Жанр: Драма
Повесть о настоящем человеке
...ять в пляс пустился, а этот... Чудак какой-то! Но этот чудак
капитану нравился все больше. Он проникся к нему сочувствием, он хотел
во что бы то ни стало помочь ему в невероятном его предприятии. Вдруг
у него мелькнула мысль. Он подмигнул Мересьеву, поманил его пальцем и
зашептал, оглядываясь на кабинет шефа:
- Генерал сделал все, что мог. Больше не в его власти. Ей-богу! Его
б самого за сумасшедшего приняли: безногого - в летный состав. Дуй
прямо к нашему хозяину, только он может.
Через полчаса Мересьев, которому его новый знакомый исхлопотал
пропуск, нервно ходил по коврам приемной большого начальника. Как он
не догадался раньше! Ну да, именно сюда и надо было ему обратиться
сразу, не теряя попусту столько времени. Или пан, или пропал...
Говорили, что начальник и сам был асом. Он должен понять. Уж он не
направит истребителя в БАО!
В приемной чинно сидели генералы, полковники. Они переговаривались
вполголоса, некоторые явно волновались, много курили, и только старший
лейтенант ходил по коврам взад и вперед своей странной, подпрыгивающей
походкой. Когда все посетители прошли и настала очередь Мересьева, он
резко подошел к столу, за которым сидел молодой майор с круглым
открытым лицом.
- Вы к самому, товарищ старший лейтенант?
- Да. У меня есть лично к нему очень важное дело.
- А может быть, все-таки вы и меня могли бы познакомить с вашим
делом? Да вы садитесь. Курите? - Он протянул Мересьеву раскрытый
портсигар.
Алексей не курил, но почему-то взял папиросу, помял в руках и
положил на стол и вдруг, так же как и капитану, разом выпалил обо всех
своих злоключениях. В этот день он решительно переменил свое мнение об
"архангелах", стерегущих генеральские "предбанники". Майор слушал его
не то чтобы учтиво, нет, а очень как-то по-дружески, участливо и
внимательно. Он прочел заметку в журнале, познакомился с заключением.
Воодушевленный участием, Мересьев вскочил и, позабыв, где находится,
хотел было опять продемонстрировать, как он пляшет... Тут чуть было
все не рухнуло. Дверь кабинета быстро открылась, оттуда вышел высокий,
худой черноволосый человек, которого Алексей сразу узнал по
фотографии. На ходу он застегивал шинель и что-то говорил шедшему за
ним генералу.
- Я в Кремль, - бросил он майору, взглянув на часы. - Закажите на
шесть ночной самолет на Сталинград. Посадка в Верхней Погромной, - и
ушел так же быстро, как появился.
Майор тут же заказал самолет и, вспомнив про Мересьева, развел
руками:
- Не повезло, улетаем. Придется ожидать. У вас есть где жить?
На смуглом лице необычайного посетителя, минуту тому назад
казавшемся упрямым и волевым, майор увидел вдруг такое разочарование и
такую усталость, что переменил решение.
- Ладно... Я знаю нашего хозяина, он поступил бы так же.
Он написал несколько слов на официальном бланке, сунул записку в
конверт, надписал: "Начальнику отдела кадров", - и, передавая
Мересьеву, пожал ему руку:
- Желаю от всей души удачи!
В бумажке значилось: "Лейтенант Мересьев А. был на приеме у
командующего. К нему следует отнестись со всей внимательностью.
Необходимо всем, чем можно, помочь ему вернуться в боевую авиацию".
Через час капитан с усиками вводил Мересьева в кабинет своего шефа.
Старый генерал, грузный, с сердитыми лохматыми бровями, прочитал
бумажку, поднял на летчика голубые веселые глаза и усмехнулся:
- Уже и там побывал... Скор, скор! Так это ты обиделся, что я тебя
в БАО? Ха-ха-ха! - Он засмеялся раскатисто и шумно. - Молодец! Узнаю
летуна хороших кровей. В БАО он не хочет, оскорбился... Умора!.. Что
же мне с тобой делать-то, плясун, а? Разобьешься, а с меня голову
снимут: зачем, старый дурак, направил! А впрочем, кто тебя знает... на
этой войне наши ребята и не так мир удивляли... Давай бумаженцию.
Синим карандашом, непонятным почерком генерал небрежно, не
дописывая слов, написал поперек бумажки: "Направить в школу
тренировочного обучения". Мересьев схватил бумажку дрожащими руками.
Он прочитал ее тут же, у стола, потом на лестничной площадке, потом
внизу, возле часового, проверявшего пропуска при входе, потом в
трамвае и, наконец, стоя под дождем на тротуаре. Из всех людей,
населяющих земной шар, только он один мог понять, что означают и чего
стоят эти пять небрежно выведенных слов.
В этот день на радостях Алексей Мересьев продал свои часы - подарок
командира дивизии, - накупил на рынке всяческой снеди и вина, по
телефону умолил Анюту как-нибудь подменяться часа на два там у себя в
эвакогоспитале, пригласил чету старичков и устроил пир на весь мир по
случаю своей великой победы.
8
В школе тренировочного обучения, разместившейся под Москвой, подле
небольшого осоавиахимовского аэродромчика, в те тревожные дни была
страдная пора.
В Сталинградском сражении авиации было много работы. Небо над
волжской крепостью, вечно бурое, никогда не прояснявшееся от дыма
пожарищ и разрывов, было ареной непрерывных воздушных схваток, боев,
перераставших в целые битвы. Обе стороны несли весьма значительные
потери. Борющийся Сталинград непрерывно требовал у тыла летчиков,
летчиков, летчиков... Поэтому школа тренировочного обучения, где
подучивались летчики, вышедшие из госпиталей, а приехавшие из тыла
пилоты, летавшие до сих пор на гражданских самолетах, переучивались
для полетов на новых боевых машинах, работала с предельной нагрузкой.
Тренировочные самолеты, стрекозоподобные "ушки" и "уточки", облепляли
маленький, тесный аэродром, как мухи неубранный кухонный стол. Они
жужжали над ним с восходом и до заката, и, когда ни взглянешь на
исчерченное вкривь и вкось колесами поле, всегда здесь кто-нибудь
взлетал или садился.
Начальник штаба школы тренировочного обучения, маленький, очень
толстый краснолицый крепыш с красными от бессонницы глазами, сердито
посмотрел на Мересьева, точно взглядом этим хотел сказать: "Какой черт
еще тебя принес? Мало мне тут заботы!" - и вырвал у него из рук пакет
с направлением и бумагами.
"Придерется к ногам и прогонит", - подумал Мересьев, с опаской
смотря на бурую щетину, курчавившуюся на широком, давно не бритом лице
подполковника. Но того уже звали звонки двух телефонов сразу. Он
прижимал плечом к уху одну трубку, что-то раздраженно гудел в другую и
в то же время глазами бегал по мересьевским документам. Должно быть,
прочел он в них только одну генеральскую резолюцию, потому что тут же,
не кладя телефонной трубки, написал под ней: "Третий; тренировочный
отряд. Лейтенанту Наумову. Зачислить". Потом, положив обе трубки,
устало спросил:
- А вещевой аттестат? А продовольственный? Нету? У всех нету. Знаю,
знаю я эти песни. Госпиталь, суматоха, не до того. A я чем вас кормить
буду? Пишите рапорт, без аттестата приказом не проведу.
- Есть написать рапорт! - с удовольствием отрубил Мересьев, весь
подтягиваясь и козыряя. - Разрешите идти?
- Ступайте! - Подполковник махнул рукой. И вдруг раздался его
свирепый окрик: - Стойте! Что это такое? - Он указал пальцем на
тяжелую, покрытую золотыми монограммами палку - подарок Василия
Васильевича. Мересьев, выходя из кабинета, в волнении забыл ее в углу.
- Что за пижонство? Бросить палку! Не воинская часть, а цыганский
табор! Горсад какой-то: палки, тросточки, стеки, хлыстики... Скоро
будете на шею амулеты вешать и черных кошек в кабину брать. Чтоб я
больше этой дряни не видел! Пижон!
- Есть, товарищ подполковник!
Хотя впереди было много трудностей и неудобств: надо было писать
рапорт, объяснить сердитому подполковнику обстоятельства утраты
аттестатов; хотя из-за неразберихи, создаваемой безостановочно
проходившим через школу потоком людей, кормили в ней слабовато и,
пообедав, курсанты начинали сейчас же мечтать об ужине; хотя в набитом
битком здании средней школы, временно превращенной в общежитие номер
три для летного состава, трубы полопались, стояла чертова померзень и
всю первую ночь Алексей дрожал под одеялом и кожаным регланом, - он
чувствовал себя здесь, среди этой суеты и неудобств, как чувствует
себя, вероятно, рыба, которую волна слизнула в море, после того как
она полежала, задыхаясь, на песке. Все тут нравилось ему, и даже самые
неудобства этого бивачного жилья напоминали ему, что он близок к
осуществлению своей мечты.
Родная обстановка, родные люди в старых, шершавых и выгоревших за
войну кожаных регланах и в собачьих унтах, загорелые, хриплоголосые,
веселые; родная атмосфера, пропахшая сладковатым и острым запахом
авиационного бензина, наполненная ревом прогреваемых моторов и ровным,
успокаивающим рокотом летящих самолетов; чумазые технари в замасленных
комбинезонах, сбившиеся с ног; сердитые, загоревшие до бронзового
цвета инструкторы; румяные девчата в метеорологической будке; сизый
слоистый дым лежанки в домике командного пункта; хрипенье зуммеров и
резкие телефонные звонки; недостаток ложек в столовой, забираемых "на
память" отъезжающими на фронт; боевые листки, написанные цветными
карандашами, с обязательными карикатурами на юнцов, мечтающих в
воздухе о девушках; бурая мягкая грязь летного поля, вкривь и вкось
исчерченная колесами и костылями, веселая речь, приправленная солеными
словечками и авиационными терминами, - все это было знакомое,
устоявшееся.
Мересьев сразу расцвел, развернулся. Вернулись к нему, казалось,
прочно утраченные жизнерадостность и некоторая веселая бесшабашность,
всегда немножко свойственные истребителям. Он подтянулся, с
удовольствием, ловко и красиво отвечал на приветствия младших, четко
рубил шаг при встрече со старшими и, получив новую форму, сейчас же
отдал ее "подгонять" пожилому сержанту, портному по своей гражданской
профессии, сидевшему в БАО на выписке продуктов.
По ночам сержант подрабатывал, "пригоняя к костям" казенные размеры
формы для взыскательных, щеголеватых лейтенантов.
В первый же день Мересьев отыскал на летном поле инструктора
третьего отряда лейтенанта Наумова, под начало которого он был отдан.
Наумов, маленький, очень подвижной, головастый, длиннорукий человечек,
бегал в районе "Т" и, смотря на небо, где ходила в зоне крохотная
"ушка", ругательски ругал того, кто ею управлял:
- Сундук... Мешок с... золотом... "Был истребителем"! Кого обмануть
хочет?
В ответ на приветствие Мересьева, по полной форме представившегося
своему будущему инструктору, он только махнул рукой и показал в
воздух:
- Видали? "Истребитель", гроза воздуха, болтается, как... цветок в
проруби...
Инструктор понравился Алексею. Он любил вот таких немножко
сумасшедших в общежитии, по уши влюбленных в свое дело людей, с
которыми способному и старательному человеку легко найти общий язык.
Он сделал несколько дельных замечаний по поводу летавшего. Маленький
лейтенант уже внимательно оглядел его с ног до головы.
- В мой отряд? Как фамилия? На чем летали? Были в боях? Сколько
времени не поднимались?
Алексей не был уверен, что лейтенант выслушал его ответы: он опять
запрокинул голову и, загородив ладошкой лицо от солнца, затряс
кулачком.
- Шмаровоз!.. Смотрите, как он поворачивает! Точно бегемот в
гостиной.
Он назначил Алексею явиться к началу летного дня и обещал сейчас же
"попробовать".
- А теперь ступайте отдохните. С дороги полезно. Кушали? А то у нас
в сутолоке могут забыть накормить... Чертова кукла! Ну, только
приземлись, я тебе покажу "истребителя"!
Мересьев не пошел отдыхать, тем более что на аэродроме, по которому
ветер гонял сухую и острую песчаную пыль, казалось, было даже теплее,
чем в классе "девятом А", где стоял его топчан. Он нашел в БАО
сапожника, отдал ему свой недельный табачный паек и попросил сшить из
командирского ремня две маленькие лямки с пряжками особой конструкции,
с помощью которых он мог бы крепко пристегивать протезы к ножным
рычажкам управления. За срочность и необычность заказа сапожник
выговорил себе на "полмитрия" и обещал сделать лямки на совесть.
Мересьев же вернулся на аэродром и дотемна, до того, как последний
самолет загнали на линейку и привязали веревкой к ввинченным в землю
штопорам, следил за полетами, как будто это было не обычное
тренировочное "лазание" по зонам, а какое-то сверхасовское
соревнование. Он не вглядывался в полет. Он просто жил атмосферой
аэродрома, впитывая ее деловую суету, несмолкающий рев моторов, глухое
хлопанье ракетниц, запах бензина и масла. Все существо его ликовало,
он даже и не думал, что завтра самолет может ослушаться, выйти из
повиновения, что может случиться катастрофа.
Утром он явился на летное поле, когда оно было еще пусто. На
линейках ревели прогреваемые моторы, напряженно выдыхали огонь
"полярные" печи, и механики, развертывая винты, отскакивали от них,
как от змеи. Слышалась знакомая утренняя перекличка:
- К запуску!
- Контакт!
- Есть контакт!
Кто-то обругал Алексея за то, что он невесть зачем трется у
самолетов в такую рань. Он отшутился и все повторял про себя веселую,
засевшую почему-то в уме фразу: "Есть контакт, есть контакт, есть
контакт". Наконец самолеты, подпрыгивая, неуклюже переваливаясь и
подрагивая крыльями, поползли к старту, придерживаемые механиками за
подкрылки. Наумов был уже здесь и курил самокрутку, такую маленькую,
что казалось - он извлекает дым из сложенных в щепотку коричневых
пальцев.
- Пришел? - спросил он, не ответив на сделанное по полной форме
официальное приветствие Алексея. - Ну и ладно: первым пришел - первым
и полетишь. А ну, садись в заднюю кабину девятки, а я сейчас.
Посмотрим, что ты за гусь.
Он стал быстрыми затяжками докуривать крохотный "чинарик", а
Алексей заторопился к самолету. Ему хотелось прикрепить ноги до того,
как подойдет инструктор. Славный он малый, но кто его знает: а вдруг
заупрямится, откажется пробовать, поднимет шум? Мересьев карабкался по
скользкому крылу, судорожно цепляясь за борт кабины. От волнения, от
непривычки он все срывался и никак не мог закинуть ногу в кабину, так
что узколицый, немолодой, унылого вида механик, удивленно поглядев на
него, решил: "Пьян, собака".
Но вот наконец Алексею удалось закинуть в кабину свою негнущуюся
ногу, с невероятными усилиями подтянул он другую и грузно плюхнулся в
сиденье. Он сейчас же пристегнул кожаными хомутиками протезы к
педальному управлению. Конструкция оказалась удачной, хомутики упруго
и прочно прижимали протезы к рычажкам, и он чувствовал их, как в
детстве чувствовал под ногой хорошо пригнанный конек.
В кабину сунулась голова инструктора.
- А ты, друг, часом не пьян? Дыхни.
Алексей дыхнул. Не почуяв знакомого запаха, инструктор погрозил
механику кулаком.
- К запуску!
- Контакт!
- Есть контакт!
Мотор несколько раз пронзительно фыркнул, потом послышалось
отчетливо различимое биение его поршеньков. Мересьев даже вскрикнул от
радости и машинально потянул рукой рычажок газа, но тут он услышал в
переговорной трубке сердитое ругательство инструктора:
- Поперед батьки в пекло не лезь!
Инструктор сам дал газ, мотор зарокотал, завыл, и самолет,
подпрыгивая, взял разбег. Машинально управляя, Наумов взял ручку на
себя, и маленькая эта машина, похожая на стрекозу, ласково
поименованная на северных фронтах "лесником", на центральных -
"капустником", на юга - "кукурузником", всюду служащая мишенью для
добродушных солдатских острот и всюду уважаемая, как старый,
испытанный, чудаковатый, но боевой друг, машина, на которой все
летчики учились когда-то летать, - круто полезла в воздух.
В косо поставленном зеркале инструктор видел лицо нового курсанта.
Сколько он наблюдал таких лиц при первом взлете после длительного
перерыва! Он видел снисходительное добродушие асов, видел, как
загорались глаза летчиков-энтузиастов, ощутивших родную стихию после
долгого скитания по госпиталям. Он видел, как, очутившись в воздухе,
бледнели, начинали нервничать, кусать губы те, кого травмировало во
время тяжелой воздушной аварии. Он наблюдал задорное любопытство
новичков, отрывавшихся от земли в первый раз. Но такого странного
выражения, какое инструктор видел в зеркале на лице этого красивого
смуглого парня, явно не новичка в летном деле, ни разу не доводилось
наблюдать Наумову за многие годы его инструкторской работы.
Сквозь смуглую кожу новичка проступил пятнистый, лихорадочный
румянец. Губы у него побледнели, но не от страха, нет, а от какого-то
непонятного Наумову благородного волнения. Кто он? Что с ним
происходит? Почему технарь принял его за пьяного?
Когда самолет оторвался от земли и повис в воздухе, инструктор
видел, как глаза курсанта, черные, упрямые, цыганские глаза, на
которые тот не опустил защитных очков, вдруг заплыли слезами и как
слезы поползли по щекам и были смазаны ударившей в лицо на повороте
воздушной струей.
"Чудак какой-то! С ним нужно осторожно. Мало ли что!" - решил про
себя Наумов. Но было в этом взволнованном лице, глядевшем на него из
четырехугольника зеркала, что-то такое, что захватило и инструктора.
Он с удивлением почувствовал, что и у него клубок подкатывает к горлу
и приборы начинают расплываться перед глазами.
- Передаю управление, - сказал он, но не передал, а только ослабил
руки и ноги, готовый в любой момент выхватить управление из рук этого
непонятного чудака.
Через приборы, дублировавшие каждое движение, Наумов почувствовал
уверенные, опытные руки новичка, "летчика божьей милостью", как любил
говаривать начальник штаба школы, старый воздушный волк, летавший еще
в гражданскую войну.
После первого круга Наумов перестал опасаться за ученика. Машина
шла уверенно, "грамотно". Только странно, пожалуй, было, что, ведя ее
по плоскости, курсант все время то делал маленькие повороты вправо,
влево, то бросал машину на небольшую горку, то пускал вниз. Он точно
проверял свои силы. Про себя Наумов решил, что завтра же новичка можно
направить одного в зону, а после двух-трех полетов пересадить на
"утенка" - учебно-тренировочный самолет УТ-2, маленькую фанерную копию
истребителя.
Было холодно, термометр на стойке крыла показывал минус 12. Резкий
ветер задувал в кабину, пробивался сквозь собачий мех унтов, леденил
ноги инструктора. Пора было возвращаться.
Но всякий раз, когда Наумов командовал в трубку: "На посадку!" - он
видел в зеркале немую просьбу горячих черных глаз, даже не просьбу, а
требование, и не находил в себе духа повторить приказание. Вместо
десяти минут они летали около получаса.
Выскочив из кабины, Наумов запрыгал около самолета, прихлопывая
рукавицами, топая ногами. Ранний морозец действительно в это утро был
островат. Курсант же что-то долго возился в кабине и вышел из нее
медленно, как бы неохотно, а сойдя на землю, присел у крыла со
счастливым, действительно пьяным каким-то лицом, пылавшим румянцем от
мороза и возбуждения.
- Ну, замерз? Меня сквозь унты ух как прохватило! А ты, на-ка, в
ботиночках. Не замерзли ноги?
- У меня нет ног, - ответил курсант, продолжая улыбаться своим
мыслям.
- Что? - Подвижное лицо Наумова вытянулось.
- У меня нет ног, - повторил Мересьев отчетливо.
- То есть как это "нет ног"? Как это понимать? Больные, что ли?
- Да нет - и все... Протезы.
Мгновение Наумов стоял точно пригвожденный к месту ударом молотка
по голове. То, что ему сказал этот странный парень, было совершенно
невероятным. Как это нет ног? Но ведь он только что летал, и неплохо
летал...
- Покажи, - сказал инструктор с каким-то страхом.
Алексея это любопытство не возмутило и не оскорбило. Наоборот, ему
захотелось окончательно удивить смешного, веселого человека, и он
движением циркового фокусника разом поднял обе штанины.
Курсант стоял на протезах из кожи и алюминия, стоял и весело
смотрел на инструктора, механика и дожидавшихся очереди на полеты.
Наумов сразу понял и волнение этого человека, и необыкновенное
выражение его лица, и слезы в его черных глазах, и ту жадность, с
какой он хотел продлить ощущение полета. Курсант его поразил. Наумов
бросился к нему и бешено затряс его руки.
- Родной, да как же?.. Да ты... ты просто даже не знаешь, какой ты
есть человек!..
Теперь главное было сделано. Сердце инструктора завоевано. Вечером
они встретились и вместе составили план тренировки. Сошлись на том,
что положение Алексея трудное, малейшая ошибка может привести к тому,
что ему навсегда запретят водить самолет, и, хотя именно теперь ему
больше, чем когда бы то ни было, хотелось скорее пересесть на
истребитель, лететь туда, куда устремлялись сейчас лучшие воины страны
- к знаменитому городу на Волге, - он согласился тренироваться
терпеливо, последовательно и всесторонне. Он понимал, что в его
положении он может бить только "в яблочко".
Свыше пяти месяцев занимался Мересьев в учебно-тренировочной школе.
Аэродром занесло снегом. Самолеты переставили на лыжи. Уходя в "зону",
Алексей видел теперь под собой вместо ярких осенних красок земли
только два цвета: белый и черный. Уже отшумели вести о разгроме немцев
у Сталинграда, о гибели Шестой немецкой армии, о пленении Паулюса,
Невиданное, неудержимое наступление развертывалось на юге. Танкисты
генерала Ротмистрова прорвали фронт и, предприняв смелый рейд, громили
глубокие тылы противника. Кропотливо "скрипеть" в воздухе на маленьких
учебных самолетах, когда на фронте вершились такие дела, а в небе над
фронтом развертывались такие бои, было Алексею труднее, чем день за
днем вышагивать несчетное число раз вдоль госпитального коридора или
выделывать мазурки и фокстроты на вспухших, остро болящих ногах.
Но еще в госпитале он дал себе слово вернуться в авиацию. Он
поставил перед собой цель и упрямо стремился к ней через горе, боль,
усталость и разочарования. Как-то на его новый военный адрес пришел
толстый пакет. Клавдия Михайловна пересылала письма и спрашивала, как
он живет, каковы успехи, добился ли он осуществления своей мечты.
"Добился или нет?" - спросил он себя и, не ответив, принялся
разбирать письма. Их было несколько - от матери, от Оли, от Гвоздева,
и еще одно, очень удивившее его: адрес был написан рукой
"метеорологического сержанта", а внизу стояло: "От капитана К.
Кукушкина". Это письмо он прочел первым.
Кукушкин сообщал, что его снова подбили, он прыгнул с горящего
самолета, прыгнул удачно, сел у своих, но вывихнул при этом руку и
теперь лежит в медсанбате, "подыхая со скуки", среди, как писал он,
"доблестных работников клистира", но что все это чепуха и скоро он
опять будет в строю. Пишет же это письмо под диктовку известная
адресату Вера Гаврилова, которую и теперь еще, с легкой руки
Мересьева, в полку зовут "Метеорологическим сержантом". Говорилось в
письме также, что она, эта Вера, очень славный товарищ и поддерживает
его, Кукушкина, в несчастье. В скобках от Веры замечено было, что
Костя, конечно, преувеличивает. Из письма этого узнал Алексей, что в
полку его еще помнят, что в столовой среди портретов героев,
воспитанных полком, повесили и его портрет и что гвардейцы не теряют
надежды увидеть его снова у себя. Гвардейцы! Мересьев, усмехнувшись,
покачал головой. Чем-то, должно быть, сильно были заняты головы
Кукушкина и его добровольного секретаря, если позабыли они даже
сообщить ему такую новость, как получение полком гвардейского
знамени.
Потом Алексей распечатал письмо матери. Это было обычное старушечье
суетливое послание, полное волнений и забот о нем. Не худо ли ему, не
холодно ли, хорошо ли его там кормят и тепло ли одели на зиму и не
нужно ли ему, например, связать варежки? Она уже пять пар связала и
отдала в подарок воинам Красной Армии. В большие пальцы положила
записки с пожеланием долго носить. Хорошо бы, парочка таких попала к
нему! Добрые, теплые варежки из ангорской шерсти, которую она начесала
у своих кроликов. Да, она забыла сообщить: теперь у нее есть
кролики-самец, самка и семеро крольчат. Только в конце, за всей этой
ласковой старушечьей болтовней, было самое главное: немцев прогнали от
Сталинграда и набили их там видимо-невидимо, даже, говорят, какого-то
их самого главного взяли в плен. Так вот, когда их погнали, приезжала
в Камышин на пять дней Оля; приезжала и жила у нее, так как Олин домик
разбомбили. Работает она теперь в саперном батальоне, в звании
лейтенанта, и уже ранена была в плечо, поправилась и награждена
орденом - каким, старушка, понятно, не догадалась сообщить. Она
добавила, что, живя у нее, Оля все спала, а когда не спала, то
говорила о нем, что вместе они гадали, и по картам все выходило, что у
трефового короля лежит на сердце дама бубен. Мать писала, что она со
своей стороны лучшей невестки, чем эта самая дама бубен, себе и не
желает.
Алексей улыбнулся трогательной старушечьей дипломатии и осторожно
вскрыл серенький конверт от "дамы бубен". Письмо было недлинное. Оля
сообщала, что после "окопов" лучшие бойцы их рабочего батальона были
зачислены в регулярную саперную часть. Она теперь техник-лейтенант.
Это их часть строила под огнем укрепления у Мамаева кургана, ставшего
теперь таким знаменитым, а потом у
...Закладка в соц.сетях
