подал ложку.
- Ешь.
Шахов с подозрением посмотрел на Лафета.
- Че, не понял? Ешь давай!
Шахов осторожно зачерпнул из бачка и попробовал. Это была самая что ни на есть
обыкновенная и нормальная перловка. Он пожал плечами и с энтузиазмом принялся за еду.
Внутренние ограничители у духов, как правило, никогда не работают, поэтому Шахов умял
порции три, пока не почувствовал насыщения.
- Чего завис? Давай-давай, ешь! - прикрикнул на него Лафет.
Шахов поел еще немного и попытался отодвинуть от себя бачок. Лафет тут же шваркнул
его разводягой в лоб.
- Жри, сука, и не думай даже!
Шахов поднатужился и запихнул в себя еще ложек десять каши. Все. Он почувствовал,
что полон по самое нёбо.
- Давай-давай, голодняк гребаный, хавай!
- Я больше не могу, - сыто просипел Шахов, отодвигаясь.
Тогда Лафет пропустил его через сплошной пропеллер ударов разводягой. Он наотмашь
бил справа и слева, пока разводяга не сломалась. Все это время остальные держали Шахова,
чтобы он не мог увернуться.
В зале приема пищи было пусто, только иногда мимо пробегал какой-нибудь дух в
грязнющей подменке. Никто не обращал на Лафета, Шахова и остальных никакого внимания.
Вытирая кровь, Шахов опять взялся за ложку. Так его били, и он ел, и его снова били, и он
снова ел, и ел, и ел, давясь проклятой перловкой, насильно запихивая ее в себя и утрамбовывая
мерзким сырым хлебом, и в конце концов съел все и почувствовал, что сейчас взорвется.
Ему стало очень скверно, и он икал и отрыгивался и не мог говорить, а потом его
опрокинули на скамью, воткнули в рот носик чайника и зажали нос. И он, давясь и
захлебываясь, и обливаясь, выпил весь прогорклый, подгоревший кисель.
И тогда его желудок, напрочь отвыкший от пищи, да еще в таких безумных количествах,
взбунтовался. И он захлебывался блевотиной, а солдаты затыкали ему рот и пережимали горло,
и он снова и снова глотал одну и ту же отраву, а она снова и снова поднималась вверх. Из его
глаз и носа текло, он ничего не соображал и не видел вокруг, а только все выныривал и никак
не мог вынырнуть из ядовитого кипящего варева. И тут все пошло низом. Его тело затряслось,
задергалось в тщетных попытках удержать этот поток, но его несло, мощно и безвозвратно, как
лавину, скатывающуюся с какой-нибудь Килиманджаро.
Солдаты торопливо отпрыгнули в разные стороны, а он упал на пол, и его продолжало
нести.
Его бросили там, на полу, и ушли, плюясь от отвращения, а потом пришли солдаты из
кухонного наряда и, яростно матерясь, волоком вытащили его на улицу.
И тогда он побрел в сторону роты, и из него текло, как из прорванной канализационной
трубы: пэша, сапоги - все было в дерьме. Все обходили его десятой дорогой, и даже эншу не
пришло в голову вернуть "пленку" назад.
На входе в казарму он столкнулся с начпродом, но тот, глядя куда-то в сторону,
торопливо удалился.
В роте сразу же запинали Шахова в туалет, и он упал лицом под стену, а в дверях
толпились солдаты. Они что-то презрительно орали, тыкали пальцами и матерились, а потом
двое или трое помочились на него. И тогда впервые прозвучало его новое имя - "Серун".
Так он пролежал очень долго, и иногда ему казалось, что он умирает, и хотелось, чтобы
это произошло как можно быстрее, а иногда чудилось, что он уже умер, и было непонятно,
почему же тогда до сих пор Так холодно и больно.
Наконец, пришел каптерщик, воротя набок лицо, швырнул на пол грязную до черноты
подменку и торопливо вышел. И только тогда он с трудом поднял голову, встал на четвереньки,
а потом поднялся и медленно-медленно, плохо понимая, что делает, начал раздеваться, чтобы
привести себя в порядок. Он разделся, подмылся - кое-как, холодной водой, без мыла - и
напялил на себя - как был, мокрого - вонючую подменку.
Все это время толпившиеся в дверях любители острых ощущений не спускали с него глаз.
И тогда он понял. Рота - средоточие его бед и муче-ний, рота - его ад, в роте он
подохнет, и смерть эта будет долгой и мучительной. Значит, чтобы выжить и избавиться от
этого ужаса, надо покинуть роту, надо перестать давать ей возможность убивать его. Пусть она
жрет и потрошит сама себя, как змея, терзающая свой хвост, пусть сама кипит на собственном
огне и переваривается в собственном желудке.
В этот момент полусгнившему мозгу Шахова рота виделась этаким мистическим
чудовищем, порожденным больными снами в ночь на полнолуние, Тварью-Харибдой,
состоящей из одной только пасти, но пасти всеядной, прожорливой и ненасытной.
Шахову казалось, что если убежать прочь и лишить, таким образом, эту Харибду пищи
(ведь Рота-Харибда питается исключительно Шаховыми и пожирает их неторопливо и со
вкусом, тщательно пережевывая каждый кусочек, обсасывая каждую косточку, маленькими
гурманскими, сибаритскими глоточками выпивая мозг), ей придется кусать и глотать части
себя, пожирая себя живьем, и, в конце концов, она вся окажется в собственном желудке и,
следовательно, подохнет.
Шахову очень хотелось, чтобы она подохла, и очень не хотелось подыхать самому,
поэтому, едва обретя способность передвигаться, он сбежал.
Пробравшись на автобусную остановку на дороге рядом с забором части, он спрятался в
кустарнике и ждал, пока не подойдет автобус. Дождавшись, Шахов бросился к дверцам и успел
заскочить последним, после пестрой кучки зависных ободранных бурятов и шумливых
офицерских жен.
Этот автобус направлялся на железнодорожную станцию Харанхой. Когда Шахов
выяснил это, ему стало не по себе - раньше ему доводилось слышать, что в Харан-хое
находится военная тюрьма. Прикинув, что на станции автобус обязательно прошмонает
военный патруль, Шахов вышел на предпоследней остановке. Вокруг были голые серо-желтые
сопки, между которыми, как щетина в складках тела, рос лес. Рядом, чуть в стороне, белели
длинные одноэтажные здания, с забранными решетками окнами, похожие на фермы или
склады. Километрах в двух гудела станция Харанхой.
Внимательно оглядевшись по сторонам и ничего подозрительного не заметив, Шахов
немного приободрился и зашагал в направлении станции. Приблизившись настолько, что стали
хорошо видны снующие по перрону люди, Шахов круто свернул впрязо и, поминутно залегая
за кустами, кучами битого кирпича и закрученными в кукиш железными обломками
неизвестного происхождения, направился в сторону товарного депо.
Взобравшись на насыпь и преодолев несколько железнодорожных путей, Шахов
прокрался к сцепленным вместе теплушкам, забрался внутрь одной и затаился: по путям,
громко ругаясь и звеня инструментами, шли несколько железнодорожников. Неожиданно они
остановились у теплушек и застучали металлом по металлу.
"Уйдут, двинусь дальше: надо заскочить на движущийся состав, чтобы дальше, как можно
дальше мотать отсюда", - нервно подумал Шахов. Но железнодорожники все не уходили, и,
наконец, под надоедливый стук их молоточков он уснул.
Когда Шахов проснулся, теплушка, мерно постукивая колесами на стыках рельсов,
катилась мимо плывущего куда-то назад унылого забайкальского пейзажа. Шахов
встрепенулся, выглянул наружу. Локомотив, увлекая за собой, пять теплушек и несколько - он
не разобрал, сколько именно, - открытых платформ, плыл куда-то в сгущающуюся темноту.
"Эх, знать бы хотя бы примерное направление движения", - подумал Шахов и тут же наехал
сам на себя: во-первых, таких направлений может быть только два, либо на север - к
Улан-Удэ, либо на юг - в сторону Наушек, а во-вторых, особой разницы, куда двигаться,
сейчас для него не было. Лишь бы отдаляться от роты. Шахову ничего другого не оставалось,
как поднять воротник шинели, поглубже запихнуть руки в карманы и задремать.
Он проснулся от того, что вагоны со скрежетом остановились. Сжавшись в комок в своем
углу, он со страхом прислушивался к неясному шуму снаружи, шуму, в котором можно было
различить рев работающих движков, неясные окрики и гул большого количества людей. Вдруг
совсем рядом чей-то голос прокричал какую-то команду и дверь теплушки с лязгом открылась
во всю ширь. Внутрь вместе с колеблющимся светом костров заглянул какой-то человек,
посветил фонариком и исчез.
- Можно грузиться, товарищ майор!
Шахов, дрожа, подскочил к выходу и спрятался за дверным косяком.
- В колонну по два марш! - прогудел кто-то снаружи, и в теплушку один за другим
полезли солдаты.
Шахов улучил удобный момент и мимо рвущихся в теллушку солдат выскочил наружу. В
суматохе, творившейся перед вагонами, его никто не заметил, и он благополучно проскользнул
сквозь толпу к стыку вагонов, уселся на сцепку и ухватился рукой за вделанную в стенку вагона
скобу.
Вокруг вагонов простиралась пустыня, едва различимая в неясном свете нескольких
костров. Чуть дальше вдоль путей виднелись расплывчатые контуры станционных построек.
Судя по реву двигателей, лязгу металла, отблескам мощных фар, там грузили на платформы
боевую технику, вероятнее всего бээмпэшки.
А здесь, рядом, подразделения одно за другим тушили костры и устремлялись на
погрузку, таща печки-буржуйки, палатки, какие-то мешки, ящики и коробки. Надсадно орали
офицеры, матерились, сталкиваясь на входе, солдаты, глухо барабанили по замерзшей земле и
полу теплушки десятки подкованных сапог, звенело оружие.
Шахов понаблюдал еще несколько минут и устало закрыл глаза.
Погрузка продолжалась еще несколько часов. Шахов успел промерзнуть до костей, пока,
наконец, двери теплушек не закрылись и поезд не тронулся с места.
Вагоны неслись сквозь ночной мрак и пронизывающий ветер, мимо как бешеные
мелькали телеграфные столбы, тянулись монолитной темной стеной лесные массивы,
редко-редко под аккомпанемент трезвонящих почем зря предупредительных сигналов
появлялись на миг и исчезали освещенные автомобильные переезды со шлагбаумами и без.
Было очень холодно и неудобно, но Шахов чувствовал себя отлично. Свобода! Никто не
бьет, не унижает его, никто не стоит рядом, дыша бессмысленной, непонятной злобой, и
Пасть-Харибда клацает зубами где-то далеко-далеко, за горами, за лесами, и ее пустое брюхо
наверняка сейчас жалобно бурчит от голода, и клыки ее жадно откусывают куски ее
собственного - глаженого и ушитого, сделанного из полушерстяной плоти цвета хаки - тела.
Свобода!
Крепко уцепившись онемевшими пальцами за скобу, Шахов спал и улыбался во сне, а
мимо пролетали темные, влажные и холодные изгибы и выступы огромного прожорливого
желудка, и он все глубже и глубже погружался в бездонные глубины этой ненасытной утробы,
и спал, и видел во сне маму...
Поезд пришел в Наушки ранним утром. Обходящий вагоны погранцовский патруль
выдернул спящего Шахова из щели между вагонами и препроводил в комендатуру. После
оформления всех обычных в данной ситуации документов Шахов был под конвоем доставлен в
родную часть.
Шахова били в туалете целым отделением. Пока в роте оставались офицеры, необходимо
было соблюдать хоть какие-то приличия - никакой мало-мальски соображающий
старослужащий не станет без нужды нарушать правила игры, - но когда после ужина офицеры
разошлись по домам, четыре человека тут же затащили Шахова в туалет и крепко, от души,
взяли в оборот.
Его били руками и ногами, чередуясь, потом отливали водой на полу и снова били. По
предложению выдумщика Лафета Шахова подняли за руки - за ноги и пару раз хорошо
макнули головой в очко, а потом снова начали бить, пока он в очередной раз не вырубился.
Потом все ушли, оставив его там, на полу.
К середине ночи он очухался настолько, что кое-как привел себя в порядок и на
четвереньках, сослепу натыкаясь на ножки кроватей, дополз до своей койки.
Едва коснувшись постели, он моментально провалился в черную трясину сна и видел
потоки крови, и зверские, перекошенные ненавистью хари, и проносящиеся куда-то назад
звенящие автомобильные переезды, и забитые очки в туалете, те, которые так часто надо было
мыть, и пожелтевшие писсуары, которые приходилось драить зубной щеткой.
Он лежал, как уродливый зародыш-микроцефал, в утробе Великанши-Харибды, и ее
желудочный сок, едкий, как яд гадюки, и тягучий, как свертывающаяся кровь, обволакивал его
все более плотным покровом, и дышать становилось все труднее, и он задыхался и
...Закладка в соц.сетях
