Жанр: Драма
История одной судьбы
...али обману и виновны в
самоуспокоенности, которой отличался товарищ Костров.
Вершинкин и критиковал, и осуждал, но говорил о Кострове с
уважительностью.
- Я не хочу ни оправдывать обком, ни оправдываться, - продолжал
Вершинкин. - Есть решение об освобождении товарища Кострова, и я с ним
согласен. Лично я посоветовал бы товарищу Кострову спуститься на две
ступеньки пониже, не обижаться, а пойти поработать туда, где непосредственно
создаются материальные ценности. Хочу также обойтись без громких слов.
Партии они не нужны. Задача руководителя в наших условиях - это
распространение передового опыта... - Он полез в карман, достал блокнот. - Я
тут прикидывал. Мы в своем районе соберем осенью зерна по двенадцать
центнеров, льна - по три, кукурузы на силос - по четыреста центнеров.
Кукурузу посеем по чистым парам. - Он назвал еще несколько цифр, произносил
их с кряхтеньем, с опаской и вдруг решительно сказал: - А если не соберем,
заранее прошу дать мне по шапке.
Последние эти слова он сказал, сходя с трибуны.
После Вершинкина выступило еще несколько человек. Следовало, как
говорится, закругляться. Список ораторов был исчерпан, Кострову было выдано
по заслугам...
- Как, товарищи? - спросил Косяченко. - Высказалось четырнадцать
человек...
- Хватит, - сказал кто-то из зала. - Подвести черту.
- Хотелось бы послушать товарища Косяченко, - сказал кто-то еще. -
Все-таки второй секретарь...
- А что я скажу? - тут же возразил Косяченко, как-то заискивающе, как
показалось Анне, улыбаясь. - Все ясно. Все сказано. Я полностью согласен с
решением ЦК. Полностью. Критика суровая, но справедливая. Теперь надо
засучить рукава. Отвечать делом, товарищи, делом...
Он без паузы предоставил слово Прохорову.
Тот медленно, точно нехотя, пошел к трибуне.
- Что ж, товарищи, мне, собственно, нечего добавить, - неторопливо
произнес он. - Вы все знакомы с решениями январского Пленума, знакомы с
критикой, касающейся неудовлетворительного руководства сельским хозяйством.
Такой критике подверглись руководители многих областей, в том числе и вашей.
В Центральном Комитете обсуждался вопрос. Принято решение освободить
товарища Кострова от обязанностей первого секретаря. У Центрального Комитета
нет уверенности, что он сможет обеспечить подъем сельского хозяйства. Судя
по выступлениям, члены обкома согласны с этим. В качестве первого секретаря
решено рекомендовать товарища Калитина...
Анна была разочарована. Она ждала, что Прохоров выстудит с большой
речью, проанализирует состояние сельского хозяйства в области, разъяснит
ошибки - и Кострова, и обкома в делом, а вместо этого - несколько слов,
согласие с выступлениями, сообщение о решении ЦК...
Косяченко сформулировал предложение:
- Товарища Кострова, как не обеспечившего руководство сельским
хозяйством, освободить от обязанностей первого секретаря и вывести из
состава бюро.
Костров сидел, наклонив голову.
"Все-таки мужественный человек, - подумала Анна. - Не побоялся, пришел
получить все полной мерой. Не всякий способен..."
Шурыгин поднял руку.
- Исключить из партии, - сказал он. - Я считаю, что Костров заслуживает
исключения из партии.
"Ну и мерзавец! - опять внутренне возмутилась Анна. - Кому бы говорить,
только не ему. Ведь он вознесен руками Кострова. Ведь все время Кострову в
рот смотрел. Посовестился бы..."
Прохоров опять встал.
- Ну, почему же... - неодобрительно сказал он. - Разве товарищ Костров
обманывал партию? Мы в это не верим. Злого умысла у него не было. Оторвался,
зазнался. За это его и наказывают. Но исключать... По-моему, нет оснований.
За исключение не голосовал даже Шурыгин. Выбрали Калитина. Косяченко
предоставил ему слово.
Чем-то он нравился Анне меньше Кострова. Уж очень спокоен. Как-то уж
очень вежлив и обходителен. Подумать только, что происходит в области?
Снимают первого секретаря! Ведь это событие. Все волнуются. Анна хорошо
чувствует, как все волнуются. А он идет себе к трибуне с таким лицом, будто
ничего не случилось.
И вдруг Костров встал из-за стола президиума, сошел в зал и занял место
в первом ряду. Демонстративно подчеркнул, что он посторонний уже человек в
Пронске. В поступке этом, пожалуй, не было ничего особенного, вывели
человека из состава бюро, а он, так сказать, переместился теперь на то
место, которое ему отведено. Но он сразу вооружил против себя Анну. Этот
демонстративный рывок, этот выход из-за стола, это одновременное движение
вместе с Калитиным - ты, мол, на трибуну, а я вниз, - были недостойны
сильного человека.
Калитин сделал вид, что не заметил перемещения Кострова. Он далеко
отставил стоящий на трибуне графин и заговорил.
Он поблагодарил пленум за доверие и сказал, что относит это доверие к
той высокой рекомендации, о которой довел до сведения пленума товарищ
Прохоров. Заверил, что будет работать, не покладая рук. Потребовал, чтобы
другие тоже работали с полной отдачей...
Говорил четко, немногословно, привел последние данные областного
статистического управления о состоянии посевов, - он успел их получить и
ознакомиться с ними, - проанализировал их и перечислил рекомендации
январского Пленума, которые, по его мнению, годились для Пронской области.
Анна мысленно прикинула - не повторится ли с ним то, что произошло с
Костровым. Калитин выглядел как-то раздумчивее Кострова, не так категоричен,
не так риторичен. Но... право же, самой себе она не могла поручиться, что
прончане поменяли лапти на сапоги.
Все потянулись к выходу. Анна решила подождать, пока схлынет толпа. Она
боялась, что ее остановит Шурыгин, ей не хотелось с ним говорить. Мимо
прошел Калитин. Он оживленно беседовал с Прохоровым, но ей показалось, что
он задержал на ней взгляд. Анна продолжала сидеть. Те часы, которые она
провела сегодня в зале, дорого дались ей.
Иногда лучше не думать. Но не думать нельзя. Хорошо, что Костров пришел
на заседание, не оказался трусом. Но явная отчужденность от всего, о чем
здесь сегодня говорилось, доказывала, как, в сущности, чуждо ему было все,
чем жила область. Чиновник... Прислали в область - служил, Анна считала,
честно служил, старался, сколько мог, но не породнился ни с областью, ни с
людьми. Теперь поедет еще куда-нибудь...
Еще обиднее думать, что и Калитин может оказаться таким же. Посидит в
Пронске два-три года, пусть пять, свое отзвонит, и с колокольни долой. А
ведь одним умом, без сердца, народ не поднимешь. Она недовольна была и
Прохоровым. Он сказал - Калитина рекомендуют в Пронск. Но почему? Почему
именно в Пронск? Чем уж так особенно хорош Калитин для Пронска?
Не понравилось ей и поведение Косяченко. Он обязан был выступить. Он
охотно делил с Костровым успехи и не захотел делить неприятности.
Отмолчался.
Но самое ужасное, самое постыдное впечатление оставил у нее Шурыгин. К
нему она навсегда утратила уважение. Она не заподозрила его в каком-либо
обмане, она верила, что дела в Дубынинском районе действительно хороши. Как
бы ни покровительствовал Костров Шурыгину, нашлись бы люди, которые вывели
бы Шурыгина на чистую воду, прибегни он к припискам и подтасовкам Но так
бесстыдно наброситься на Кострова, которому до январского Пленума пел одни
похвалы! Перед Прохоровым, что ли, хотел выслужиться?
Ох уж эти твердокаменные псалмопевцы! Такие только и норовят уловить,
как относятся к тому или иному товарищу наверху. Они-то и избивают кадры.
Если бы не Вершинкин, они бы дали волю языкам.
А каков Вершинкин? Рекламировать себя не умеет. Но честный человек.
Честный. Он теперь костьми ляжет, чтобы собрать по четыреста центнеров
кукурузной массы. И его поддержат в районе! Все поддержат. Выбрали же его
единогласно секретарем вопреки желанию обкома. Как Костров его ни ругал, а
сам Вершинкин не отдал на избиение ни одного работника из района. Как ни
придирались, никто у него не пострадал. Значит, не за что было...
Поведение Вершинкина на пленуме было для Анны самым поучительным.
"Обязательно съезжу к нему в район, - пообещала она сама себе. - У такого
есть чему поучиться..."
Она сидела растерянная, задумчивая... Однако сколько ни сиди, а уходить
надо. Она поднялась. Пожалела, что Вершинкин, вероятно, уже ушел...
На лестнице ее нагнал Секачев.
- Анна Андреевна! Кирилл Евгеньевич просит вас задержаться.
Секачев был помощником у Кострова. Она не сразу поняла.
- Какой Кирилл Евгеньевич?
- Товарищ Калитин. Он просит вас обождать. Сразу вас примет, как только
закончит разговор с товарищем Прохоровым.
Секачев запыхался. Должно быть, бежал, догоняя ее.
Анна поднялась в приемную Кострова. "Калитина, - мысленно поправила она
себя. - Теперь уже Калитина. Что ему нужно?" - подумала она.
Дверь открылась. Прохоров вышел, а Люся Зеленко тотчас впустила Анну.
Калитин шел ей навстречу.
- Товарищ Гончарова? Познакомимся. Кирилл Евгеньевич. А вас?
- Анна Андреевна.
- Анна Андреевна, - повторил он, запоминая имя.
Он повел ее к окну, придвинул к зеленой портьере стулья, пригласил
сесть.
- Хочу познакомиться с вами, - сказал он еще раз. - Я приеду в Сурож.
Скоро приеду. Но знакомство с вами решил не откладывать. Вы не выступали. Я
обратил внимание...
Это было странное предисловие, она не понимала, чем могла привлечь
внимание Калитина.
- Вы что, сильно переживаете уход Петра Кузьмича? - спросил он. - Вы
очень живо реагировали на все происходящее. Я смотрел. На вас лица не
было...
Анна покраснела. Она чувствовала, щеки ее горят. Неужели она не сумела
скрыть своих чувств? Обычно она отличалась сдержанностью...
Издали Калитин показался ей барином, спокойным, даже величавым, слишком
плавны были его движения и жесты. Но вот она увидела вблизи его
серовато-голубые глаза, внимательный взгляд и поняла, что не вежливость, а
отзывчивость выражалась у него во взгляде.
- Вы очень огорчены? - продолжал спрашивать Калитин. - Я наблюдал. Что
именно вас разволновало?
- Было стыдно, - откровенно призналась она.
- Стыдно?
- Стыдно за секретаря Дубынинского райкома. Как же так можно, Кирилл
Евгеньевич?
Она назвала его по имени легко, точно они были знакомы много лет.
Калитин насторожился.
- А что, у него что-либо не в порядке в районе?
- Нет, нет, - поспешила сказать Анна. - Я не знаю. Думаю, что в
порядке. Он сильный работник. Во всяком случае, так все думают. Но я бы на
его месте так не выступала.
- Вы считаете, он резко выступил?
- Ах, не то слово. Но ведь он был... Ну, как бы это сказать...
человеком Кострова. То есть опять не так... Костров выдвинул его. Верил ему.
Всегда ставил в пример...
- Тем объективнее, значит...
- Ну нет, это не объективность! Еще месяц назад он с пеной у рта
защищал Кострова. Обрушивался на каждое критическое замечание в адрес
Кострова. Всему научился у Кострова, и сам же... Я совсем больна...
- Почему?
- Пропадает вера в людей...
Обеими руками Калитин взял руку Анны и погладил ее: было в этом жесте
что-то дружеское, успокаивающее, Анне стала как будто легче.
- Я скоро приеду к вам в Сурож, мы поговорим, - мягко сказал Калитин. -
Но а хочу дать вам совет. Как мне кажется, партийный совет. Всегда тяжело
видеть, как развенчивают твоего кумира...
- Почему моего? - возмутилась Анна. - Костров не был моим кумиром. Меня
просто возмущает, как легко его предали...
- Я не виню вас, но... Не сотвори себе кумира! Как бы вы ни уважали
человека, не превращайте его в непререкаемый авторитет. Бывает, ученик
вступает в спор с учителем и побеждает его. Поэтому всегда и везде -
учитесь, учитесь, но живите своим умом.
Анна всплеснула руками.
- Но как же можно не верить в людей?!
- В людей - да, но никого не превращайте в пророка... - Добродушная и
вместе с тем лукавая усмешка мелькнула в светлых глазах Калитина. Он встал.
- Вы извините, но меня просто встревожил ваш вид. Нам еще о многом придется
поговорить, но если вы действительно чувствуете себя партийным работником,
если способны вести за собой массы, не возвеличивайте отдельных личностей, и
тогда не так страшны будут их ошибки. Верьте в людей Живите для людей. Люден
иногда удается обмануть. Но только до поры до времени...
Он проводил Анну до двери, и, выходя от него, она подумала, что, может
быть, прончане все-таки поменяли лапти на сапоги.
Ничего не сумела бы Анна сделать, если бы в районе не выросли люди,
которых неполадки в работе тревожат не меньше, чем Анну, и которые отдаются
работе с такой же страстью, как и она. Гриша Ксенофонтов всюду хочет успеть,
нет, кажется, дела, к которому он равнодушен. Челушкин - теперь уже Григорий
Федорович Челушкин - ведет хозяйство без мужицких покряхтываний и
похмыкиваний, он скорее похож на кадрового офицера или, если уж применяться
к мирному времени, есть в нем что-то от инженера-производственника:
точность, ответственность, расчет. Милочка Губарева из "Рассвета" заочно
кончает зоотехникум, еще год, два, и она будет заведовать фермой...
Анне есть на кого опереться. Впрочем, это не совсем точно. Люди идут
плечом к плечу. Поди разберись, кто кого подпирает!
Тут и люди, тут и техника. Надо вводить в строй кирпичный завод. Не
дают покоя газеты. Торговля, школы, учителя, агрономы... Посетители идут
косяком, а ведь с каждым надо разобраться в отдельности. То ее вызывают на
совещание, то самой надо совещание проводить. Вернулась из Пронска, надо
готовиться к выборам в Советы...
Анна только собралась было позвонить в обком, как в кабинет вбежала
Клаша.
- Пронск на проводе!
Анна недовольно посмотрела на Клашу.
- А с ума-то чего сходить? - Она взяла трубку. - Гончарова у телефона.
- Анна Андреевна? - Она услышала знакомый бархатистый басок. - Это
Косяченко. Как там у вас с подготовкой к выборам?
- Все в порядке, Георгий Денисович, - отвечала Анна. - Вас, собственно,
что интересует?
Анна хорошо знала, что интересует Георгия Денисовича.
- Мне ведь, пожалуй, пора к вам? - спросил Косяченко.
- Пора, пора, - согласилась Анна. - Вы ведь у нас баллотируетесь?
- Вот я и вспомнил, - добродушно произнес Косяченко. - Собираюсь
завтра, успеете подготовиться?
- Больно уж срок мал, - ответила Анна. - Может, послезавтра?
- Послезавтра не могу, бюро. А позже и того хуже. Совещание в редакции.
В сельхозуправлении. Должны приехать из Москвы. Вы уж как-нибудь
постарайтесь.
- Да уж ладно, - согласилась Анна. - Приезжайте.
Она тут же позвонила в Светловский совхоз, где баллотировался
Косяченко.
- Вы там приведите все у себя в порядок, - предупредила она. - Приеду
ведь с Косяченко, обязательно пойдет по хозяйству. Он агроном, его одной
чистотой не возьмешь, знает, что к чему...
Когда Косяченко, тяжелый, веселый, розоволицый, неожиданно вошел в
кабинет, еще не было десяти часов.
В темно-сером пальто, в шляпе, а белых фетровых сапогах, он размашисто
прошагал по ковровой дорожке и через стол протянул Анне руку.
- Прошу любить и жаловать!
- Когда же вы поднялись? - удивилась Анна. - Мы к обеду ждем...
- Да я уж давно забыл, когда нормально вставал, - весело ответил
Косяченко. - Мы ж батраки. Думаете, нам в обкоме вольготнее?
Он вернулся к двери, поискал вешалку.
- Вон... - Лицо у Анны зарумянилось. - Купили обстановку...
Только тут обратил внимание Косяченко на новенький платяной шкаф.
Он бесцеремонно открыл дверцу. На плечиках висели два пальто, одно
нарядное, беличье, другое расхожее, коричневое, из дубленой овчины. Внизу -
туфли, ботики, на верхней полочке - духи, пудра, зеркальце.
Косяченко засмеялся:
- Дама, ничего не поделаешь... - Не спрашивая разрешения, повесил в
шкаф и свое пальто. - Как с молоком? - поинтересовался он, возвращаясь к
столу. - Сводочка где?
- Я без сводки помню, - сказала Анна. - Девяносто и две десятых.
- Не дотягиваем? - посочувствовал Косяченко.
- Корма, - объяснила Анна. - На нашем силосе далеко не уедешь.
- Ничего, ничего, - утешил ее Косяченко. - Не попасть бы только в
печать.
Он заметил смущение Анны.
- Ничего не поделаешь, на ошибках учимся, - привычно выдал он
индульгенцию и даже подобрел. - В крайнем случае подбросим вам концентратов.
Он заглянул в окно.
- Как дорога? Не застрянем?
- Вы на "Волге"?
Косяченко кивнул.
- Обязательно забуксуем. Нет уж, поедем на нашем "газике".
- Все организовано?
Анна усмехнулась.
- Разве Завалишин подведет?
- А со снабжением как?
- Вы что имеете в виду?
- Все. И продукты и промтовары.
На этот раз иронически прищурилась Анна, ее рассердил этот вопрос.
- На уровне, - холодно сказала она - На уровне, Георгий Денисович.
Ненужный вопрос, подумала она. Пустой вопрос. Точно он не знает, что
завозится в Сурож. Небось сам лимитирует товары для районов. Знает лучше ее
и спрашивает...
- Нет, я серьезно, - повторил Косяченко. - Нареканий не будет?
- Конечно, будут, - подтвердила Анна. - Людям есть на что жаловаться.
- У вас Ксенофонтов сидит на снабжении? Вы все-таки позовите его, -
распорядился Косяченко - Пусть даст мне справочку по району.
"Газик" катился, как колобок, от вешки к вешке, от деревца к деревцу,
лишь кое-где подскакивая на рытвинах да разбрасывая по сторонам грязь.
Дорога была плохая, снегу мало было в этом году, да и тот, что покрывал
иногда поля и дорогу, быстро таял, точно не выносил прикосновения к земле.
Лукин не слишком торопился и заранее тормозил перед каждой
сколько-нибудь заметной рытвиной - как-никак вез он секретаря обкома,
товарищ Косяченко не баловал частыми наездами их район!
Косяченко всю дорогу выговаривал Анне: плохо с ремонтом, со снабжением,
с семенами, плохо, наконец, с дорогами, черт возьми! Как думают они по таким
дорогам перегонять технику?!
Анна вежливо слушала, она могла бы объяснить, возразить, но не спорила,
не возражала, хорошо знала - чем дальше в лес, тем больше дров. Начни она
спорить - Косяченко примется ставить перед ней конкретные задачи, чего
доброго, определять сроки, запишет для памяти, и тогда, хочешь не хочешь
тянись, а так, - начальственный басок рокотал и рокотал, точно патефон за
стеной. Сама-то она знает, что ей делать!
"Газик" проскочил массивные ворота, украшенные затейливой лепкой,
сохранившейся еще от времен, когда здешними землями владели графи Воронцовы,
въехал на просторный усадебный двор и замер перед конторой.
Директор совхоза Грачев, секретарь парторганизации Завалишин и прочие
большие и малые начальники Светловского совхоза ждали гостей у крыльца.
- Вот, добрались... - многозначительно сказал Косяченко, словно
преодолел по пути бог весть какие препятствия, и принялся ласково пожимать
всем руки.
- Как, Николай Николаевич, все в порядке? - вполголоса спросила Анна,
здороваясь с Завалишиным.
- Ждем, ждем, - успокоительно ответил тот.
- Я не знаю, как у вас?.. - в тон ей осведомился Косяченко. -
Познакомимся с хозяйством или сразу начнем?
- Нет, нет, люди собираются, - категорически заявил Завалишин. -
Хозяйство потом.
- Решайте, - дисциплинированно согласился Косяченко. - Вам виднее.
- Может быть, перекусить? - неуверенно предложил Грачев.
Косяченко отказался:
- Потом, потом. Прежде всего дела.
Не заходя в контору, пошли в клуб. Народ толпился у входа. Хихикали в
пестрых платках девчата, должно быть, они впервые участвовали в выборах.
Неподалеку куражился чубатый парень с баяном, то наигрывал, то замолкал,
пытаясь проникнуть в помещение. Две старухи в темных шалях приблизились к
двери, постояли и, только что не перекрестились, истово, как будто входили в
церковь, переступили порог.
В зале было полно. Завалишин недаром два года работал в райкоме
инструктором, знал, что такое стопроцентная явка. Все комсомольцы с утра
были на ногах.
Кто постарше терпеливо ждали начала собрания. Молодежь, собравшись у
дверей, чтобы посвободнее выходить и входить, пела вполголоса песни. У
сцены, заняв по одну сторону от прохода два первых ряда, расположился
оркестр учеников средней школы. Были тут и духовые, и струнные инструменты,
балалайка соседствовала с трубой. Руководитель оркестра, молодой человек,
преподаватель пения в школе, недавно окончивший музыкальное училище,
беспокойно поглядывал на входную дверь. Он уже раза три принимался стучать
пальцем, требуя от музыкантов внимания. Едва приезжие, сопровождаемые
местным начальством, показались в дверях, он стукнул по стулу, взмахнул
рукой, и оркестр, хоть и не очень стройно, заиграл туш.
Косяченко недовольно поглядел на Анну. Она с трудом сдержала улыбку.
- Это еще что за свадьба? - тихо спросил он, торопливо пробираясь к
сцене.
Анна, сделав серьезное лицо, обернулась к Завалишину.
- Николай Николаевич!
Завалишин понял.
- Перестаньте, - негромко пробормотал он, проходя мимо оркестра. -
Соображать надо.
Но Косяченко успел-таки подняться на сцену под звуки труб.
- Будем начинать? - спросила Анна.
- Конечно, - сердито сказал Косяченко. - Тянуть нечего.
- Собрание кто будет вести - Федосья Абрамовна? - осведомилась Анна.
- Она, - подтвердил Завалишин.
Федосья Абрамовна Долгунец была в совхозе председателем рабочкома, до
этого она работала бригадиром полеводческой бригады, а в давнем прошлом
начала свою деятельность в совхозе кухаркой на полевом стане.
Она была грубовата, а иногда и до смешного упряма, но в совхозе ее
уважали за одно отменное качество - Федосья Абрамовна никогда и ни в чем не
искала для себя личной выгоды.
Широколицая, румяная, толстая, она постучала пустым стаканом по графину
с водой и уверенно произнесла:
- Разрешите, дорогие товарищи, собрание наше, посвященное встрече с
кандидатами в депутаты в областной и районный Советы, объявить открытым.
Какие у кого будут соображения по поводу президиума?
И сразу посмотрела в сторону Тамары Родионовой. Тамара была секретарем
комсомольской организации, и именно ей было поручено внести предложение о
составе президиума. Тамара огласила список, проголосовали, все заняли свои
места, и Федосья Абрамовна предоставила слово Жилкину, лучшему трактористу
совхоза и доверенному лицу, для характеристики кандидата в депутаты
областного Совета.
Анна не один раз слушала биографию Косяченко, то при выборах обкома, то
при выборах в областной Совет, но как-то никогда не вдумывалась в жизненный
путь этого человека. Косяченко полагалось избирать, и она избирала его, не
затрудняя себя раздумьями - действительно ли достоин он избрания. Косяченко
занимал большое общественное положение, был, так сказать, вторым человеком в
области, пользовался доверием наверху, и за долгие годы Анна привыкла
думать, что это доверие не нуждалось ни в критике, ни в проверке.
Сейчас Анна как бы заново вслушивалась в рассказ о жизни Георгия
Денисовича Косяченко. Что-то изменилось в ней самой за последние месяцы, все
меньше хотелось жить чужим умом, какой бы большой, хороший и честный ум это
ни был.
А Костя Жилкин убежденно и обстоятельно знакомил собравшихся с
биографией товарища Косяченко.
Родился в 1913 году, по происхождению крестьянин. Окончил в 1931 году
сельскохозяйственный техникум, работал агрономом, вступил в партию. С 1933
года в Москве - для продолжения образования. В 1938 году по окончании
Тимирязевской академии направлен в одно из западных областных управлений
сельского хозяйства. Вскоре назначен заместителем заведующего управлением,
затем инструктором сельхозотдела обкома, В 1940 году заведует областным
управлением сельского хозяйства в Белоруссии. С 1941 года в армии, на
политработе, демобилизован вследствие контузии. С 1943 года заместитель
заведующего, а затем заведующий сельхозотделом обкома на Средней Волге. В
1947 году заведует сельхозотделом на Урале. В 1951 году - третий секретарь
одного из обкомов Центральной России, затем заместитель председателя
облисполкома. В 1954 году председатель облисполкома и с 1957 года - второй
секретарь в Пронске...
Хорошая, спокойная анкета! Все прочно в этой анкете, как прочен и сам
Косяченко. Он плотно сидит на своем стуле и благожелательно посматривает в
зал. Время от времени он опускает веки, тень скуки проходит по его лицу, но
он тут же открывает глаза и принимается вновь внимательно слушать Жилкина.
Да, анкета... Не хватало в ней только дел, которые украшают
человеческую жизнь: вывел морозоустойчивую пшеницу, создал молочную породу
скота, да хоть бы и не создал, а восстановил поголовье в большом хозяйстве,
написал книгу, вырастил, выучил, воспитал десяток, да хотя бы и не десяток,
а двух-трех хороших работников, которые своими делами славят своего учителя,
обезвредил врага, преградил дорогу вражеским танкам... Хоть бы что-нибудь
конкретное, осязаемое, что можно реально себе представить и за что можно
уважать человека! А то ведь, если подумать, все из канцелярии да в
канцелярию...
Анна не понимала, почему в ней возникло вдруг такое предубеждение
против Косяченко. Она относилась к нему точно следователь, все берущий под
подозрение. Ведь кому-то, очевидно, и в канцеляриях надо сидеть и
руководить. Или, может быть, всех надо пропускать через живую воду
творческого производительного труда?
Вслед за Жилкиным выступали другие доверенные лица, рабочие и служащие
совхоза, и говорили о других кандид
...Закладка в соц.сетях
