Жанр: Драма
Долгий путь в Сан-Франциско
...абильный гиперсвет или в инерциальном полете корабль, волею экипажа,
вытягивался в длину в три раза. Плотная трехкомпонентная спираль отсеков
при этом распрямлялась как пружина, а сами отсеки словно разбухали,
примерно вдвое увеличивая свой диаметр, и становились пригодными для
комфортабельного использования и эксплуатации.
Шагая рядом с Хельгом по коридору жилого отсека, Соколов ощущал
странную ироничную раздвоенность своего "я". Ему нет-нет да и начинало
казаться, что рядом с Виктором шагает кто-то другой, его двойник, а сам
он, истинный Соколов, сидит в зрительном зале и с любопытством смотрит
некий приключенческий фильм. Секундами это ощущение было таким острым, что
ему приходилось делать активное волевое усилие, чтобы убедить себя в
реальности происходящего. В этой иллюзорности сущего была отчасти виновата
обстановка: коридор имел овальное сечение и заметно изгибался выпуклой
дугой, поэтому где-то впереди светящийся потолок натекал на пол. Потолок
был именно светящимся, похожим на чисто вымытое прохладными дождями
безоблачное синее-синее осеннее небо. Холодный его свет смягчался двумя
окаймляющими оранжевыми полосами. Небо и солнце! Что может быть лучше? По
всей длине коридора виднелись двери, врезанные в плоские ниши. Соколов
знал, что они вели в индивидуальные каюты, в спортзал, фильмотеку и клуб.
Салатные стены матово отражали свет, и эти отражения, оттенками разной
насыщенности, образовывали приятные глазу абстрактные узоры и орнаменты.
Под ногами мягко шуршал и пружинил ковер, который фактурой и цветом
напоминал весеннюю траву. Никаких украшений, никаких углов и выступов, все
так зализано и заглажено, что не за что ухватиться рукой.
Соколову вдруг пришла в голову озорная и пугающая мысль: стоит ему
сделать волевое усилие, сдвинуть брови, как все вокруг волшебно изменится
- сломается овальный коридор, приобретая привычную, прямоугольную форму,
заострятся плавные обводы дверных ниш, ровный небесно-золотистый свет,
разлитый по потолку, сконцентрируется в отдельных плафонах. А сам он
мгновенно перенесется из дальнего космоса на Землю, из ближайшей двери
выйдет жена и укоризненно спросит: "Где это ты пропадал так долго?"
Соколов улыбнулся этому необычному чувству, и все-таки где-то в самой
глубине души, вопреки логике и разуму, теплился жутковатый червячок
сомнения - вдруг этот сказочный обтекаемый мир действительно можно
разрушить одним движением бровей.
- А вот и ваша каюта, - отвлек Соколова от размышлений голос Виктора. -
Заметались? Или уже тоска по родине?
Эксперт засмеялся своим странным мыслям и вслух сказал:
- Хуже. Тоска по чародейству.
- Ну, это пустяки. Сезам, откройся! - торжественно возгласил Хельг и
нажатием на кнопку-лампочку "уничтожил" дверь. - Прошу!
Жилые каюты размещались в пространственных карманах отсека, которые
формировались лишь на марше при полной развертке корабля. При стартовой и
финишной свертке эти карманы ликвидировались, поэтому Соколова удивили и
относительно большие размеры кают, и, главное, обилие расставленной в ней
мебели. Вдоль одной стены тянулась широкая низкая тахта. Слева от нее
стоял рабочий стол для чтения микрокниг и просмотра микрофильмов, а справа
- некое устройство, похожее сразу и на универсальный музыкальный
инструмент, симфонолу, и на пульт управления компьютером. Чуть подальше -
шкафчик-тумбочка и дверь, ведущая в туалет, посредине комнаты круглый
столик, а возле него стул и два мягких кресла. Стена напротив тахты была
совершенно свободной. Соколов догадался, что это гигантский экран
корабельного стереовизора. Каюта была отлично освещена по коридорному
типу: небесно-синий потолок был окаймлен теплой оранжевой полосой.
Светло-салатные стены не имели никаких орнаментов, а вот зеленый
антисептический ковер-мусоросборщик был украшен россыпями золотистых и
белых цветочков.
Пододвигая стул к пульту управления, Хельг поинтересовался:
- Как интерьерчик?
- Тесновато, - неопределенно ответил эксперт.
И в самом деле, мебель так загромождала каюту, что передвигаться по ней
приходилось с определенной осторожностью.
- Тесновато, - согласился Виктор, делая на пульте несколько
переключении. - Ничего, половину мебели мы сейчас изничтожим. Ал!
Столик, кресла и шкафчик мгновенно исчезли, только послышался сухой
шорох да на ковре произошло какое-то шевеление, точно пронесся порыв
ветра.
- Вот и волшебство, по которому вы тосковали. Садитесь.
- Я тосковал по чародейству, - с подчеркнутой серьезностью поправил
Соколов и попробовал прочность тахты рукой. Хельг засмеялся.
- Садитесь, Александр Сергеевич, не опасайтесь.
Соколов критически оглядел каюту и посожалел:
- А шкафчик-то вы зря изничтожили.
- Это дело поправимое.
Виктор поколдовал за пультом, миг - и шкаф-тумбочка снова оказался у
стены.
- Электрофы?
- Они самые. Воплощение древней мечты о материализации духов.
Электрофами называли очень интересные и очень дорогие в производстве
синтетические материалы. Их фактура могла варьировать в очень широких
пределах: электрофы могли становиться и мягкими, как пуховая подушка, и
жесткими, как каменный монолит. Кроме того, под действием достаточно
сильного электрического поля и пропорционально ему объем электрофов мог
уменьшаться в десятки и даже сотни раз, полностью восстанавливаясь после
снятия напряжения. Это был идеальный материал для изготовления предметов,
которые надо было хранить в компактном, сильно уменьшенном виде. Но не
слишком ли он дорог для мебельного моделирования?
- Ну, как шкафчик, смотрится? В принципе, можно изменить его размеры и
форму. Это касается и кресел, и всего остального.
- Пусть стоит как есть. Мебельным чародейством я сыт.
- В таком случае обратимся к стенам. Так сказать, от содержания к
форме. Не кажется ли вам, что окраска несколько суховата?
Соколов еще раз оглядел каюту. Да, стены были суховаты. Никаких
украшений, орнаментов, рисунков; теплые и нежные стены как таковые. Да что
украшения, даже окна, иллюминатора в каюте не было. И хотя о казематах
Соколову приходилось только читать, именно это слово само собой пришло ему
на ум - красивый, благоустроенный каземат.
- Да-да, - угадывая его мысли, проговорил Хельг, - проведя в этой
камере месяца два-три, вы будете кричать: "На волю! В пампасы!" - и биться
головой об эти Милые стенки. Кстати, они прекрасно амортизируют, так что
это занятие почти безопасно. - Он принял заговорщицкий вид. - Хотите
побывать на берегу моря?
Вопрос был чисто риторический, Виктор и не стал дожидаться ответа.
Несколько переключении на пульте, свет в каюте на мгновение померк, и
Соколов перенесся на берег моря, к самой кромке мелкого золотистого песка
- экран стереовизора сработал безупречно. Маленькие волны с шорохом
подкатывались к самым его ногам, так что хотелось задрать их на тахту,
золотистый песок темнел, покрываясь лопающимися пузырьками пены, быстро
процеживал воду и приобретал прежний веселый цвет. Уходя вдаль, морская
гладь сначала темнела, приобретая почти фиолетовый цвет, а потом опять
светлела, туманилась и незаметно сливалась с небесной голубизной. Легкий
ветер шевелил волосы Соколова, наполняя каюту острой влажной свежестью.
Совсем близко взмахнула крылом чайка, так что Соколов отшатнулся. На него
равнодушно взглянул круглый розовый глаз. "Эг! Эг!" - послышался
удаляющийся картавый крик. Иллюзия морского побережья была настолько
полной, что Соколову время от времени приходилось делать усилие, заставляя
себя вспомнить, что он находится вовсе не на лоне природы, а в каюте
гиперсветового корабля.
- Ожившая голография, - пробормотал он.
- Не только ожившая, - наставительно поправил Хельг, - но еще и
озвученная, и ароматизированная. В общем, композоника.
Да, это была композоника, художественное полотно синтетического
искусства - единство света, объема, движения, звуков и запахов, созданное
объединенными усилиями искусства, науки и инженерии.
Композоника родилась в космосе как прикладное искусство. Она родилась
вместе с кораблями-рейдерами, которые уходили на многие месяцы и годы.
Даже солнца не было там, где пролегали их маршруты, - только слабый свет
звезд сопровождал их в дороге. От холода и вакуума безжизненного космоса
экипаж защищали лишь стены да обшивка корабельного корпуса. И эти стены
маячили перед глазами людей ежедневно и ежечасно - недели, месяцы, годы.
Сочетание постоянства интерьера, пусть даже красочного, и скрытых за
стенами помещений опасностей рождало у людей стойкое нервное напряжение. А
напряжение приводило к странным и тревожным сдвигам в психике. Из
надежного, по-своему родного дома корабль незаметно превращался в
ненавистную тюрьму, из которой хотелось выбраться любой ценой. Все, что
ежедневно попадалось на глаза, - мебель, приборы, оборудование, даже
украшения, - начинало вызывать нарастающее раздражение, злость и, наконец,
истерию, которая в тяжелых случаях заканчивалась настоящими психозами.
Соколова отвлекли от раздумий слова Виктора.
- Я вижу, уважаемый эксперт, морские пейзажи вызывают у вас меланхолию.
- Верно. Хочется поплавать, может быть, даже утонуть. А ведь
невозможно!
- Хотите, я вас утоплю? Только не в воде, а в свете?
- Валяйте! - махнул рукой Соколов.
Миг - и море исчезло, точно это была паутина, которую смахнули
небрежным движением руки. Каюта превратилась в радужный, мерцающий,
колыхающийся мир. Это был трепетный свет, только что пробудившийся к
жизни. Он струился сверху, с потолка, скользил по стенам и угасал на полу,
его холодные голубоватые тона постепенно теплели и рассыпались
золотистыми, огненными и рубиновыми искрами.
- А можно и так.
Каюта стала обычной, только стены ее теперь украшал затейливый
абстрактный орнамент.
- Или так.
Абстрактный рисунок превратился в завесы мелких листьев с гроздьями
снежно-белых цветов.
- В общем, не каюта, а кунсткамера, - глубокомысленно заметил Соколов,
несколько утомленный этими демонстрациями, и, помолчав, уже серьезно
спросил: - Как вы думаете, Виктор, почему композоника не прижилась на
Земле?
Хельг удивленно взглянул на эксперта.
- Как это не прижилась? Разве вам не приходилось бывать на подземных и
подводных станциях?
- Ну, эти станции - тот же космос, только не в фас, а в профиль! Я имею
в виду обычный земной быт.
- А на черта нужна какая-то композоника, когда вокруг настоящая
природа?
Хельг смотрел на Соколова недоуменно и, пожалуй, несколько насмешливо.
Какое-то сложное чувство помешало эксперту продолжать разговор. Не то
чтобы Хельг не был способен анализировать затронутую проблему, нет. Просто
он не хотел ее анализировать! Она лежала вне круга его интересов,
положение вещей казалось ему естественным, размышления о бытовых проблемах
композоники представлялись ему зряшной потерей времени. Попутно Соколов
сообразил, почему несмотря на блестящие психофизические данные Виктор так
и не смог ни разу набрать в Совете космонавтики нужного числа голосов,
чтобы стать самостоятельным командиром. Разные люди созревают в разное
время. Виктор, типичный акселерат, не созрел еще социально. Прекрасный
пилот и специалист-гиперсветовик высокого класса, он был еще сущим
подростком в широком плане разнородных проблем общечеловеческой культуры.
То, что Виктору представлялось очевидным, на самом деле обстояло много
сложнее. Энтузиасты композоники одно время настойчиво пытались внедрить ее
в земной быт. Были построены экспериментальные дома и целые жилые
комплексы с композонным оформлением. Многое в этих домах было сделано на
космический лад и даже еще более модерно: тающие двери и окна, управление
которыми могло осуществляться и мысленными приказами, конформная мебель на
основе электрофов, реконструирующиеся комнаты, композонное оформление и
прочие фокусы. И никакого успеха! Больше того, у энтузиастов,
обосновавшихся в этих домах, через некоторое время были обнаружены
нежелательные сдвиги в психике. Соколову пришлось исследовать неурядицы,
вызванные этим странным влиянием композонного интерьера. То, что было
просто необходимо для космоса, оказалось ненужным и вредным на Земле.
Наверное, есть какой-то разумный предел автоматизации и искусственности в
обычной жизни. Все в меру! Большинство людей инстинктивно чувствуют
дозволенные рубежи и отворачиваются от самых превосходных подделок
реальности, а фанатикам моды приходится расплачиваться за свою
прямолинейность бодростью духа и даже здоровьем.
Да, все обстояло много сложнее. Но странное дело! Критически и
несколько свысока разглядывая белозубого задорного Виктора, Соколов
какими-то уголками души еще и завидовал ему. Не высокому профессионализму
и бесстрашию Хельга - нет. Скорее всего, зависть эта была своеобразным
отражением вечной, хотя и тайной, тоски зрелого человека по беззаботному,
безоблачному счастливому детству.
14
Пройдя вслед за Никой в оранжерею, Соколов невольно остановился.
Ярко сияло солнце, то есть, разумеется, солнца никакого не было, но
искусно подобранное освещение создавало такую иллюзию. Затеняя этот свет,
весь отсек за исключением узкого прохода заполняла сочная зелень и плоды
томатов. Свежий, терпкий запах помидоров плавал в теплом влажном воздухе.
Это был помидорный отсек, помидоры - и больше ничего! Но это было
прекрасно. Каких только сортов тут не было! Пальчиковые помидорчики,
похожие на кизил, овальные, носатые помидоры, которые легко было спутать с
хурмой, и огромные помидорищи, величиной с небольшой арбуз. Если добавить
сюда разнообразие окраски плодов, начиная от светло-кремового цвета и
кончая почти черным с длинной цепью переходящих розовых, оранжевых и
красных тонов, то станет понятным, почему Ника разглядывала эту картину
как восьмое чудо света.
- Кому нужна такая куча томатов? Для межпланетной торговли, что ли? -
сказал в пространство Соколов.
- А вспомните, что вы ответили в предстартовой анкете на вопрос - какие
овощи вы предпочитаете, - усмехнулся стоящий за его спиной Дюк.
Соколов почесал затылок.
- Да я перечислил их десятка полтора, сейчас уж и не помню.
- Но помидоры-то упоминали?
- Не буду таиться, упоминал.
- И я тоже писала о помидорах, - сказала Ника.
- Видите, какое единство вкусов, несмотря на несходство характеров, -
засмеялся Игорь и пояснил: - О томатах все говорили. Поэтому в оранжерее
есть помидорный отсек.
- Так-так, - проговорил Соколов, оглядываясь вокруг, - значит томатное
изобилие. Но я-то люблю и дюжину других овощей!
Ника засмеялась, глядя на его округлые румяные щеки и плотную фигуру.
- А на что синтезаторы? Из растительной массы можно изготовить все, что
угодно. Даже то, что в природе не существует, например, гибрид клубники и
редьки.
- То-то вместо спаржи подавали какой-то муляж. Синтетика, Игорь,
все-таки типичное не то, особенно, когда это касается овощей и фруктов.
- Вопрос спорный, дорогой эксперт. Не будем увлекаться овощами. Нас
ждет парковая зона!
Парковая зона оранжереи заставила Нику с недоумением обернуться к
идущим позади Соколову и Дюку. Игорь понимающе развел руками.
- Анкета! Оказывается, никто из вас не любит полдень. Это наследие
многих поколений предков, которые отдыхали в сумерках и ночью, а днем
ломались в каторжном труде.
Ника стояла задумавшись, точно прислушиваясь к своим ощущениям.
- Если я и люблю солнце, то утреннее или вечернее, но уж никак не
полуденное. Наверное, это плохо, что мы не любим полдень.
- А что хорошего в жарище и белесом мутном небе? - Соколов машинально
вытер платком лицо.
- А птицы? Они любят полдень.
- Например, совы, - пробормотал эксперт.
Ника засмеялась, а Игорь серьезно сказал:
- Какая же сова птица? Ведьма, кошка с крыльями.
Переговариваясь, они медленно шли по центральной дорожке. По обе
стороны ее тянулись невысокие деревья, кустарник, а в самом низу - трава и
цветы. Потолок парковой зоны светился рассеянным серо-синим светом. Это
был свет сумерек или пасмурного летнего дня, когда над головой медленно
плывут пышные темно-серые облака и сеют мелкий теплый дождь. Легкий
освежающий ветерок шевелил листву и траву, звенели, свистели и щебетали
птицы. Соколов знал, что ветер был, что называется, натуральным, а вот
пение птиц - искусственным звуковым сопровождением. За растительностью,
окаймлявшей дорожку, просматривались дали: зеленые луга, холмы, сколки
леса, речка - все это тоже было порождением машинного моделирования
пейзажа, композоники.
- А ведь парковая зона - тоже своеобразный синтетический продукт,
гибрид из натуральных растений и композонной техники, - вдруг неожиданно
для самого себя подумал Соколов вслух.
- Да, - с некоторым сожалением вынужден был согласиться Игорь Дюк, -
это, конечно, не дикий уголок природы.
Наклоняя голову, чтобы не задеть свисающую с ветви золотистую, сладко
пахнущую гроздь цветов, Ника полуобернулась.
- А я вот терпеть не могу эту дикую неухоженную природу!
- Шутите? - улыбнулся Игорь.
- Вовсе нет. - В голосе девушки послышалось упрямство. - И не только не
люблю сама, но и не понимаю, как это другие могут восторгаться этой самой
дикостью.
- Максимализм юности, - вполголоса философски констатировал Соколов.
Ника оглянулась на эксперта.
- Нет, это мое мироощущение, Александр Сергеевич. Зачем нам, людям,
дикая природа? С ее бессмысленным кипением жизни, неосознанной жестокостью
и тупой ненасытностью? Будь моя воля, я бы всю землю превратила в цветущие
луга, сады и парки.
- Долой заповедники? - уточнил Игорь.
- Не знаю, Игорь. Я еще многого не знаю. Но я прекрасно помню, как нас
возили в Нгоро-Нгоро. Когда мы летели обратно, все восхищались этим диким
уголком природы. А я молчала. Я не могла забыть, - голос девушки дрогнул,
- как стая диких собак загнала импалу и как они рвали ее еще живое тело, а
антилопа привставала на колени и пыталась бежать. Нам объяснили, что
собаки убивают больных и ослабевших животных. Но ведь это еще более
страшно и жестоко!
Они подошли к своеобразной площадке отдыха парковой зоны. Прячась в
кустарниковой нише, выгнувшись дугой, стояла полумягкая скамья-диван.
Напротив на ажурном постаменте покоилась большая чаша, светящаяся тусклым
жемчужным светом. Из нее била подкрашенная розовым лучом звенящая струя
воды, распространяя запах влаги и свежести. Он мешался с горьковатым
ароматом нежно-голубых цветов, которые крупными гроздьями свисали из
зеленой с прожелтью листовой завесы. Ника подошла к чаше ближе и протянула
к ней руку - ладонью вверх. Ее тотчас же покрыли бисеринки водяных брызг.
Рядом остановился Игорь.
- Место для раздумий и грусти, - вполголоса сказала девушка.
- А равно отдыха от себе подобных, для одиночества и отрешенности.
- Вы сейчас похожи на идолопоклонников, - тихонько проговорил Соколов,
усаживаясь на скамью.
Игорь рассмеялся и, присоединяясь к нему, спросил:
- А вам, Александр Сергеевич, никогда не хотелось сотворить себе
кумира?
- Я его давно сотворил. Мой кумир - моя семья, - спокойно ответил
эксперт и, оглядываясь вокруг, с едва уловимой ноткой иронии
констатировал: - Прямо-таки дом отдыха, а не гиперсветовой корабль!
В глазах Игоря мелькнули насмешливые огоньки.
- Вам не нравится?
- Почему не нравится? Но не слишком ли избыточно, даже роскошно? Цветы,
фонтаны, спортивные залы, светозвуковые театры в каждой каюте. - Соколов
хитренько поглядывал на Дюка, ему хотелось знать, как Игорь относится к
проблеме, о которой не желал думать Виктор Хельг.
- Разве океанские лайнеры, ходившие между Европой и Америкой и возившие
богатых бездельников, не были комфортабельными? Пустой роскоши там было
куда больше, чем на нашем корабле.
- Да, но космос не океан, а мы не бездельники!
- Вот именно, - спокойно согласился Игорь. - Мы не бездельники. Мы
работаем, а поэтому нам нужен полноценный комфортный отдых. Изнуряющий
тяжкий труд - удел прошлого. И несущественно, о каком труде идет речь -
земном или космическом.
Ника обернулась.
- Верно, Игорь. Вы говорили о кумирах. И у меня есть свой кумир -
человек. Все: и добро и зло, и жестокость и милосердие должны меряться его
мерками, его любовью.
- Ника, Ника, - грустно проговорил Игорь. - Человек сложен и
противоречив. Чего только не любили люди! Бои гладиаторов, религиозные
таинства, эротические зрелища.
- Зачем ворошить прошлое, Игорь? Мы ведь не просто люди. Мы люди
двадцать третьего века. Только от нас и больше ни от кого зависит, что мы
будем любить и что ненавидеть.
На секунду воцарилась тишина, только розовая струйка воды вызванивала
свою бесконечную мечтательную песенку.
- Зачем нам цепляться за прошлое? - тихо повторила Ника. - Не проще ли,
раз пробил его час, дать ему умереть естественно и спокойно.
Соколов шумно вздохнул.
- Прошлое не умирает спокойно. - Он сцепил короткие сильные пальцы. -
Оно кричит, бесится и судорожно цепляется за ускользающее время. И не
так-то легко сбросить его иго, девочка.
Две трети пути до Кики корабль прошел без приключений, а потом...
Среди ночи Соколов неожиданно проснулся. В каюте горел ночной свет. Все
было будто так же, как и перед сном. Так же, да не так, а что не так, он
спросонья понять сразу не мог. Вот и лежал с открытыми глазами, испытывая
смутную тревогу и недовольство самим собой. Тревога не проходила. Соколов
нехотя сел на постели, и тут неожиданная догадка кольнула его как игла,
под ложечкой похолодело, а тело покрыла легкая испарина. Изменился шум
работы маршевых двигателей! Это был уже не шорох, похожий на шелест сухих
трав, колеблемых ветром, а гул, в котором слышалось нечто грозное и
тревожное.
"Спокойно, старик, спокойно!" - сказал себе Соколов. Он сделал глубокий
выдох, расслабил все мышцы и несколько секунд посидел в таком положении.
Холодок под ложечкой постепенно рассосался, нервы пришли в порядок, мышцы
обрели привычную гибкость. Тогда, встав с постели, Соколов подчеркнуто
неторопливо оделся и вышел в коридор. Гул маршевых двигателей был тут еще
тревожнее. Соколов заглянул в каюту своего напарника, и под ложечкой у
него снова материализовалась и быстро рассосалась по всему телу льдинка
страха - Виктора в каюте не было, хотя этой ночью ему полагалось спать. С
некоторой надеждой Соколов заглянул в кают-компанию, но и там не было ни
души. Тогда, неизвестно почему шагая на цыпочках, Соколов прошел к ходовой
рубке и осторожно приоткрыл дверь. Игорь Дюк сидел на рабочем месте
бортинженера, перед ним светился большой цветной экран. На экране был
виден манипулятор, упрощенный и минимизованный робот-повторитель, ловко
монтировавший какую-то кибернетическую схему. Движениями робота управлял
Игорь. Кисти его рук пластично двигались в воздухе, а пальцы так и
порхали, точно Дюк виртуозно играл на некоем невидимом музыкальном
инструменте. Лорка стоял за спиной Игоря, опираясь левой рукой на спинку
кресла, и внимательно следил за его работой.
Всем своим существом чувствуя, что на корабле произошла авария, Соколов
шагнул было в ходовую рубку, но в этот момент Лорка обернулся. Лицо у него
было спокойным, строгим, а взгляд - отрешенным. Лорка не сразу увидел
Соколова, а когда увидел, то негромко, без тени эмоций приказал:
- Закройте дверь. - И отвернулся к пульту управления.
Соколов поспешно закрыл дверь и ретировался, окончательно уверившись,
что на корабле неблагополучно.
О сне не могло быть и речи. Соколов прошел в кают-компанию, задержался
у стола, зачем-то погладил его поверхность рукой, рассердился на самого
себя и плюхнулся на диван. Но не прошло и минуты, как понял, что вот так
просто сидеть он не в состоянии. Мешала тягостная неизвестность, хотелось
что-то делать, работать наравне со всеми. Тяжела пассажирская доля, когда
на корабле авария! Авария? Авария, это уж точно, его, стреляного воробья,
на мякине не проведешь. У аварии своя, особая психологическая атмосфера, и
он, старый профессиональный эксперт, на секунду заглянув в ходовую рубку,
сразу ее почувствовал. Можно, конечно, заглянуть к Тимуру, но вероятность
застать его мирно спящим в своей каюте в условиях аварийной обстановки
равна нулю. Ну а к Нике заходить среди ночи попросту неудобно, да и зачем
ее тревожить?
Мысли Соколова то и дело возвращались к ходовой рубке.
Услышав позади легкий шум, Соколов обернулся и увидел Хельга, входящего
в кают-компанию. Виктор был возбужден, весел, на лице азартный смуглый
румянец, в черных глазах озорной блеск. У Соколова сразу полегчало на
душе.
- Рад вас видеть, Александр Сергеевич! Что это вы, подобно привидению,
бродите по кораблю среди ночи?
Соколов откашлялся.
- Не спится.
Критически прищурясь, Виктор оглядел его с ног до головы и
констатировал:
- Да, вид у вас действительно нездоровый, - и засмеялся. - Натерпелись
страху?
- Что случилось, Виктор? - отбросив церемонии, требовательно спросил
Соколов.
- Что случилось? - переспросил Хельг, с размаху плюхнулся в кресло,
качнулся несколько раз на упругом "сиденье и сообщил небрежно: - Ничего
особенного, отказал левый двигатель
...Закладка в соц.сетях
