Жанр: Драма
Степная книга
... - "Отчего ж сучка?!" - "А оттого, что дерет.
Петька, слышь, когда твою- то палить будем? Больно долго ты с ней..." - "В
круг не дам." - " А чего так? Нешто мы для забавы - мы для души палим." -
"Все равно не дам. Я ее домой отошлю, мамаше, сохранила чтоб." - "Ишь ты...
Какое у тебя нутро нежное, падло. А тогда и не подсаживайся, когда чужой
бабой дымят. А если пыхнуть хочешь, то по-человечески обратись - я тебе
беломорину дам, подавись."
Горе в котелке
Котелок - это такое приспособление, из которого солдат ест и пьет,
чтобы дольше пожить на свете. А живой, он опять же изнывает от голода и
засыпает со снами о пищевом довольствии. Голодать солдату больно и страшно.
Утром, днем и вечером служивый шагает быстрей в столовое помещение, будто за
быстро съеденным завтраком или обедом наступает стремительней и неотвратимей
новый день, с которым, младенчески посапывая горячими ноздрями в котелке,
является и новая каша. Она коротко живет на земле, и солдату очень успеть
надо к ее рожденью, а иначе будешь ковыряться ложкой в сырой холодной каше,
будто в земле.
А ведь на земле не только каша или человек умирают, а много-много
всего! И пшено, привезенное из полка на прокорм, оказалось мертвым, то есть
таким, что только в землю было можно зарыть. В роте упрямо варили из него
кашу и надеялись, что оживет. Но пшено не оживало и было в столовом
помещении тихо и грустно, будто на кладбище. И только однажды, на
государственный праздник, обрадовали: выдали яблочного повидла, печения и
конфет.
К исходу месяца было уже привычно слышать, как уважающие бога просили
его послать хорошей каши, как материла тогда же тыловиков ротная комса, а
все остальные громко полагались на судьбу и даже верили, что дожди капали
все лето к несчастью. Приходя в столовую и пробуя сварившееся пшено, солдаты
что ни день узнавали, что счастью их снова не бывать, а несчастье их -
прошлось важно по столам, наплевало со стервецой в котлы и чайники,
выставленные обслугой, да растворилась под общее замиранье в поварском чаду,
имея одно строгое должностное выражение.
Вот кашей принялись давиться, она оказалась чужой тухлой на вкус. "Что
же это?" - раздался в тишине голос. "Подвела кашка..." - вздохнул кто-то с
уныньем. Солдаты поднялись от котелков и стали горевать. За оконцем, в
степи, ветер вылепливал из глины облаков прохладные степные сумерки, которые
закат багряно обжигал и суровил. Было душно и темно. Служивые теснились за
долговязыми тощими столами, которые и сами встали рядом, от стены к стене,
будто за хлебом и кашей.
Вот солдат, татарчонок, потянулся к чайнику и налил в кружки, себе и
товарищу. И тот отхлебнул: "Тьфу...Помру я... Какой это враг приготавливал?!
Лужа, из лужи пьем." Тогда татарчонок захрустел всухую сахаром и сказал,
стыдно улыбнувшись: "Сладкий он."
Товарищ его облапил голову руками, буркнул: "Так это во рту сладко, а
жрать чего?"
И кто-то из ближних посочувствовал: "Вот и чай начали заваривать
тухлый, разве это жизнь?" - "А я бы всех поубивал!" - "И я бы." - "Верно,
так их..."
В столовой стало одиноко и тихо, будто все ушли куда-нибудь. И посреди
молчаливого человеческого горя стала слышной природа. Она вошла в мир, как
ветер на покинутое огнище, и громко обживалась, раздувая оставленные уголья.
Гудел ветер. Вечеряли под полом мыши. Жужжали мухи, побираясь подле
котелков, и комар - садился на солдата, чтобы попить его крови. Потягивал
носом комариным, упирался шестью лапами в казенную плоть и впивался с
усердием, будто за своей кровью прилетел или по генеральскому указанью.
"Гады... " - "Убить надо." - сказал тихо татарчонок. "Верткие они, не
убьешь..." - пожаловался его товарищ, из которого уже выпивали комары, и
плюнул от злости в свой котелок. "И чай в него вылей, и посоли!" - крикнул
кто-то. "Верно, смешивай, надоело терпеть!"
Начался разброд, служивые загалдели, мучая, а то и вытрясая котелки.
Каша повалилась кучами на стол, ею забивали по горло чайники, ошметьями ее
звездили, награждали грудастые стены - с нею не знали, что сотворить. И чай
выливался на пол, его помои топтали сапогами, будто живье. А за окном
помещения бродило столовое электричество в сумерках. Было поздно уже. Едва
показавшись в дверях, что-то темное выругалось по матери, и стало похоже на
ротного капитана - с мохнатыми усами, оковалками кулаков и головой.
Разглядев смуту над котелками, ротный попятился из столовой, так как давно
думал, что солдатня за тухлую кашу его побьет или откажется служить,
взбунтовавшись.
"Осадиии! - вскричал ротный у самого порога, ухватившись за пистолет. -
Расстреляю, вашу мать, разойдись..." Солдатня стихла, но с места не
сдвинулись. Воздух прокис страхом и злостью, один шаг мог обрушиться дракой,
пролить кровь. Не стерпев, чуть не плача, ротный обратился к собравшимся: "
Ну, ребятки, не балуйте, не в первый же раз..."
На плац он вышел, когда служивые уж выстроились, одинокий и чужой. Рота
по его приказу шагала к пожарным бочкам, чтобы помыть котелки, откуда, с
хоздвора, возвращались молчаливым разбродом. И новым стало, что ложки в
пустых вымытых котелках голодно скреблись и звенели, выворачивая душу, будто
мешок. Котелок дышал кашей и чаем. В его глуби было покойно, сухо и тепло.
Так что каждому хотелось пробраться в свой котелок и пожить, хоть одно
короткое мгновенье, в сытости и тепле. Позвенеть из обыкновенной
человеческой подлости оттуда ложкой, а потом еще позвенеть, и еще.
Караульная элегия
Ящерки любили на песке.
Любили бесстрастно. Сухо протирались шелудивыми спинками. Замирали.
Бесчувственно тыкались обугленными рыльцами в песок. И гневливо теснили друг
дружку раздувшимися зобками.
Но это степняку понятно, что они любили и что на песке, у него глаза со
степями свыклись. Иные, полагаю, не приметили бы и вовсе, а так - поглядевши
на оживший песок, подумали, что ветер это - зябью его покрывает.
А еще я полагаю, что, народившись в лагере, ящерки и погибали в нем.
Как ни трудись, а не могли они на волю из бурой накипи проволок
выплеснуться.
Зеки изводили ящерок шутейно - кто первый забьет. Но затем жрали
угрюмо, будто французы лягушат, приготавливая на воровских костерках. А
нажравшись вдоволь, забивали уже просто так - чтобы забить.
Еле живыми подбираясь к запретке, ящерки с наступлением темноты
перебегали в караул. С зарубами, измученной кожицей, на которой, бывало,
отловив беглянку, солдаты разглядывали наколотые зеками кресты или виселицы.
На виселицах висели они, конвойные, будто б с лягушачьими лапками,
вместо ног.
Осерчав, занедужив, солдаты растаптывали ящерок сапогами, чтобы не
оставалось от увиденного и следа, и чтобы забыться потом от жестокости
нечаянных расправ.
Дальше караулки ящеркам ползти было некуда. Выложенная натесанными
глыбами, она и тогда бы отворяла с неохотой тяжелые, окованные железом
двери, когда бы выносили из нее в гробах.
Подле дверей, имевших на своих створах набухшие и рыжие, как сосцы,
советские звезды, томились солдаты из бодрствующих, чтобы не случилось с
караулом беды: смертей, а может, и тех виселиц, которые они видели. Томились
в тени. И два оскалых, ребристых корой дерева, как бродячие собаки, жались к
людям, дрожали ознобисто от ветерка, чего-то боясь. Это были дикие яблони, и
солдаты из бодрствующих лежали под ними, отгоняя сорванными ветками
погустевших от зноя мух. Конвойные томились.
Они оглядывали караулку, шествуя глазами от стены к стене. И ничто на
земле не жаловало милостью склониться над собой, подивиться, порассуждать и
потешиться походя словцом мудреным, из тех, что пришлись когда-то по нраву
своей бесполезной красотой.
А потому конвойные оглядывали караулку, шествуя глазами от стены к
стене, будто выгуливали присмиревшие в заточении души.
И старослужащий Сухов приметил, как любились ящерки на песке. Но
поначалу сробел подсказать дружкам и украдкой подглядывал за ними в
одиночестве.
Принужденные бодрствовать дружки почувствовали молчок Сухова и с
насторожением ожидали, когда зашевелятся его сомкнутые губы, чтобы не
отвадить от откровения вовсе.
И Сухов сказал: "Глядите, на песке ящерки мнутся... Из этого дети
рождаются." Служивые задышали тише.
Кадыев задумчиво улыбнулся и, чуть помедлив, ответил: "Е-е-е, зачем
врешь? Долго надо, чтобы детка родить получилось." - "Это ж почему?" -
спросил Ероха. "Погулять для себя надо? Надо. Целовать надо? Надо. И калым
платить. И чтобы девушкой была. И еще - подумать надо!" - "Правда что ли,
Сухов?"
Сухов кивнул: "Это долго надо. У меня с Веркой- прапорщицей так же
было, вот только не родила почему- то...сука."
Кадыев сладковато зачмокал губами: "Кадый верно говорит. Если спешить,
то и пожить не получится." - "А разве у ящерок бабы с мужиками есть?" -
осторожно спросил Ероха.
"Изо рта что ли такую их гущу наплевали?!" - ухмыльнулся Сухов. Ероха
покраснел от досады: "Врешь, я не малец какой- то, я сам знаю... У баб груди
должны быть! А где они у той ящерки? Если без грудей, то мужик, стало быть.
А мужик от мужика не родит." - "Я тебе в морду дам, ты же и бабы голой не
видел." - "Я не видел?! Сам ты, Сухов, про Верку врешь, ведь и заговорить с
ней боялся, а не то что..."
Служивые сцепились. Сплелись жилистые руки с комьями мускулов,
походивших на землю, облепившую вырванные корни. Зашумело в голове, а
глотках заклокотало. Сухонько затрещали костерками гимнастерки и, будто
охваченные пожаром, заметались горячие молодые тела.
Заскучавший Кадыев отступил на полшага от бьющихся, будто бы припекло.
"Е-е-е, зачем поспешили, - зачмокал он, - если спешить, то морда бить
получается. Надо долго. Надо поглядеть..." И Кадыев, прищурившись с
хитринкой, глядел. А ящерки любили на песке, окутывая свою любовь, как
тайну, пыльным облаком. "Ты баба или мужик? - обратился к ним Кадыев. - Эй,
почему молчишь?!"
Ящерки молчали долго. Из-за долгого их молчания получилось, что Кадыев
поднял обломок красного кирпича, которым в караулке было положено натирать
до сурового блеска параши. Он покачал обломок в руке. Примерился. Попыхтел.
Подумал. И, размахнувшись от плеча, бросил в ящерок, изнывая душой так,
будто промашка уже случилась.
Кирпич рассыпался кровавыми брызгами. Не успев удивиться и попрощаться
не успев, ящерки лежали на земле бездыханно и только хлопали по песку,
устало затихая, хвостами, будто тихо били в ладоши.
Осторожно ступая, не веря в свою удачу, Кадыев подкрался к их трупикам.
"Вот какие!" - он поднял ящерок за хвосты и разглядывал. Нежным брюшком
ящерки и впрямь походили на ладоши, но грудей и того, что мужикам положено,
Кадыев не отыскал. Он насупил брови, но, как долго ни хмурился, понять этого
не мог. "Эй! - закричал он. - Не надо юшка пускать! Это не мужик и не баба -
это не человек!"
Дерущиеся замерли. Лениво поднялись с земли. И обступили, пошатываясь,
Кадыева. " Замучил, что ли, нерусский? - сказал уныло Ероха. - Слышь,
Засухин, зазря, выходит, сопатки корявили... ха..." - "Покажь," - Сухов
протянул руку, и Кадыев разложил на ней убитых ящерок. "Ты погляди какие!" -
с надеждой проговорил он.
"Зеленые и склизкие, верно..." - перебил не без задора, приглядываясь к
ящеркам, Ероха.
"Эй, не говори так... Хороши ящерки. Таких ни у кого нет," - сказал
Кадыев.
Сухов погладил их пальцами и улыбнулся: " Будто живые,
а? Заснули будто..."
Ероха махнул рукой и пошагал в тенек под дерево. Он сел на землю,
раскинулся по прохладному стволу и закурил папиросу.
Сухов что-то проворчал и, пересыпав ящерок погрустневшему Кадыеву,
пошагал к Ерохе подкуривать от его огонька. И потом они задымили заодно.
Блуждали, отрешившись, глазами по караульному дворику, от стены к стене,
будто бы взявшись за руки. Из караулки вывалилась понежиться под солнцем
солдатня. Заметив стоявшего посреди дворика Кадыя, конвойные подходили к
нему, а потом молчали и курили папиросы, оглядывая мертвяков. Бережно
растолкав собравшихся, Кадыев высвободился из круга и, подойдя к дереву,
встал, чего-то томительно дожидаясь, подле старослужащих.
"Ну, чего тебе? - засопел Ероха. - Выкинь. За забор выкинь." - "Ты
погляди какие... - еле слышно произнес он и прижал ящерок ближе, будто
укрыть хотел.
"Не так это! - засомневался Сухов. - Замучить, чтобы выкидывать потом?
Будто и не было ничего?! Будем... хоронить. Вставай, Ероха...Я уже приглядел
местечко... У стены похороним, чтобы не топтали."
Кадыев ожил и засопел счастливо:" Эй, тебе что сказано? Вставай! Надо
землю искать. Засухин! Чтобы хорошо хоронить, надо долго искать, потому что
умирать больше не получится."
Они поднялись. И за ними, молчаливо покуривая, пошла солдатская толпа.
Глубоко затягиваясь папиросой, кто-то морщился и, запрокидывая лицо в небо,
грустно выдыхал: "Так и мы сгинем... "
Первыми шли Сухов и Ероха и потому были торжественней других, не
позволяли себя отплевываться в песок. Они отмахивались яблоневыми ветвями.
Мухи улетали, и покачивание, становясь неспешней, рождало в душе, под
ленивую поступь старослужащих тихую грусть.
Усопших нес Сухов, тупо глядя на ладони, в которых покоились они,
укутанные в лопушину.
Поспорив о том, какой ей быть, могилу вырыли штык-ножами наподобие
человечьей. "Во какие! - приговаривал Кадый, укладывая поудобней. - Что надо
ящерки!" - "Хороним ведь как людей, может, и имена дадим? Зойка хоть или
Света?" - "Неее, - протянул Кадыев. - Имя узбекский надо. Пусть Гульчатай
или Акрам будут. Зойка, Светка - так не человек, так собаку свою зови." -
"Что "гульчатай", что "чайник". У вас имена - звук один." - "Эй, зачем
говоришь плохо?" - "Что попусту треплетесь-то! - вмешался Сухов, поднимая
глаза от земли. - У них имена есть: ящерки!" - "Он толково говорит, не нужны
эти имена, дохлым к тому же. Вот если бы они на свет родились..."
Сухов отыскал в кармане пятак и положил в могилу. "Для памяти это..." -
пояснил он. Растоптав сухие комья, ящериц засыпали.
"Негоже, - сказал Сухов, глядя на песчаную гладь. - надо бы холмик
какой или метку. Похоронили ведь, а то мрут, где ни попадя, как мыши...
Ероха, ты хотя бы видал мышь, но не так, чтобы убитую, а которая своей
смертью издохла? - "Не... И где они дохнут? Их же на земле больше людей
будет." - "А они, говорят, своих мертвяков пожирают. Хлебом клянусь, как
издохнет, так и жрут сразу. Это покуда живая - ползай, шурши, а если
преставишься, то захавают и оближутся, твари. Они с голодухи же..." -
"Хорошо, что мне на камень попалась!" - произнес Кадыев украдкой. - "Не то
слово! Все равно бы сдохли. А теперь как люди - в земельку легли." - "Куда
же вы! - остановил Сухов. - Я говорю холмик нужен какой или меточка, не
зазря же землю рыли." - "Да хоть бы ветку воткни! - нашелся Ероха,
протягивая Сухову яблоневую ветвь, которой от мух отмахивался. - Чем не
примета? Она, может, и корни пустит и зацветет." Сухов принял ветвь и,
подумав, вдавил в землю.
"Ты поглубже! - заволновался Ероха. - Чтоб до ящерок дошло, они же как
удобрение будут." - "Земля не примет, - сказал Сухов, вдавливая все же
поглубже." - "А ну как примет! - Ероха спустил штаны и стал оправляться на
ветку - Надо, чтоб попервой не засохла..."
Кто-то из солдат пристал к нему. Заскучав, припустил шаровары и Сухов:
"Тогда и к вечеру наведаем. Этого добра не жалко."
Мировая ночь
Что-то живое заворочалось у Сухова в ноздре, отчего он немедля приутих,
замлел и вдруг чихнул, сколько было страсти, будто и душу вытряхнуть хотел.
Чих был шире ночной мглы, по которой он пронесся раскатисто. Овчарка,
дремавшая на цепи подле постовых ворот, встрепенулась ото сна и залаяла,
удушливо хрипя, бросаясь в аукающую темень, что обступала кругом склад
степной роты, охраняемый ею, а также троицей солдат. Когда овчарка
насытилась злостью своей, лаем, и устало улеглась на место, ничего больше не
боясь, тогда темнота ожила - в ней зашевелились человеческие голоса.
"Вот брехло... Нагнала страху-то!" - продохнул Сухов и утер
расхлябавшийся нос. Биение жизни возвратилось в сердце, будто вспугнутая
птица в гнездо. Не видя во мгле своих рук да ног, Сухов со страхом
задумался, из чего он состоит, как тело и личность, и прислушался к себе - и
обнаружил с приятным щекочущим трепетом, что где-то в нем буднично работало
сердце, размышлял ум, колыхалась душа.
"Не долечили тебя в госпиталях." - сказал обыкновенно Отрошенко, такой
громадный и сильный, что даже не вздрогнул, когда раздался чих.
"Какое там лечение... - рассудил Сухов. - Таблеток не дают, кормят
лапшой. Выгодней болеть зимой, а не летом. Хоть погреешься! А так выходит,
задаром болел, за лапшу." - "А чего лапша, ты расскажи! - попросил Ероха. -
Ее с чем там дают, как у нас?" - "Да отвяжись, вот пристал... Слышь,
Отрошенко, пойдем склады осмотрим - надо, все же пост." - "Это можно... Ну,
можно... Да ну их, еще ходить... Небось, не утащут, буду я выслуживаться.
Подумаешь, можно и лапшу жрать, да, Ероха, не помрем? Хоть бы рассказал,
правда, с чем она там, хоть послушаем, а то сил моих нет, скукота."- "Нечего
мне больше рассказывать, с вами всю жизнь проговоришь." - "Это верно...
Жизнь... А вот Ероха, дурак, звезду на небе открыл." - "Какую еще звезду?" -
насторожился Сухов.
"А такую... Прославиться хочет... Чего молчишь, дурак, давай
рассказывай, послушаем... Ероха, слышь, не молчи!"
Ероха, было затаившийся, отозвался из темноты: " Я просто на небо
поглядел, и вижу огонек. И каждую ночь мигает, как заведенный, а днем ничего
нет - я глядел. Если днем нет, то, значит, звезда. Раньше такого не было, а
вдруг начало мигать. Сам не видит, а вот, обзывает дураком." - "А ведь
мигает, так точно! - ахнул Сухов, и проговорил, не отрываясь, запрокинув
голову в чернеющую высь - А ты Ероха дурак, дурак... Звезды разве мигают?
Самолет мигает, ракета... А так высоко одни ракеты могут летать, это же
космос. Это, наверное, корабль космический. Он за сутки пролетает вокруг
земли, а ночью оказывается в этом месте, прямо над нами, и мы его наблюдаем.
Видно, недавно запустили. Вот он будто стоит, а на самом-то деле с бешенной
скоростью летит!" - "Плевок тоже летает." - гоготнул Отрошенко.
"Да ну вас... - расстроился Сухов. - Чего с вами говорить..." - "А
огонек, глянь, как мигает, похоже, знаки подает или на фотографию снимает."
- подумал радостно Ероха.
"На фотографию?" - удивился Отрошенко и смолк, а Сухов сказал запросто
в наступившей тишине, закуривая папироску: "А по-твоему в космос от нечего
делать посылают, понятно, что фотографируют все сверху, исследуют. Вот
коробок спичек могут сфотографировать, такая стала техника. Тебя вот
могут..." - и здесь уж сам тихонько гоготнул.
Затаив дыхание, Отрошенко задрал башку и доверчиво поглядел ввысь. Его
сырая мясистая туша будто вскипела, а потом с нее сбежал обыкновенный испуг.
Вареный, вялый, он думал одну мысль и безмолвно таращился на мигающий
огонек, такими же красными от бессонницы глазами. После очнулся, будто от
обмана, и сердито, обиженно заявил товарищам, странствующим в табачном
теплом дыму: "Все... Хватит... Не надо мне ваших фотографий... С души
воротит... Пойдем на обход..." - "Сам же сказал, не выслуживаться." -
припомнил Ероха. - "У меня тогда настроение другое было, вот и сказал." - "С
твоим настроением сдохнуть лучше." - брякнул Ероха. - "Вот и сдохну, а ты
молчи."
Караул, вся троица, никогда бы не поссорился. Задушевная служба была у
них на складах. Эти амбары, выбеленные гашеной известью и похожие потому на
пещеры, хранили в себе неприкосновенный запас. Он сберегался годами, так что
амбары успели сами одряхлеть. Солдаты прикреплялись к складам на всю службу
- и тут, на степном отшибе, далеко за казармами сиживали, будто на краю
земли. Караул их был ночной, утром их сменяли другие, с кем они не успевали
и поговорить.
В ночи было тихо, и только издали слышалось живое гулкое дыхание земли,
будто она ползла за караульными следом. Пустившись по тропе, сдавленной
стенами, оградами, они останавливались у складских ворот, как чудилось, на
каком-то далеком чужом месте, шаря кругом фонарями, долго проверяя замки.
Ступив на тропу, медлили с каждым шагом. Малый ход оставлял времечко, чтобы
подышать, и открывал хоть какой-то простор.
"Слышь, Сухов, тебе про Верку-прапорщицу рассказывали? Побегла она,
остались без бабы." - похвастал Отрошенко, не оборачиваясь, на ходу. "Куда,
она ж беременная?" - "Не дождался, выкинула... Поплохело ей на прошлой
неделе разом, снарядили грузовик, а вон, не довезли. В больничке полежала и
бегом, сучка пропащая, неизвестно куда, ищут ее, как дезертира, ты пойми.
Пропила брюхо-то, всем давала, ну сука она, и все." - "Женщиной она была
красивой, вот факт, нагнали тоски... " - "Это как поглядеть, может,
радоваться надо! - крикнул за спинами Ероха - Ребенку и жить было негде,
Самохина, считай, в казарме жила. И отец у него неизвестный. А теперь у
Самохиной вся жизнь впереди, и у нас дисциплины больше будет, тоже польза."
Караульные уже возвращались по кругу. Заслышав приближение людей,
овчарка поднялась и зарычала. Признав своих, она поводила умаянной головой и
подалась недалеко по нужде, рассеянно и хмуро их оглядывая. Потом забряцала
цепью и, наставив слезливые глазища в сквозные выси, завыла, глядя на звезды
и небо с человечьей жадностью, будто хотела их сожрать.
От овчарочьего воя стало еще черней и тоскливей, как если бы от страха
в одно мгновенье закрылись глаза и слышная тишина бродила бы кругом, ступая
по тяжелой от людей и растений земле, а не по воздуху. Караульные
вглядывались с опаской в черноту, хотя и сами стояли у ворот, будто
измазанные с ног до головы сажей.
"Гляньте как! - прошептал Ероха - Все равно, что негры стоим или черти,
чудно." - "Стоим же... Негры не люди, что ли... Светать станет, дурак..."
Отрошенко бросил на землю брезентовый плащ и разлегся, поклав под голову
тяжелые, ставшие ненужными руки. Засопел. Сухов долго вычищал от камешков
землю и потом растянулся без стеснения - к нему рядом Ероха, так они
улеглись. Лежа на земле не хотелось говорить. И жить не хотелось, маловатой
делалась жизнь.
"Саня, Сухов, ты спишь?" - "Нет, чего ворочаешься... " - "Сань, а
огонек-то все мигает! Я потому тебя из госпиталя ждал, что думал ты же
знающий. Давай, вон как другие, в газету напишем, ты да я. Напечатают наши
имена, будет, что вспомнить?" - уговаривал робко Ероха. "Не знаю... Надо и
Отрошенку спросить, он же вроде как тоже с нами ходит." - "Да с ним как с
бычком на веревочке - вон, храпит!" - "Я не про это, вдвоем писать - это не
воспримут всерьез. Надо побольше народа, чтобы поверили." - "Сань, а может
это инопланетяне мигают? Я думаю, это они на фотографию снимают, исследуют
нас." - "Тогда я не буду писать, этот бред несите без меня. Я бы задал
вопрос, попросил бы ответить, объяснить - вот это серьезный подход "И про
Самохину давай напишем. Еще значительней будет, они с уважением отнесутся,
когда узнают, как живем." - "Да я что, по-твоему, стукач?!"
Ероха испугался, утихомирился. И как-то незаметно уснул - так вот и
огонь затихает, гаснет. Оставшись поневоле бодрствовать за товарищей, но
точно зная, что сну некуда деться, Сухов разглядывал небо. Оно было таким
близким, что дышало ему в рожу, раздавливало грудь. Казалось, что за всем
этим миром есть настоящий, в котором и живет человек. А тут он временно
помещен, будто в утробу, чтобы потом родиться, раз и навсегда. Огонек,
усыпляя, мерцал у самых глаз Сухова. И вдруг он испугался, не фотографируют
ли? И против воли загладил волосы пятерней, будто в этот миг и выходил
снимок. Сухов еще успел подумать, что в инопланетян он все же не верит - и
не поверит, даже если увидит их своими глазами. Но какая-то последняя
тяжесть улетучилась из него, а душа, ум и совесть его покойно уснули.
Предутренний свет еще обступал спящих, а по тихим светлым мосткам,
наведенным его силой, из сумерек сходили степные просторы, травы.
Разбуженные птицы кружили над военным поселеньем и опускались на землю,
чтобы поесть. Там они клевали жуков, расхватывали вечных мошек, а
насытившись, удивленно глазели в небо, с высоты которого земля и показалась
им отчего-то ближе, родней.
Овчарка выглянула из потемок своей глухой будки, сколоченной из
нескольких истраченных патронных ящиков - чувствуя рассвет, она скрывалась в
будке, а когда уже рассветало, вылезала из нее наружу, начиная новый день в
таком порядке, и никак иначе. Зевнула всей алой пастью. И подалась из будки
прочь, будто из старой шкуры. Потянув звериную худую спину, сосчитав
позвоночки, она вдруг увидала перед собой спящих вповалку людей. Она
подобралась к ним, приклонила застывшую морду и осторожно обнюхала, а почуяв
их парное дыхание и сокрытую в нем жизнь, усадилась рядом с людьми, и,
щерясь с удивлением на солнце, расставила лапы по земле широко, крепко -
надолго, будто бы навсегда.
Солдатская
Рыжая сука, похожая на маленькую женщину, лежала, тоскливо позевывая,
на перроне.
...Закладка в соц.сетях
