Жанр: Драма
Лайла. Исследование морали
...чем биологическая - социальную. Социальная
структура - более высокая форма эволюции. Этот город в своем бесконечном
пожирании человеческих тел создает нечто лучшее, чем мог бы сотворить сам
по себе любой биологический организм.
Ну да! Господи! Глянь-ка на это! Мощь этого места! Фантастична! Какое
отдельное произведение искусства может хотя бы отдалённо приблизиться к
этому? Несомненно:
грязный, шумный, грубый, опасный, дорогой. Он всегда был таким и
возможно всегда таковым и останется. Всегда был чертовой колдобиной, если
ты ищешь стабильности и покоя: Но если уж хочешь стабильности и покоя, то
отправляйся на кладбище, не ходи сюда! Это самое Динамичное место на земле!
Теперь Федр ощущал это всё вокруг себя: скорость, высота, толпы и их
напряженность. И бывшая ранее отстранённость теперь прошла. Он уже в своей
тарелке.
Он припомнил, что его важным символом когда-то были серпантин и
конфетти, выдававшие непредсказуемые удачи каждую секунду, то возникая, то
пропадая, великий символ счастья. Счастье. Когда Е.Б.Уайт писал: "Если
хотите жить в Нью-Йорке, надо гореть желанием быть счастливым", то он имел
в виду не просто "счастливым", а гореть желанием быть счастливым - то есть
быть Динамичным. Если цепляешься за статические структуры, то при
появлении возможности, ты ею не воспользуешься. Надо быть раскрепощенным
и, когда придёт время стать счастливым, тогда и будь счастливым - в этом
Динамика.
Если это называют свободой, то это неверно. "Свобода" ничего не значит.
Свобода - это лишь уход от чего-то отрицательного. Настоящая причина
такого понимания в том, что когда люди говорят об этом, то подразумевают
Динамическое Качество.
До этого ещё не додумались ни социалисты, ни капиталисты. Со
статической точки зрения социализм более морален, чем капитализм. Это
более высокая форма эволюции. Это интеллектуально руководимое общество, а
не общество, направляемое бездумными традициями. В этом и есть натиск
социализма. Но то, что упустили социалисты, и что почти свело на нет всё
их предприятие, так это отсутствие концепции неопределённого Динамического
Качества. Поезжайте в любой социалистический город, и вам он покажется
скучным, ибо в нём мало Динамического Качества.
С другой стороны, консерваторы, которые не устают трубить о
достоинствах свободного предпринимательства, как правило лишь поддерживают
этим своекорыстные интересы. Они лишь обеспечивают обычное прикрытие для
богатых в вечной эксплуатации бедных. Кое-кто из них вроде бы чувствует,
что в системе свободного предпринимательства есть нечто таинственно ценное
и видно, что они стараются выразить это словами, но у них, так же как и у
социалистов, нет для этого метафизического словаря.
Такой словарь предоставляет Метафизика Качества. Свободный рынок - это
Динамичный институт. То, что люди покупают, и то, что продают, другими
словами, то что люди ценят , нельзя выразить какой-либо интеллектуальной
формулой. Рынок заставляет работать Динамическое Качество. Рынок постоянно
меняется и направление этих изменений предопределить нельзя.
Метафизика Качества гласит, что свободный рынок обогащает всех,
предотвращая застывание экономических структур, что мешает экономическому
росту.
Вот по этой причине капиталистические экономисты во всём мире добились
гораздо больших успехов со времени Второй Мировой войны, чем основные
социалистические экономисты. Это не значит что викторианские социальные
экономические структуры более моральны, чем социалистические
интеллектуальные экономические структуры.
Как раз наоборот. В плане статичных структур они менее моральны.
Превосходство системы свободного предпринимательства в том, что
социалисты, мысля интеллектуально и объективно, в процессе купли-продажи
нечаянно захлопнули дверь к Динамическому Качеству. Они закрыли её потому,
что метафизические структуры их объективности так и не сообщили им о
существовании Динамического Качества.
Люди, как и всё остальное, работают лучше параллельно, чем
последовательно, и именно это и происходит в этом городе свободного
предпринимательства. Когда всё организовано по социалистически в
бюрократической последовательности, то любое усложнение увеличивает
вероятность провала. Но при организации по параллели свободного
предпринимательства усложнение превращается в разнообразие, более
способное реагировать на Динамическое Качество, и тем самым увеличивает
вероятность успеха. Вот это разнообразие и параллелизм и являются движущей
силой города.
И не только этого города. Наше величайшее национальное экономическое
достижение, сельское хозяйство, организовано почти полностью на
параллелизме. Параллелизм встроен во всю нашу жизнь. Клетки работают в
параллели. Большинство органов тела работают в паре: глаза, мозг, лёгкие.
Многие виды действуют в параллели, демократии функционируют параллельно,
даже наука вроде бы работает лучше, когда организована по параллельным
научным обществам.
Как это ни парадоксально, философия науки не оставляет места для
какой-либо неопределённой Динамической деятельности, превосходство её
состоит в уникальной организации обращения с Динамикой. Наука пришла на
смену старым религиозным формам не потому, что по её утверждению она
вернее в любом абсолютном смысле (каковым бы он ни был), а потому, что она
более Динамична.
Если бы учёные просто заявили, что Коперник прав, а Птолемей - неправ,
без дальнейшего желания исследовать предмет, то тогда наука просто
превратилась бы в ещё одну незначительную религиозную секту. Научная
правда всегда содержала в себе подавляющее отличие от теологической
правды: она обусловлена. В науке всегда есть стирающее средство, механизм,
посредством которого новое Динамическое видение может стереть старые
статические структуры, не разрушая самой науки. Таким образом наука, в
отличие от ортодоксальной теологии, постоянно способна на непрерывный
эволюционный рост. Как Федр записал на одной из своих карточек: "Карандаш
мощнее пера".
В том-то и дело: получить статическое и Динамическое Качество
одновременно. Если у вас нет статических структур научного знания, на
которых можно что-либо строить, то вы откатываетесь назад к пещерному
человеку. А если нет свободы менять эти структуры, то вам закрыт любой
дальнейший рост.
Можно проследить: там, где в течение веков произошли какие-либо
перемены, обычно просматривается некая статично-Динамическая комбинация.
Король или конституция сохраняют статичное, парламент или суд действуют
как Динамическая очистка, то есть механизм, посредством которого новый
Динамический подход может очистить старые статические структуры не
разрушая при этом самого правительства.
Федр поразился тому, как эта идея вкратце выражена всего в двух
предложениях "Правил порядка Роберта". Меньшинство не имеет права мешать
большинству проводить правовую работу по организации. Большинство не имеет
права мешать меньшинству в попытках стать большинством мирными средствами.
Сила этих двух предложений в том, что они создают стабильную статическую
ситуацию, при которой может процветать Динамическое Качество.
По крайней мере в абстрактном виде. Когда начинаешь вдаваться в детали,
всё оказывается не так уж просто.
Представляется также, что любой статический механизм, открытый для
динамического Качества, должен быть также открыт для разложения, то есть
для возврата к более низким формам качества.
При этом возникает проблема получения максимальной свободы для
возникновения Динамического Качества и предотвращения разложения,
разрушающего эволюционные достижения прошлого. Американцы очень любят
разглагольствовать о свободе, но полагают, что она оторвана от того, что
европейцы часто видят в Америке:
разложения, сопутствующего Динамизму.
Получается, что общество, нетерпимое ко всем формам разложения,
закрывает путь к собственному Динамическому росту и становится статичным.
Но и общество, терпимое ко всем формам разложения, также приходит к
упадку. Любое из направлений может быть опасным. И очень трудно, почти
невозможно определить механизмы, при которых общество растёт и не
разлагается.
Как же различить эти два направления? Оба они не согласны со status quo.
Радикальные идеалисты иногда очень даже смахивают на разложившихся
хулиганов.
Когда впервые возник джаз, его как правило считали упадочнической
музыкой.
Упадком считали и "модернистское" искусство.
Если дать научное определение морали, как нечто, укрепляющее эволюцию,
то получается, что действительно решена проблема того, что же такое
мораль. Но если попытаться конкретно выразить, что есть эволюция, а что -
нет, и куда движется эволюция, то снова попадаешь как кур во щи. Штука в
том, что невозможно точно сказать, является ли конкретная перемена
эволюционной именно тогда, когда она происходит. И только век спустя или
около того задним умом доходишь, что она эволюционна.
Например, у жрецов Зуньи не было никакой возможности узнать, что тот
человек, которого они подвесили за руки, в будущем окажется спасителем их
племени. Тогда был лишь пьяный трепач, подглядывавший в окна и посылавший
власти ко всем чертям, с ним ничего нельзя было поделать. И что они должны
были предпринять?
Что ещё они могли сделать? Не могли же они допустить, чтобы каждый
проклятый негодяй у Зуньи делал, что хочет, только потому, что
когда-нибудь в будущем он, возможно, спасёт племя. Они должны были
соблюдать правила, чтобы сохранить племя.
Вот в этом и состоит центральная проблема статически-динамического
конфликта эволюции: как отличить спасителей от негодяев? В особенности,
когда они выглядят одинаково, одинаково разговаривают и нарушают правила
схожим образом? Свободы, спасающие спасителей, так же спасают и негодяев и
дают им возможность раздирать всё общество на части. Ограничения, мешающие
негодяям, также мешают творческим Динамическим силам эволюции.
Сложился чуть ли не обычай: люди приезжают в Нью-Йорк, предрекают
судный день того или иного рода а затем ждут, когда он исполнится. Это
бывает и сейчас. Но судный день до сих пор так и не наступил. Нью-Йорк
постоянно катится в ад, но каким-то образом никак не может попасть туда.
Постоянно меняется. Всегда меняется, как кажется, к худшему, но вдруг
среди всего этого появляется нечто Динамичное, о котором никто раньше и не
слыхал, и худшее забывается, ибо это новое Динамическое (которое тоже
меняется к худшему) занимает его место. Что выглядит как ад, всегда
оборачивается чем-то иным.
Когда нечто новое и Динамичное стремится попасть в этот мир, оно
частенько выглядит ужасно, но такое может родиться в Нью-Йорке. Такое
может случиться.
Думается, что такое может случиться где угодно, но это не так. Должен
быть человек определённого склада, который глянул бы и воскликнул: "А
ну-ка погоди!
Это ведь хорошо!", без оглядки на то, не говорит ли кто-либо ещё в том
же духе.
Это уже редкость. Это одно из немногих мест в мире, где люди не
спрашивают, одобрено ли это кем-либо ещё.
Вот так, подумал Федр, Метафизика Качества объясняет невероятные
контрасты лучшего и худшего из того, что видишь здесь. И оба существуют
здесь в потрясающей интенсивности, ибо Нью-Йорк никогда не зарекался
сохранять свои статические структуры. Он всегда готов к переменам.
Несмотря на то, готовы ли вы к ним или нет. Из этого возникает его ужас, в
этом его сила. Сила его в распущенности. Это свобода быть настолько
ужасным, которая даёт и свободу быть таким хорошим.
Таким образом жизнь бьёт здесь ключом всё время, и возникает та
Динамическая искра, которая спасает всё. Среди всего того, что не так, она
всё-таки вспыхивает.
Так же как и с детьми. Их и не видать, но они-то ведь здесь, растут как
грибы в потайных местах. Однажды в будний день Федр пошёл в музей и там
оказались их многие сотни. Они показывали пальцами на минералы и
динозавров, хватали друг друга за руки, держались за руки и время от
времени оглядывались на учителя, чтобы удостовериться, всё ли в порядке. И
затем вдруг они все исчезли, как будто бы их там никогда и не было.
То, что вы видите в Нью-Йорке, зависит от ваших статических структур.
Динамичным Нью-Йорк делает то, что он всегда нарушает какие бы то ни было
структуры. Вот сегодня утром в ресторан заходит черный как головешка
бандитского вида кореш в грязной вязаной шапочке на голове. На нём грязная
синяя атласная куртка, грязные кроссовки от Рибок. Заказывает кофе, и ему
вынуждены подать, ибо таков закон, и что же он делает дальше? Достаёт
пистолет? Нет. Ну угадайте ещё раз. Он достаёт газету "Нью-Йорк Таймс".
Начинает читать раздел книжного обозрения. Он из интеллектуалов. Вот таков
Нью-Йорк.
Бах! Всегда увидишь нечто, к чему ты совсем не готов. И не всё так уж и
плохо в этом контрасте богатства и бедности. Когда принимается масса
статичных законов, чтобы отсечь худшее, то с ним пропадает и лучшее, искра
исчезает, и остаётся лишь масса загородной безвкусицы. В этом некое
психологическое горючее, которое заставляет многих предпринимать такое,
что в противном случае им было бы делать лень. Если бы у всех здесь был
одинаковый доход, одинаковая одежда, одинаковое происхождение, одни и те
же возможности, то весь город вымер бы. Физическая скученность и
невероятный социальный поток придают этому месту такую силу. Город
заставляет каждого подняться хоть на ступеньку выше. Или же сбрасывает на
десять ступеней вниз. А может на сто ступеней вверх. Он сортирует людей. И
так было всегда: миллионы богатых и бедных перемешались, небоскрёбы и
парки, бриллиантовые тиары в витринах и пьяная блевотина на улице. Вас это
и шокирует, и вдохновляет. Дьявол занимается гнусностями на ваших глазах!
И мимо нищих проходят в свои длиннющие лимузины с личными шоферами первые
люди. Фюить!!
Проезжай! Не сбавляй хода!
Видишь людей, улыбающихся тебе и тут же готовых смошенничать. Иногда не
замечаешь людей, которые хмурятся при виде тебя, но втайне помогают тебе
как только могут. В разговоре с вами они держатся отчуждённо, но при этом
чувствуешь скрытое к себе расположение. Это те выжившие, которые своими
ладонями отполировали множество острых углов. Он-то знают, чем живет этот
знаменитейший город.
Стало смеркаться. И стало холодней. Подступала депрессия. Рано или поздно
она всегда наступает. Адреналин уже почти вошёл в норму и всё ещё
снижался. Он замедлил шаг. Федр подошёл к какой-то зелени и узнал
Сентрал-парк. Здесь было ветренее. Дуло с северо-запада. Из-за ветра и
наступает холодная погода. Деревья стали темными и тяжело покачивались на
ветру. На них всё ещё сохранились листья, вероятно потому что здесь ближе
к океану и теплее чем было в Трой и Кингстоне.
Проходя вдоль парка, он обратил внимание, как здесь тихо и спокойно
несмотря ни на что. Из всех памятников, доставшихся городу от
викторианцев, шедевр Олмстеда и Во всё-таки самый великий, подумалось ему.
Если их интересовали только деньги, власть и тщеславие, то почему же он
оказался именно здесь?
Интересно, что бы подумали викторианцы о нём теперь? Их бы поразили
небоскрёбы вокруг памятника. Им бы понравилось, что деревья стали такими
большими. У него сохранилась старая литография Карриера и Ива, на которой
в парке почти нет деревьев. Возможно, они посчитали бы парк приятным
местом. По всему остальному в Нью-Йорке у них было бы другое мнение.
Они несомненно оставили свой отпечаток на городе. Он всё же существует,
несмотря на декоративное искусство и Бохаус. Именно викторианцы построили
город, размышлял он, и глубоко внутри это всё-таки их город. Когда их
кирпичные дома с декоративными пилястрами и антаблементами вышли из моды,
их стали считать апофеозом уродства, а теперь, когда таких домов с каждым
годом становится всё меньше, они придают особую прелесть всему блеску
двадцатого века.
Викторианское кирпичное рококо и каменная кладка, чугунное литьё. Боже,
как они любили украшательство. Это шло наряду с развитием языка. Что было
конечным последним доказательством их выхода из дикого состояния. И они
действительно считали, что им здесь это удалось.
Везде видны мелкие знаки того, что они думали о городе. Барочные фризы
и горгульи, ждущие бала разрушителей. Железные мосты на заклёпках в
Сентрал-Парке.
Чудесные музеи. Львы у входа в публичную библиотеку. Они оставляли свой
образ в скульптуре.
Всё ненужное украшательство, оставшееся от них, - это не просто
тщеславие. В этом было также много любви. Они так носились со своим
городом потому, что любили его. Они платили за все эти горгульи и чугунное
литьё так, как недавно разбогатевший отец покупает моднейшее платье
дочери, которой он гордится.
Теперь просто осуждать их как напыщенных снобов, ведь они и стремились
получить такой отзыв, легко игнорировать историю, сотворившую их такими. А
сами они изо всех сил старались не обращать на историю внимания.
Викторианцы тщательно хотели скрыть от нас, что в действительности они
лишь кучка богатых выскочек. Ведь большей частью это были деревенские,
неотёсанные, набожные люди, которые после Гражданской войны, перевернувшей
их жизнь, вдруг оказались в самом водовороте индустриального века.
Прецедента этому не было. Не было никаких руководств к тому, что им
надо делать.
Возможности, открытые сталью и паром, электричеством и наукой,
инженерным делом - потрясающи. Они богатели так, как им не снилось даже в
самых буйных снах, деньги текли рекой и не было признаков того, что они
иссякнут. И таким образом многое из того, за что их стали осуждать
позднее, их страсть к снобизму, пряничной архитектуре, декоративному
чугунному литью, это лишь манеризм порядочных людей, которые старались не
ударить в грязь лицом. Единственным богатым образцом для подражания была
европейская аристократия.
И всё же мы склонны забывать, что в отличие от европейских
аристократов, которым они подражали, американские викторианцы были очень
творческим народом. Телефон, телеграф, железные дороги, трансатлантический
кабель, электрическая лампочка, радио, фонограф, кинематограф и технология
массового производства - почти все достижения техники, ставшие нормой в
двадцатом веке, тоже ведь в действительности были изобретены
викторианцами. Этот город просто состоит из их структур ценностей! Именно
благодаря их оптимизму, вере в будущее, их кодексам мастерства и труда,
экономии и самодисциплине мы в действительности сумели построить Америку
двадцатого века. С тех пор, как исчезли викторианцы, всё течение нынешнего
века направлено на выхолащивание этих ценностей.
Можно представить себе какого-нибудь старого викторианского
аристократа, вернувшегося на эти улицы, как он озирается, и затем, как
каменеет у него лицо при виде того, что теперь есть.
Федр заметил, что почти совсем стемнело. Гостиница уже близко. Переходя
улицу, он увидел как порыв ветра взметнул вверх обрывки бумаги в свете фар
такси. На крыше такси была реклама "ПОСМОТРИТЕ НА БОЛЬШОЕ ЯБЛОКО", а под
ней название какого-то туристического агентства с телефонным номером.
"Большое яблоко". Он почти физически ощутил то отвращение, с которым
викторианец отнесся бы к такому прозвищу.
Они-то никогда не думали о городе таким образом. Их сердцу было бы
ближе "Большая возможность", "Великое будущее" или "Имперский город". Они
видели город как памятник своему величию, а не то, что они пожирают.
"Ментальность, рассматривающая Нью-Йорк в качестве "Большого яблока",
-сказал бы викторианец, - это менталитет червяка". И ещё мог бы добавить:
"Естественно, червяк называет его так лишь из лучших побуждений, но это
только потому, что червяк не имеет понятия о том, к чему приведёт поедание
Большого яблока".
Швейцар в гостинице вроде бы узнал Федра, когда тот подошёл, и открыл
стеклянную дверь с золотой надписью на ней с профессиональной улыбкой и
галантностью. Но улыбнувшись в ответ, Федр понял, что швейцар вероятно
"узнаёт" каждого входящего. Такова его роль. Часть Нью-Йоркской иллюзии.
Вестибюль представлял собой сочетание приглушенной позолоты и плюшевого
интерьера викторианской элегантности с преимуществами достижений
двадцатого века. Лишь завывание ветра в щели дверей лифта напоминало о
внешнем мире.
В лифте он подумал о вертикальных потоках воздуха в таких зданиях и
задумался, а есть ли компенсирующие вертикальные потоки снаружи. Может и
нет. Теплый воздух из лифта просто поднимается в небо после выхода из
здания. Холодный же воздух будет поступать от горизонтальных потоков с
улицы.
Пока он отсутствовал, комнату прибрали и заправили постель. Он бросил
тяжёлую сумку с почтой на кровать. Теперь у него не так уж много времени
на чтение почты. Прогулка заняла у него гораздо больше времени, чем он
предполагал. Он чувствовал себя уставшим и расслабленным, и это было
приятно.
Он включил свет в гостиной и услышал какое-то жужжанье у лампы. Сначала
он подумал, что лампа неисправна, но затем заметил, что гудит какая-то
большая мошка. Он понаблюдал за ней немного и удивился: "И как только ей
удалось залететь на такую высоту?" Он полагал, что мошки водятся лишь
близко к земле.
Порхая у абажура, мошка вписывалась в викторианский декор помещения.
"Должно быть, викторианская мошка, - подумал он, - вечно стремится на
верхотуру.
Затем, добравшись до цели, сгорает и падает в прах под ногами".
Викторианцы любили такие образы.
Федр подошёл к большой стеклянной двери, ведущей, казалось, на балкон.
Но внутренность комнаты отражалась в стекле и ему пришлось приоткрыть
дверь. В промежутке он увидел ночное небо и вдалеке разбросанные огни в
окнах других небоскрёбов. Распахнув дверь пошире, он вышел на балкон и
почувствовал холодный воздух. Здесь на верхотуре было ветрено.
Чувствовалась высота. Он отметил, что находится почти вровень с крышами
домов на другой стороне большого тёмного пространства центрального парка.
Балкон сделан из какого-то серого камня, но из-за темени разглядеть не
удалось.
Он подошел к каменным перилам и посмотрел вниз.
:ФЮИТЬ!!!:
Далеко внизу машины похожи на божьих коровок. Большей частью они были
желтого цвета и медленно ползли как козявки. Желтые, должно быть, такси.
Так медленно двигаются. Одна из них подъехала к обочине прямо под ним и
остановилась. Затем Федр еле заметил, как из неё вылезла точка, должно
быть человек, и пошла к подъезду, в который он входил сам:
Интересно, сколько времени будешь падать отсюда. Секунд тридцать?
Меньше.
Тридцать секунд - долгий срок. Гораздо вероятнее секунд пять:
Он этой мысли ему стало не по себе. Дрожь передалась в голову, и та
закружилась.
Он осторожно отступил назад.
Затем он посмотрел вверх. Небо не совсем было ночным. Оно пылало тем же
оранжевым заревом, которое они с Лайлой наблюдали в Ньяке. Только здесь
гораздо интенсивней. Вероятно, это атмосферное загрязнение или даже
обычный морской туман, отражавший свет фонарей снизу, и складывалось
ощущение, ты что вовсе не на улице. Город-Гигант подавлял собой даже
небеса.
Как теперь тихо. Почти безмятежно. Странно как-то здесь наверху
смотреть на шум, джунгли, толчею внизу, а здесь верхняя зона тишины. Когда
находишься внизу на улице, об этом даже не задумываешься.
Не удивительно, что миллиардеры платят огромные деньги за площадь здесь
в небесах. Если у них есть место подобное этому здесь наверху, где можно
укрыться, то тогда можно терпеть и ту конкурентную жизнь внизу.
Гигант может быть и очень добрым к вам, подумал он.
: Если захочет.
18
Лайле совершенно безразлично, куда она идёт. Она так сердита на капитана,
что даже хочется плеваться. Ублюдок! И что он себе воображал, когда назвал
её так:
"Сучка, устроившая собачью грызню". Ей надо было съездить ему по морде!
И что он знает? Ей надо было ответить: "Да, а кто сделал меня такой?
Сама я, что ли? Ты меня ещё не знаешь!" Надо было сказать: "Никто меня не
знает. И ты никогда не узнаешь. Да я скорее умру, чем ты узнаешь меня. Но
Боже, Боже мой, узнаю ли я когда-либо ТЕБЯ?" Вот что надо было сказать ему.
Ей так опротивели мужчины. И слышать их даже не хочется. Им лишь бы
испачкать тебя. Всем им только этого и хочется. Просто испоганить, чтобы
ты стала такой же как они. А затем тебе скажут, какая же ты сучка.
Вот что она получила за то, что была откровенной. Разве не смешно? Если
бы стала лгать, то всё было бы хорошо. Если бы она действительно была
сучкой, то стала бы она рассказывать ему тогда о Джейми? Нет.
Действительно смешно.
И что теперь ей делать с рубашками? Теперь-то она их ему не отдаст. Ей
уж надоело носить их. Она столько часов потратила, выбирая их, а теперь
придётся нести их обратно. И чего это она старалась понравится ему?
Непонятно. Что бы ты ни делала, они всё равно постараются показать, что ты
хуже их.
Ведь ничего дурного не делаешь, никому не причиняешь зла, ничего не
крадёшь, и всё-таки тебя ненавидят лишь за то, что ты любишь. До того, как
они получат своё - ты просто ангел, а как только получили - ты просто
шлюха. Некоторое время.
Пока снова не разогреются. И тогда ты снова ангел.
Она никогда не выходила на панель каждую ночь. Она не из числа
отъявленных. Так, изредка, под настроение. И ей это нравилось. Всегда. Всё
время. Каждую ночь. Ну и что? И не всегда ей это нравилось с одним и тем
же мужчиной. И ей наплевать, что о ней подумают люди. И ей также нравились
деньги, чтобы тратить. Ей нравилось выпивать и многое, многое другое.
Сложить всё это вместе, и получится Лайла, вот что надо было сказать им.
"Даже не пытайтесь сделать из меня кого-нибудь другого. Ничего не выйдет.
Я ведь просто Лайла, и такой буду всегда.
А если я не нравлюсь тебе такой, как есть, то можешь проваливать. Ты
мне не нужен. Никто мне не нужен. Да я скорее сдохну. Такая уж я есть."
Вот что надо было ему сказать.
В витрине появилось её отражение. По виду она куда-то торопится. Надо
помедленнее. Ей ведь некуда спешить. Да ей и некуда идти, кроме как на
яхту, чтобы оставить там вещи.
Как глупо, что она рассказала ему всё. Таким как он нельзя говорить
всё. Если сделаешь это, то они исчезну
...Закладка в соц.сетях
