Жанр: Драма
Котлован
...того, что имел
документы середняка, и его сердце билось по закону.
Из сельсовета раздались какие-то звуки, и Елисей подошел к
окну и прислонился к стеклу; он постоянно прислушивался ко
всяким звукам, исходящим из масс или природы, потому что ему
никто не говорил слов и не давал понятия, так что приходилось
чувствовать даже отдаленное звучание.
Елисей увидел Чиклина, сидящего между двумя лежащими
навзничь. Чиклин курил и равнодушно утешал умерших своими
словами:
— Ты кончился, Сафронов! Ну и что ж? Все равно я ведь
остался, буду теперь, как ты; стану умнеть, начну выступать с
точкой зрения, увижу всю твою тенденцию, ты вполне можешь не
существовать...
Елисей не мог понимать и слушал одни звуки сквозь чистое
стекло.
— А ты, Козлов, тоже не заботься жить. Я сам себя забуду,
но тебя начну иметь постоянно. Всю твою погибшую жизнь, все
твои задачи спрячу в себя и не брошу их никуда, так что ты
считай себя живым. Вуду день и ночь активным, всю
организационность на заметку возьму, на пенсию стану, лежи
спокойно, товарищ Козлов!
Елисей надышал на стекло туман и видел Чиклина слабо, но
все равно смотрел, раз глядеть ему было некуда. Чиклин помолчал
и, чувствуя, что Сафронов и Козлов теперь рады, сказал:
— Пускай весь класс умрет — да я и один за него останусь
и сделаю всю его задачу на свете! Все равно жить для самого
себя я не знаю как!.. Чья это там морда уставилась на нас?
Войди сюда, чужой человек!
Елисей сейчас же вошел в сельсовет и стал, не соображая,
что штаны спустились с его живота, хотя вчера вполне еще
держались. Елисей не имел аппетита к питанию и поэтому худел в
каждые истекшие сутки.
— Это ты убил их?-- спросил Чиклин.
Елисей поднял кверху штаны и уж больше не упускал их,
ничего не отвечая, наставя на Чиклина свои бледные, пустые
глаза.
— А кто же? Пойди приведи мне кого-нибудь, кто убивает
нашу массу.
Мужик тронулся и пошел через порожнее сырое место, где
находилось последнее сборище грачей; грачи ему дали дорогу, и
Елисей увидел того мужика, который был с желтыми глазами; он
приставил гроб к плетню и писал на нем свою фамилию печатными
буквами, доставая изобразительным пальцем какую-то гущу из
бутылки.
— Ты что, Елисей? Аль узнал какое распоряжение?
— Так себе,-- сказал Елисей.
— Тогда — ничего,-- покойно произнес пишущий мужик.-- А
мертвых не обмывали еще в совете? Пугаюсь, как бы казенный
инвалид не приехал на тележке, он меня рукой тронет, что я жив,
а двое умерли.
Мужик пошел помыть мертвых, чтобы обнаружить тем свое
участие и сочувствие; Елисей тоже побрел ему вслед, не зная,
где ему лучше всего находиться.
Чиклин не возражал, пока мужик снимал с погибших одежду и
носил их поочередно в голом состоянии окунать в пруд, а потом,
вытерев насухо овчинной шерстью, снова одел и положил оба тела
на стол.
— Ну, прекрасно,-- сказал тогда Чиклин.-- А кто ж их убил?
— Нам, товарищ Чиклин, неизвестно, мы сами живем нечаянно.
— Нечаянно!-- произнес Чиклин и сделал мужику удар в лицо,
чтоб он стал жить сознательно. Мужик было упал, но побоялся
далеко уклоняться, дабы Чиклин не подумал про него чего-нибудь
зажиточного, и еще ближе предстал перед ним, желая посильнее
изувечиться и затем исходатайствовать себе посредством мученья
право жизни бедняка. Чиклин, видя перед собою такое существо,
двинул ему механически в живот, и мужик опрокинулся, закрыв
свои желтые глаза.
Елисей, стоявший тихо в стороне, сказал вскоре Чиклину, что
мужик стих.
— А тебе жалко его?-- спросил Чиклин.
— Нет,-- ответил Елисей.
— Положь его в середку между моими товарищами.
Елисей поволок мужика к столу и, подняв его изо всех сил,
свалил поперек прежних мертвых, а уж потом приноровил как
следует, уложив его тесно близ боков Сафронова и Козлова. Когда
Елисей отошел обратно, то мужик открыл свои желтые глаза, но
уже не мог их закрыть и так остался глядеть.
— Баба-то есть у него?-- спросил Чиклин Елисея.
— Один находился,-- ответил Елисей.
— Зачем же он был?
— Не быть он боялся.
Вощев пришел в дверь и сказал Чиклину, чтоб он шел — его
требует актив.
— На тебе рубль,-- дал поскорее деньги Елисею Чиклин.--
Ступай на котлован и погляди, жива ли там девочка Настя, и купи
ей конфет. У меня сердце по ней заболело.
Активист сидел с тремя своими помощниками, похудевшими от
беспрерывного геройства и вполне бедными людьми, но лица их
изображали одно и то же твердое чувство — усердную
беззаветность. Активист дал знать Чиклину и Вощеву, что
директивой товарища Пашкина они должны приурочить все свои
скрытые силы на угождение колхозному разворачиванию.
— А истина полагается пролетариату?-- спросил Вощев.
— Пролетариату полагается движение,-- произнес активист,--
а что навстречу попадается, то все его: будь там истина, будь
кулацкая награбленная кофта — все пойдут в организованный
котел, ты ничего не узнаешь.
Близ мертвых в сельсовете активист опечалился вначале, но
затем, вспомнив новостроящееся будущее, бодро улыбнулся и
приказал окружающим мобилизовать колхоз на похоронное шествие,
чтобы все почувствовали торжественность смерти во время
развивающегося светлого момента обобществления имущества.
Левая рука Козлова свесилась вниз, и весь погибший корпус
его накренился со стола, готовый бессознательно упасть. Чиклин
поправил Козлова и заметил, что мертвым стало совершенно тесно
лежать: их уж было четверо вместо троих. Четвертого Чиклин не
помнил и обратился к активисту за освещением несчастья, хотя
четвертый был не пролетарий, а какой-то скучный мужик,
покоившийся на боку с замолкшим дыханьем. Активист представил
Чиклину, что этот дворовый элемент есть смертельный вредитель
Сафронова и Козлова, но теперь он заметил свою скорбь от
организованного движения на него и сам пришел сюда, лег на стол
между покойными и лично умер.
— Все равно бы я его обнаружил через полчаса,-- сказал
активист.-- У нас стихии сейчас нет ни капли, деться никому
некуда! А кто-то еще один лишний лежит!
— Того я закончил,-- объяснил Чиклин.-- Думал, что стервец
явился и просит удара. Я ему дал, а он ослаб.
— И правильно: в районе мне и не поверят, чтоб был один
убиец, а двое — это уж вполне кулацкий класс и организация!
После похорон в стороне от колхоза зашло солнце, и стало
сразу пустынно и чуждо на свете: из-за утреннего края района
выходила густая подземная туча, к полуночи она должна дойти до
здешних угодий и пролить на них всю тяжесть холодной воды.
Глядя туда, колхозники начинали зябнуть, а куры уже давно
квохтали в своих закутах, предчувствуя долготу времени осенней
ночи. Вскоре на земле наступила сплошная тьма, усиленная
чернотой почвы, растоптанной бродящими массами; но верх был еще
светел — среди сырости неслышного ветра и высоты там стояло
желтое сияние достигавшего туда солнца и отражалось на
последней листве склонившихся в тишине садов. Люди не желали
быть внутри изб — там на них нападали думы и настроения,-- они
ходили по всем открытым местам деревни и старались постоянно
видеть друг друга; кроме того, они чутко слушали не раздастся
ли издали по влажному воздуху какого-либо звука, чтобы услышать
утешение в таком трудном пространстве. Активист еще давно
пустил устную директиву о соблюдении санитарности в народной
жизни, для чего люди должны все время находиться на улице, а не
задыхаться в семейных избах. От этого заседавшему активу было
легче наблюдать массы из окна и вести их все время дальше.
Активист тоже успел заметить эту вечернюю желтую зарю,
похожую на свет погребения, и решил завтра же с утра назначить
звездный поход колхозных пешеходов в окрестные, жмущиеся к
единоличию, деревни, а затем объявить народные игры.
Председатель сельсовета, середняцкий старичок, подошел было
к активисту за каким-нибудь распоряжением, потому что боялся
бездействовать, но активист отрешил его от себя рукой, сказав
только, чтобы сельсовет укреплял задние завоевания актива и
сторожил господствующих бедняков от кулацких хищников.
Старичок-председатель с благодарностью успокоился и пошел
делать себе сторожевую колотушку.
Вощев боялся ночей, он в них лежал без сна и сомневался;
его основное чувство жизни стремилось к чему-либо надлежащему
на свете, и тайная надежда мысли обещала ему далекое спасение
от безвестности всеобщего существования. Он шел на ночлег рядом
с Чиклиным и беспокоился, что тот сейчас ляжет и заснет, а он
будет один смотреть глазами во мрак над колхозом.
— Ты сегодня, Чиклин, не спи, а то я чего-то боюсь.
— Не бойся. Ты скажи, кто тебе страшен — я его убью.
— Мне страшна сердечная озадаченность, товарищ Чиклин. Я и
сам не знаю что. Мне все кажется, что вдалеке есть что-то
особенное или роскошный несбыточный предмет, и я печально живу.
— А мы его добудем. Ты, Вощев, как говорится, не горюй.
— Когда, товарищ Чиклин?
— А ты считай, что уж добыли: видишь, нам все теперь стало
ничто...
На краю колхоза стоял Организационный Двор, в котором
активист и другие ведущие бедняки производили обучение масс;
здесь же проживали недоказанные кулаки и разные проштрафившиеся
члены коллектива, одни из них находились на дворе за то, что
впали в мелкое настроение сомнения, другие — что плакали во
время бодрости и целовали колья на своем дворе, отходящие в
обобществление, третьи — за что-нибудь прочее, и, наконец,
один был старичок, явившийся на Организационный Двор
самотеком,-- это был сторож с кафельного завода: он шел куда-то
сквозь, а его здесь приостановили, потому что у него имелось
выражение чуждости на лице.
Вощев и Чиклин сели на камень среди Двора, предполагая
вскоре уснуть под здешним навесом. Старик с кафельного завода
вспомнил Чиклина и дошел до него, дотоле он сидел в ближайшей
траве и сухим способом стирал грязь со своего тела под
рубашкой.
— Ты зачем здесь?-- спросил его Чиклин.
— Да я шел, а мне приказали остаться: может, говорят, ты
зря живешь, дай посмотрим. Я было шел молча мимо, а меня назад
окорачивают: стой, кричат, кулашник! С тех пор я здесь и
проживаю на картошных харчах.
— Тебе же все равно где жить,-- сказал Чиклин,-- лишь бы
не умереть.
— Это ты верно говоришь! Я к чему хочешь привыкну, только
сначала томлюсь. Здесь уж меня и буквам научили и число
заставляют знать: будешь, говорят, уместным классовым
старичком. Да то что ж, я и буду...
Старик бы всю ночь проговорил, но Елисей возвратился с
котлована и принес Чиклину письмо от Прушевского. Под фонарем,
освещавшим вывеску Организационного Двора, Чиклин прочитал, что
Настя жива и Жачев начал возить ее ежедневно в детский сад, где
она полюбила советское государство и собирает для него
утильсырье; сам же Прушевский сильно скучает о том, что Козлов
и Сафронов погибли, а Жачев по ним плакал громадными слезами.
"Мне довольно трудно,-- писал товарищ Прушевский,-- и
боюсь, что полюблю какую-нибудь одну женщину и женюсь, так как
не имею общественного значения. Котлован закончен, и весной
будем его бутить. Настя умеет, оказывается, писать печатными
буквами, посылаю тебе ее бумажку".
Настя писала Чиклину:
"Ликвидируй кулака как класс. Да здравствует Ленин, Козлов
и Сафронов.
Привет бедному колхозу, а кулакам нет".
Чиклин долго шептал эти написанные слова и глубоко
растрогался, не умея морщить свое лицо для печали и плача;
потом он направился спать.
В большом доме Организационного Двора была одна громадная
горница, и там все спали на полу благодаря холоду. Сорок или
пятьдесят человек народа открыли рты и дышали вверх, а под
низким потолком висела лампа в тумане вздохов, и она тихо
качалась от какого-то сотрясения земли. Среди пола лежал и
Елисей; его спящие глаза были почти полностью открыты и глядели
не моргая на горящую лампу. Нашедший Вощева, Чиклин лег рядом с
ним и успокоился до более светлого утра.
Утром колхозные босые пешеходы выстроились в ряд на
Оргдворе. Каждый из них имел флаг с лозунгом в руках и сумку с
пищей за спиной. Они ожидали активиста как первоначального
человека в колхозе, чтобы узнать от него, зачем им идти в чужие
места.
Активист пришел на Двор совместно с передовым персоналом и,
расставив пешеходов в виде пятикратной звезды, стал посреди
всех и произнес свое слово, указывающее пешеходам идти в среду
окружающего беднячества и показать ему свойство колхоза путем
призвания к социалистическому порядку, ибо все равно дальнейшее
будет плохо. Елисей держал в руке самый длинный флаг и, покорно
выслушав активиста, тронулся привычным шагом вперед, не зная,
где ему надо остановиться.
В то утро была сырость и дул холод с дальних пустопорожних
мест. Такое обстоятельство тоже не было упущено активом.
— Дезорганизация!-- с унылостью сказал активист про этот
остужающий вечер природы.
Бедные и средние странники пошли в свой путь и скрылись
вдалеке, в постороннем пространстве. Чиклин глядел вслед
ушедшей босой коллективизации, не зная, что нужно дальше
предполагать, а Вощев молчал без мысли. Из большого облака,
остановившегося над глухими дальними пашнями, стеной пошел
дождь и укрыл ушедших в среде влаги.
— И куда они пошли?-- сказал один подкулачник, уединенный
от населения на Оргдворе за свой вред. Активист запретил ему
выходить далее плетня, и подкулачник выражался через него.-- У
нас одной обувки на десять годов хватит, а они куда лезут?
— Дай ему!-- сказал Чиклин Вощеву.
Вощев подошел к подкулачнику и сделал удар в его лицо.
Подкулачник больше не отзывался.
Вощев приблизился к Чиклину с обыкновенным недоумением об
окружающей жизни.
— Смотри, Чиклин, как колхоз идет на свете — скучно и
босой.
— Они потому и идут, что босые,-- сказал Чиклин.-- А
радоваться им нечего: колхоз ведь житейское дело.
— Христос тоже, наверно, ходил скучно, и в природе был
ничтожный дождь.
— В тебе ум — бедняк,-- ответил Чиклин.-- Христос ходил
один неизвестно из-за чего, а тут двигаются целые кучи ради
существования.
Активист находился здесь же на Оргдворе; прошедшая ночь
прошла для него задаром — директива не спустилась на колхоз, и
он опустил теченье мысли в собственной голове; но мысль несла
ему страх упущений. Он боялся, что зажиточность скопится на
единоличных дворах и он упустит ее из виду. Одновременно он
опасался и переусердия, поэтому обобществил лишь конское
поголовье, мучаясь за одиноких коров, овец и птицу, потому что
в руках стихийного единоличника и козел есть рычаг капитализма.
Сдерживая силу своей инициативы, неподвижно стоял активист
среди всеобщей тишины колхоза, и его подручные товарищи глядели
на его смолкшие уста, не зная, куда им двинуться. Чиклин и
Вощев вышли с Оргдвора и отправились искать мертвый инвентарь,
чтобы увидеть его годность.
Пройдя некоторое расстояние, они остановились на пути,
потому что с правой стороны улицы без труда человека открылись
одни ворота, и через них стали выходить спокойные лошади.
Ровным шагом, не опуская голов к растущей пище на земле, лошади
сплоченной массой миновали улицу и спустились в овраг, в
котором содержалась вода. Напившись в норму, лошади вошли в
воду и постояли в ней некоторое время для своей чистоты, а
затем выбрались на береговую сушь и тронулись обратно, не теряя
строя и сплочения между собой. Но у первых же дворов лошади
разбрелись — одна остановилась у соломенной крыши и начала
дергать солому из нее, другая, нагнувшись, подбирала в пасть
остаточные пучки тощего сена, более же угрюмые лошади вошли на
усадьбы и там взяли на знакомых, родных местах по снопу и
вынесли его на улицу.
Каждое животное взяло посильную долю пищи и бережно несло
ее в направлении тех ворот, откуда вышли до того все лошади.
Прежде пришедшие лошади остановились у общих ворот и
подождали всю остальную конскую массу, а уж когда все совместно
собрались, то передняя лошадь толкнула головой ворота
нараспашку и весь конский строй ушел с кормом на двор. На дворе
лошади открыли рты, пища упала из них в одну среднюю кучу, и
тогда обобществленный скот стал вокруг и начал медленно есть,
организованно смирившись без заботы человека.
Вощев в испуге глядел на животных через скважину ворот;
душевное спокойствие жующего скота, будто все лошади с
точностью убедились в колхозном смысле жизни, а он один живет и
мучается хуже лошади.
Далее лошадного двора находилась чья-то неимущая изба,
которая стояла без усадьбы и огорожи на голом земном месте.
Чиклин и Вощев вошли в избу и заметили в ней мужика, лежавшего
на лавке вниз лицом. Его баба прибирала пол и, увидев гостей,
утерла нос концом платка, отчего у ней сейчас же потекли
привычные слезы.
— Ты чего?-- спросил ее Чиклин.
— И-и, касатики!-- произнесла женщина и еще гуще
заплакала.
— Обсыхай скорей и говори!-- образумил ее Чиклин.
— Мужик-то который день уткнулся и лежит... Баба, говорит,
посуй мне пищу в нутро, а то я весь пустой лежу, душа ушла изо
всей плоти, улететь боюсь, клади, кричит, какой-нибудь груз на
рубашку. Как вечер, так я ему самовар к животу привязываю.
Когда ж что-нибудь настанет-то?
Чиклин подошел к крестьянину и повернул его навзничь — он
был действительно легок и худ, и бледные, окаменевшие глаза его
не выражали даже робости. Чиклин близко склонился к нему.
— Ты что — дышишь?
— Как вспомню, так вздохну,-- слабо ответил человек.
— А если забудешь дышать?
— Тогда помру.
— Может, ты смысла жизни не чувствуешь, так потерпи
чуть-чуть,-- сказал Вощев лежачему.
Жена хозяина исподволь, но с точностью разглядывала
пришедших, и от едкости глаз у нее нечувствительно высохли
слезы.
— Он все чуял, товарищи, все дочиста душевно видел! А как
лошадь взяли в организацию, так он лег и перестал. Я-то хоть
поплачу, а он нет.
— Пусть лучше плачет, ему милее будет,-- посоветовал
Вощев.
— Я и то ему говорила. Разве же можно молча лежать --
власть будет пугаться. Я-то нарочно, вот правда истинная — вы
люди, видать, хорошие, я-то как выйду на улицу, так и зальюсь
вся слезами. А товарищ активист видит меня — ведь он всюду
глядит, он все щепки сосчитал,-- как увидит меня, так и
приказывает: плачь, баба, плачь сильней — это солнце новой
жизни взошло, и свет режет ваши темные глаза. А голос-то у него
ровный, и я вижу, что мне ничего не будет, и плачу со всем
желанием...
— Стало быть, твой мужик только недавно существует без
душевной прилежности?-- обратился Вощев.
— Да как вот перестал меня женой знать, так и почитай, что
с тех пор.
— У него душа — лошадь,-- сказал Чиклин.-- Пускай он
теперь порожняком поживет, а его ветер продует.
Баба открыла рот, но осталась без звука, потому что Вощев и
Чиклин ушли в дверь.
Другая изба стояла на большой усадьбе, огороженной
плетнями, внутри же избы мужик лежал в пустом гробу и при любом
шуме закрывал глаза, как скончавшийся. Над головой полуусопшего
уже несколько недель горела лампада, и сам лежащий в гробу
подливал в нее масло из бутылки время от времени. Вощев
прислонил свою руку ко лбу покойного и почувствовал, что
человек теплый. Мужик слышал то и вовсе затих дыханием, желая
побольше остыть снаружи. Он сжал зубы и не пропускал воздуха в
свою глубину.
— А теперь он похолодал,-- сказал Вощев.
Мужик изо всех темных своих сил останавливал внутреннее
биение жизни, а жизнь от долголетнего разгона не могла в нем
прекратиться. "Ишь ты какая, чтущая меня сила,-- между делом
думал лежачий,-- все равно я тебя затомлю, лучше сама кончись".
— Как будто опять потеплел,-- обнаруживал Вощев по течению
времени.
— Значит, не боится еще, подкулацкая сила,-- произнес
Чиклин.
Сердце мужика самостоятельно поднялось в душу, в горловую
тесноту, и там сжалось, отпуская из себя жар опасной жизни в
верхнюю кожу. Мужик тронулся ногами, чтобы помочь своему сердцу
вздрогнуть, но сердце замучилось без воздуха и не могло
трудиться. Мужик разинул рот и закричал от горя смерти, жалея
свои целые кости от сотления в прах, свою кровавую силу тела от
гниения, глаза от скрывающегося белого света и двор от вечного
сиротства.
— Мертвые не шумят,-- сказал Вощев мужику.
— Не буду,-- согласно ответил лежачий и замер, счастливый,
что угодил власти.
— Остывает,-- пощупал Вощев шею мужика.
— Туши лампаду,-- сказал Чиклин.-- Над ним огонь горит, а
он глаза зажмурил — вот где никакой скупости на революцию.
Вышедши на свежий воздух, Чиклин и Вощев встретили
активиста — он шел в избу-читальню по делам культурной
революции. После того он обязан был еще обойти всех средних
единоличников, оставшихся без колхоза, чтобы убедить их в
неразумности огороженного дворового капитализма.
В избе-читальне стояли заранее организованные колхозные
женщины и девушки.
— Здравствуй, товарищ актив!-- сказали они все сразу.
— Привет кадру!-- ответил задумчиво активист и постоял в
молчаливом соображении.-- А теперь мы повторим букву "а",
слушайте мои сообщения и пишите...
Женщины прилегли к полу, потому что вся изба-читальня была
порожняя, и стали писать кусками штукатурки на досках. Чиклин и
Вощев тоже сели вниз, желая укрепить свое знание в азбуке.
— Какие слова начинаются на "а"?-- спросил активист.
Одна счастливая девушка привстала на колени и ответила со
всей быстротой и бодростью своего разума:
— Авангард, актив, аллилуйщик, аванс, архилевый,
антифашист! Твердый знак везде нужен, а архилевому не надо!
— Правильно, Макаровна,-- оценил активист.-- Пишите
систематично эти слова.
Женщины и девушки прилежно прилегли к полу и начали
настойчиво рисовать буквы, пользуясь корябающей штукатуркой.
Активист тем временем засмотрелся в окно, размышляя о каком-то
дальнейшем пути или, может быть, томясь от своей одинокой
сознательности.
— Зачем они твердый знак пишут?-- сказал Вощев.
Активист оглянулся.
— Потому что из слов обозначаются линии и лозунги и
твердый знак нам полезней мягкого. Это мягкий нужно отменить, а
твердый нам неизбежен: он делает жесткость и четкость
формулировок. Всем понятно?
— Всем,-- сказали все.
— Пишите далее понятия на "б". Говори, Макаровна!
Макаровна приподнялась и с доверчивостью перед наукой
заговорила:
— Большевик, буржуй, бугор, бессменный председатель,
колхоз есть благо бедняка, браво-браво-ленинцы! Твердые знаки
ставить на бугре и большевике и еще на конце колхоза, а там
везде мягкие места!
— Бюрократизм забыла,-- определил активист.-- Ну, пишите.
А ты, Макаровна, сбегай мне в церковь — трубку прикури...
— Давай я схожу,-- сказал Чиклин.-- Не отрывай народ от
ума.
Активист втолок в трубку лопушиные крошки, и Чиклин пошел
зажигать ее от огня. Церковь стояла на краю деревни, а за ней
уж начиналась пустынность осени и вечное примиренчество
природы. Чиклин поглядел на эту нищую тишину, на дальние
лозины, стынущие в глинистом поле, но ничем пока не мог
возразить.
Близ церкви росла старая забвенная трава и не было тропинок
или прочих человеческих проходных следов — значит, люди давно
не молились в храме. Чиклин прошел к церкви по гуще лебеды и
лопухов, а затем вступил на паперть. Никого не было в
прохладном притворе, только воробей, сжавшись, жил в углу; но и
он не испугался Чиклина, а лишь молча поглядел на человека,
собираясь, видно, вскоре умереть в темноте осени.
В храме горели многие свечи; свет молчаливого, печального
воска освещал всю внутренность помещения до самого подспудья
купола, и чистоплотные лица святых с выражением равнодушия
глядели в мертвый воздух, как жители того, спокойного света,--
но храм был пуст.
Чиклин раскурил трубку от ближней свечи и увидел, что
впереди на амвоне еще кто-то курит. Так и было — на ступени
амвона сидел человек и курил. Чиклин подошел к нему.
— От товарища активиста пришли?-- спросил курящий.
— А тебе что?
— Все равно я по трубке вижу.
— А ты кто?
— Я был поп, а теперь отмежевался от своей души и острижен
под фокстрот. Ты погляди!
Поп снял шапку и показал Чиклину голову, обработанную, как
на девушке.
— Ничего ведь?.. Да все равно мне не верят, говорят, я
тайно верю и явный стервец для бедноты. Приходится стаж
зарабатывать, чтоб в кружок безбожия приняли.
— Чем же ты его зарабатываешь, поганый такой?-- спросил
Чиклин.
Поп сложил горечь себе в сердце и охотно ответил:
— А я свечки народу продаю — ты видишь, вся зала горит!
Средства же скопляются в кружку и идут активисту для трактора.
— Не бреши: где же тут богомольный народ?
— Народу тут быть не может,-- сообщил поп.-- Народ только
свечку покупает и ставит ее Богу, как сироту, вместо своей
молитвы, а сам сейчас же скрывается вон.
Чиклин яростно вздохнул и спросил еще:
— А отчего ж народ не крестится здесь, сволочь ты такая?
Поп встал перед ним на ноги для уважения, собираясь с
точностью сообщить.
— Креститься, товарищ, не допускается: того я записываю
скорописью в поминальный листок...
— Говори скорей и дальше!-- указал Чиклин.
— А я не прекращаю своего слова, товарищ бригадный, только
я темпом слаб, уж вы стерпите меня... А те листки с
обозн
...Закладка в соц.сетях
