Жанр: Драма
Двадцатые годы
...ранился от Соснякова, не хотелось сейчас разговаривать о
каком-то стуле.
Он думал о будущем. О том, что будет здесь через несколько лет. Даже не
через несколько лет, а совсем скоро. Просторный помещичий дом. В нем комнат
тридцать. А жила одна семья. Всего три человека. Что они делали в этих
комнатах? А теперь здесь откроется школа. Будет не меньше ста учеников.
Будут играть на этом рояле. Танцевать...
Потом подумал, что станется с этими ребятами, которые только что решили
открыть здесь школу. Этого он не знал. Про Соснякова, впрочем, знал. Знал,
что им придется еще столкнуться...
Ему хотелось, чтобы этим ребятам, которые находятся сейчас рядом с ним,
было хорошо в жизни. Он знал, что у них у всех длинный путь. Кто-то проведет
всю свою жизнь в Корсунском, а кто-то покинет родное село, чтобы никогда уже
сюда не вернуться. Кто-то будет долго и упорно учиться, а кто-то всю жизнь
ходить за плугом. У каждого особая, своя собственная судьба. Но что именно
суждено каждому из этих ребят, Славушка угадать не мог...
Ничего он еще не знал, не мог даже предугадать, что случится с ним
самим в жизни. Багровые блики метались по белым стенам. Поблескивал в
темноте рояль. Левочкин играл все увереннее, двое парней подбрасывали в
камин сучья, Дроздов влюбленно смотрел на кружившихся девушек, и Славушке
ужасно, ужасно хотелось, чтобы всем им было хорошо в жизни.
41
Славушка провел в Корсунском три дня. Между собранием комсомольцев и
заседанием сельсовета, где официально постановили ходатайствовать перед
волисполкомом об открытии в селе средней школы, он не имел ни минуты покоя.
Хотя Сосняков и голосовал за открытие школы, и голосовал вполне искренне,
Славушка все время ощущал какое-то скрытое противодействие с его стороны.
На собрании комсомольцы решили с утра поговорить с учителями. Учителей
Сосняков решил вызвать в помещичий дом, с утра послал за ними девчонок. Как
только Славушка об этом услышал, побежал к Ивану.
- Ученики учителей не вызывают.
- На этот раз мы руководители!
- А иногда не худо руководителям поклониться руководимым. Это же
хамство, давно ли ты у них учился, а теперь развалишься в кресле и
вызовешь...
- Ты меня креслом не попрекай!
Тьфу, Славушка совсем забыл...
Но одного Ознобишина Сосняков к учителям не пустил, пошли вместе, и в
разговоре с ними был вежлив и дипломатичен.
Учителя обрадовались: такой дом - сила!
Потом собрали в сельсовет всех членов комбеда.
- Есть категорическое указание волисполкома собрать расхищенное
имущество...
Указания не было, но идея была правильная, комсомольцы и члены комитета
бедноты пошли по дворам отбирать помещичью мебель.
Сосняков разбил всех на группы, затем исчез и первым появился на улице,
волоча свой стул, отпрокинутый сиденьем на голову.
- На, получай, - зловеще пробормотал он, поравнявшись со Славушкой у
сельсовета.
- Это не мне, и тебе необязательно сдавать по своему имущественному
положению...
Все же Иван поступал правильно, показывал всем пример.
Жена Жильцова не хотела отдать трюмо.
- На что оно вам?
- Как ты не понимаешь, тетя Феня, таков порядок...
- Чтоб вам ни дна ни покрышки! - Стукнула обухом колуна по зеркалу. -
Не придется вашим девкам смотреться.
Славушка тут же вручил предписание. Как уполномоченный волисполкома.
Гражданину Жильцову. Немедленно сдать десять пудов хлеба. В возмещение
ущерба.
Жильцов уклонился от участия в "мероприятии", околачивался где-то у
соседей, а тут сразу примчался домой.
- Не жирно? Такие зеркала в Туле и в Орле за полпуда отдавали, а вы -
десять пудов!
- Можете не вносить. Степан Кузьмич сам приедет. Или пришлет
Еремеева...
- Откуда вы только взялись на нашу голову!
Отсыпал-таки все десять пудов, сам вешал и сам отвез зерно все в тот же
злополучный дом.
- Мышей кормить!
- Убережем, - утешил его Сосняков. - До первого продотряда.
Учителя согласились взять дом под свое наблюдение, комсомольцы занялись
приведением его в порядок.
Можно и домой!
Жильцов воспользовался оказией, посадил Ознобишина к старику
Тихомирову, ехавшему в исполком хлопотать о разделе имущества с сыном.
Выехали за околицу, ветерок продирал до нутра.
- Прикройся тулупом, - пожалел мальчика Тихомиров. - А то не довезу до
Быстрова его гвардию!
Славушка съежился под тулупом, как котенок.
Ничто не нарушало зимнего безмолвия: ни шелест парящей птицы, ни шорох
падающего снега, ни даже дыхание сонной земли. Волнами катятся сугробы,
тонут в лощинах и ложбинах и вновь возникают в туманной дали. Серебрится
укатанная дорога, да темнеют то тут, то там зеленовато-коричневые конские
котяки. Растопырили ветви придорожные ветлы, то выстроятся в ряд, как
поставленные в строй рекруты, то собьются в кучу, подобно судачащим бабам. И
так от деревни до деревни - сугробы, да ветлы, да нескончаемый санный путь.
Солнце клонится к западу, розовое, как спелая боровинка, и розовые
полосы чередуются с черными тенями, напоминающими бесконечный убегающий
назад частокол.
На востоке уже пылит предвечерний ветерок, предвещая ночную поземку.
Как вспугнутый зайчишка, взметывает он сухой снежок, припадает к долу и
опять мчит туда, где небо окрасила таинственная прозелень.
Зимний день... До чего ж ты короток, зимний день! Блеснуло морозное
солнце, рассыпалось алмазными искрами, и вот уже день тускнеет, меркнет и
воровато бежит прочь...
Старик Тихомиров всю дорогу сетовал.
- Нет, теперь всему крышка, - сам с собой рассуждал он. - Теперь, как
дите родится, сразу надо топить. Как щенка!
- Какое ж дите так тебе досадило?
- Собственное, - пожаловался Тихомиров. - По прошлому году женился, а
уже выделяется. Да я бы ему овцы не дал... - Кнутовищем постукал кобылу по
бедру. - Как полагаешь, начальник, много ему выделят?
- Поровну.
- Чего? Я всю жизнь горб натирал, а ему половину имущества?
Помолчали. Лошаденка трусила. Славушке дремалось, да и старик начинал
дремать.
- Нет, Совецкой власти не продержаться, - встрепенулся Тихомиров перед
Успенским. - Каюк!
- Что так?
- Да хоть из-за тебя. Уж ежели никто не идет на службу, и дитев навроде
тебя ставят начальниками, у комиссаров труба...
В исполкоме полно посетителей, однако Быстров сразу замечает мальчика.
- Замерз?
- Не шибко.
- Садись докладывай, как вы там распорядились?
- Собрали комсомольское собрание, единогласно приняли резолюцию, привез
с собой.
- И что же вы там единогласно решили?
- Открыть школу второй ступени, собрать инвентарь, учителя обещали
списаться с коллегами из города...
Быстров хохочет, откидывается на спинку дивана, с торжеством смотрит на
Никитина.
- А ты говорил! Я знаю, что делаю! Молодежь - сила! Не боюсь
довериться...
Дмитрий Фомич сунул ручку за ухо.
- А бюджет? Жалованье-то учителям из чего платить?
Быстров не унывает.
- Натурой, натурой! Огороды выделим. Выпросим средства. Не может того
быть, чтобы на школу не нашлось...
Дмитрий Фомич не осмеливается возражать, берет в руку ручку, задумчиво
осматривает перо и неодобрительно смотрит на Славу.
- Н-да, Степан Кузьмич, ребенок и есть ребенок, что с него взять!
Сумерки заполняют комнату, точно клубы табачного дыма, собеседники как
бы отдаляются друг от друга. Их трое - Быстров, Дмитрий Фомич и Слава.
Собственно, разговаривают Быстров и Дмитрий Фомич, Слава сидит на
подоконнике и с любопытством прислушивается к тому, как Быстров лениво и
будто нехотя, а на самом деле непоколебимо отражает доводы Дмитрия Фомича,
такие разумные, осторожные, диктуемые жизненным опытом старого крестьянина.
Разговор шел о переделе земельных наделов по всей волости. Быстров вот
уже как с месяц пригрозил вызвать весной землемера и перемерить всю землю
для того, чтобы заново нарезать мужикам земельные участки в соответствии с
их действительным семейным положением.
Дмитрий Фомич не стал возражать ему на заседании исполкома, но стоило
им остаться наедине, - Славушка в счет не шел, - как Дмитрий Фомич принялся
отговаривать Быстрова.
Заложив по старой писарской манере ручку за ухо, - Славушка всегда
дивился, как это Дмитрию Фомичу удается не запачкаться чернилами, -
секретарь волисполкома аккуратно рассовывал по папкам лежавшие перед ним
бумажки и, попыхивая короткой трубочкой, выговаривал Быстрову добродушным
тоном:
- Мужики только-только на ноги становятся, а вы опять хотите все вверх
тормашками...
Быстров недовольно смотрел на Дмитрия Фомича.
- Так ведь несправедливо же.
- Правду искать, досыта не наедаться, - степенно возразил Дмитрий
Фомич. - Всех голодных не ублаготворишь.
Быстров покачал головой.
- Один за войну всю семью растерял, а земли на десять душ,
блаженствует, у другого семья разрослась, а земли на две души, куда это
годится?
- Вы всю экономику в волости нарушите, - убеждал Дмитрий Фомич. - Те, у
кого земля, окрепли, они-то и обеспечивают государство хлебом, а
безземельных наделить, как-то они еще с землей справятся...
- Значит, заботиться о кулаках?
- При чем тут кулаки, - досадливо отмахнулся Дмитрий Фомич. - О
государстве должны мы заботиться. Из Орла только и слышно: давай да давай, а
у кого взять? Начнете передел, не похвалят, государству хлеб нужен, а не
справедливость.
- Не слушай его, - повернулся Быстров к Славе. - Советское государство
без справедливости жить не может, без правды нам хлеб не в хлеб.
Дмитрий Фомич крякнул.
- Эх, Степан Кузьмич...
- Меня не переговоришь, - сказал Быстров. - Землемер весной будет.
Дмитрий Фомич встревожен и растерян:
- Значит, старый мир разроем до основанья, а там как бог даст?
- Разроем и построим, - сказал Быстров. - И не как бог даст, а как
говорит наука.
- Не похвалят вас за это, - сказал Дмитрий Фомич.
- А я и не жду похвал, - сказал Быстров. - Сколько добра ни делай, при
жизни спасибо не услышишь, разве что помянут когда-нибудь после смерти.
- Нет, Степан Кузьмич, загибаете не туда и загибаете против своего же
авторитета, - сказал Дмитрий Фомич с ласковой укоризной. - Для чего затевать
еще одну революцию?
- Вторая революция нам ни к чему, революцию мы в семнадцатом сделали, а
теперь только укрепляем. - Быстров провел ладонью по столу. - Укрепляем и
расширяем.
Дмитрий Фомич усмехнулся мягко, необидно.
- Привыкли вы во всем действовать с размахом, а того не замечаете, что
здесь своя Успенская волость, которой мировая революция...
Быстров добродушно подсказал:
- Ни к чему?
- Да оно бы, пожалуй, и ни к чему, - согласился Дмитрий Фомич. - Нам,
мужикам, что нужно: побольше землицы - и все.
- А ты лично давыдовской земли что-нибудь получил? - равнодушно спросил
Быстров.
Он имел в виду земли Давыдова, богатейшего помещика, владевшего землей
неподалеку от Успенского.
- Получил, - ответил Дмитрий Фомич. - Десятин пять, должно быть. А что?
- Так разве без мировой революции ты бы ее получил? - сказал Быстров. -
От землицы вы все не отказываетесь, а мировая революция вам и впрямь ни к
чему!
- Оно и так и не так, - сказал Дмитрий Фомич. - Мы бы эти пять десятин
и без революции заимели бы.
- Купили бы?
- Купили, - согласился Дмитрий Фомич. - И даже с меньшими хлопотами.
- Вы бы купили, - в свою очередь, согласился Быстров. - Вы в кулаки
вылезали, да и сейчас от них недалеко. А вот каково было Ореховым,
Стрижовым, Волковым?
- У вас все, кто работает, кулаки, - ответил Дмитрий Фомич. - А
Стрижовы, да и Волковы спокон веку не работали и не будут, ко мне же завтра
придут свою землю в аренду сдавать.
- А вы тому и рады? - сказал Быстров, не повышая голоса и как бы даже
не сердясь. - А чем Стрижов или хоть тот же Волков будет ее обрабатывать?
Сохой? А за лошадкой к вам же приди, поклонись, а осенью и половину овса
отдай, верно?
- Так землемер же их лошадями не наделит? - возразил Дмитрий Фомич. -
Сидели бы дома, не шатались по городам, были бы и у них лошади.
- Лошадьми наделю их я, - сказал Быстров. - Или, правильнее, Советская
власть.
- Откуда же вы их возьмете? - не без язвительности спросил Дмитрий
Фомич. - Пролетариат сам лошадьми нуждается, скорей на колбасу пустит, чем
мужикам даст.
- А я у тебя возьму, - спокойно сказал Быстров. - Одну оставлю, а
другую возьму.
Дмитрий Фомич глубокомысленно посмотрел на Быстрова.
- На такое дело закон нужен, Степан Кузьмич, хотя бы вы и действовали
ради мировой революции.
- А это нам недолго, - насмешливо возразил Быстров. - За ради дела?
Закон будет моментально! Пишу Ленину, и через пару дней будем иметь декрет.
Пожалуйте, товарищ Никитин, вот вам и закон: председатель Совета Народных
Комиссаров Ульянов - Ленин.
Дмитрий Фомич усмехнулся.
- Ну, это уж вы, Степан Кузьмич, немножко того. Быстровых, извините,
все же много, а Ленин - один: там государственные соображения!
Быстров негромко засмеялся.
- А ты что ж думаешь, Быстровы действуют совсем уж без государственного
соображения?
- Нет, зачем же...
- Быстров понимает, что это такое - написать Ленину, - продолжал
Быстров. - Даже написать Ленину и то надо иметь... - Он постучал пальцем
себе по лбу. - С бухты-барахты не напишешь. - Мгновение помолчал. - А что
касается лошадей, - добавил он уверенным тоном, - лишних лошадей мы все-таки
заберем, и безлошадным дадим, и середняку оставим...
- А кулаку? - не без язвительности спросил Дмитрий Фомич.
Быстров нахмурился.
- Ну а что касается кулака, это особый разговор, - жестко сказал
Быстров. - С кулаком у нас война.
Дмитрий Фомич засопел трубочкой.
- И когда ж думаете в трубы трубить?
Быстров не понял.
- Как вы говорите?
- В трубы, говорю, - пояснил Дмитрий Фомич. - Победу, говорю, когда
думаете праздновать?
- До победы еще далеко, - медленно произнес Быстров. - Еще очень
далеко, это я понимаю. Война будет длительная, трудная, вы меня дураком не
считайте.
- Но победа-то будет? - серьезно спросил Дмитрий Фомич.
- А кто же начинает войну, не веря в победу? - ответил ему Быстров. -
Победа будет, нет такой силы, которая могла бы остановить революцию, но...
- Эх, Степан Кузьмич, Степан Кузьмич! - прямо-таки с отцовской теплотой
вырвалось у Дмитрия Фомича. - Хорошо писали на бумаге, да забыли про овраги!
Быстров усмехнулся.
- А по ним ходить, хотите сказать?
Он привстал с дивана, оперся обеими руками о стол и посмотрел в
сгущающуюся темноту, туда, где смутно белели изразцы кафельной печки,
посмотрел так, точно в этом сумраке раскрывалось перед ним далекое будущее,
вплоть до собственной смерти.
- Знаю, - сказал он и еще раз сказал: - Знаю. Много еще чего будет. То
он нас, то мы его. Война будет пострашнее, чем с Деникиным. И крови будет, и
слез... И крови и слез, - повторил Быстров и почти с мукой выкрикнул: - Но
ведь не отступать же?
Он опять сел, привалился к спинке дивана. Славушка с нежностью
посмотрел на Быстрова. На черной коже дивана смутно выделялась его голова.
"Умная, решительная и родная голова, - мысленно сказал себе Славушка и тут
же подумал: - Почему родная? Почему Быстров кажется мне таким родным?"
Быстров молчал, и Дмитрий Фомич молчал. Потом Дмитрий Фомич встал,
прошел по комнате к печке, с легким кряхтеньем опустился на корточки, открыл
дверцу, грубой мужицкой рукой пригреб к краю топки горстку золы, подул на
нее, выбрал не погасший еще уголек и, перебрасывая его с ладони на ладонь,
положил уголек в потухшую трубку, раскурил, бросил уголек обратно, аккуратно
прикрыл дверцу и вернулся на свое место.
- Так, так, - негромко сказал он, глотая дым частыми глотками. - Не
обидьтесь на меня, мужика, Степан Кузьмич, за поперечное мнение, вы хоть и
моложе меня, однако видели в жизни побольше, но попомните то, что я вам
скажу: отступать вам придется скоро. Вы сами, Степан Кузьмич, здешний мужик,
хоть и лезете в баре, - продолжал Дмитрий Фомич. - Вы нутром должны
понимать, что за страшная сила русский мужик, с нею совладать невозможно. Я
уважаю Ленина, он наш, российский, Россию понимает и любит, большевики худа
народу не желают, и ваша прямота для меня тоже очевидна, но мы с вами вышли
уже из того возраста, когда веришь в сказки и во всякие там кисельные
берега...
В его голосе прозвучала даже не отцовская, а дедовская какая-то
теплота, он посмотрел в окно, где на подоконнике сидел Слава, но так, точно
смотрел сквозь мальчика, точно мальчик был прозрачным, точно в темноте перед
ним расстилалось такое знакомое и известное ему во всех подробностях
Успенское.
- Вот Вячеславу Николаевичу простительно верить в мировую революцию.
Он, конечно, может поверить, что товарищ Ленин превратит меня в коммуниста,
но ведь он же мальчик, ребенок еще, ведь меня всеми огнями жги, а
приверженности моей к сохе не выжгешь, я свою Гнедуху в могилу с собой
положу, а Ваньке Стрижову не отдам, и вы думаете, это можно во мне изменить?
Дмитрий Фомич опять как-то неторопливо и задумчиво смолк.
В комнате совсем стемнело. Стояла такая тишина, что Слава слышал, как
бьется его сердце.
Быстров пошевелился, и Славушка скорее уловил, чем услышал, ответ
Быстрова.
- Можно, - ответил Быстров шепотом.
Но и Дмитрий Фомич услышал его ответ.
- Нет, нельзя, - уверенно возразил он. - Мужика переделать нельзя, и вы
это знаете. Я наперекор большевикам не иду, но, поверьте мне, сам товарищ
Ленин должны будут отступить, жизнь заставит, и вы это увидите.
Быстров опять глотнул воздуха, выпрямился за столом и спокойно, так,
как говорят обыкновенно учителя, подытоживая какую-нибудь серьезную беседу с
учениками, сказал:
- Я знаю, Дмитрий Фомич, вы человек честный, иначе мы бы вас в исполком
не допустили, запомните и вы меня: наша партия не отступит. Владимир Ильич
Ленин никогда не отступал, может, там, наверху, и есть люди, которые рады
отступить, но отступления не будет. Я скажу даже больше: на жизнь Ленина
могут покушаться, хоть и страшно об этом подумать, но правду его не убить,
всех коммунистов не убить...
Дмитрий Фомич вдруг засуетился, засуетился еще до того, как Быстров
договорил, принялся запихивать в ящики стола папки с бумагами и запирать
ящики ключами, которые висели у него на одной связке с ключами от домашних
сундуков и амбаров, сунул ключ в карман, поправил на голове старую фуражку с
бархатным околышем, подаренную ему еще до войны каким-то чиновником, и пошел
к выходу.
- Вы меня извините, Степан Кузьмич, - проговорил он на ходу,
устремляясь к двери. - Совсем было запамятовал. Сегодня на селе сход,
подводы будут наряжать за лесом для школы, не придешь, не посмотрят, что
секретарь волисполкома, так занарядят, что и за две недели не отъездишься.
- А ты чего молчишь? - спросил Быстров мальчика. - Сидишь и молчишь,
точно мышонок?
- Так я с вами... - Слава сконфуженно запнулся. - Так я же с вами
согласен!
- А если согласен, - сказал Быстров уже с раздражением, - чего же
молчишь? - Он укоризненно покачал головой. - Так, брат, не годится. Ежели
согласен, спорь, действуй, партии молчальники не нужны.
Приближался двадцатый год. Слава Ознобишин ездил по деревням,
организовывал комсомольские ячейки, открывал избы-читальни, искал у кулаков
хлеб, ссорился с учителями... С учителями здорово ссорился! Они хотели
обучать детей. Только. А Слава именем революции требовал, чтобы они
устраивали митинги, выступали с лекциями, ставили спектакли. Да и мало ли
чего от них требовал, требовал, чтоб они занимались политикой, а им политика
была ни к чему.
По ночам Слава составлял планы мировой революции. В волостном масштабе.
Но мировой! Потому что чтение газет неграмотным старухам тоже часть мировой
революции.
Как-то Саплин задержался в Успенском, он чаще всех наведывался в
волкомол по делам, связанным с защитой подростков, все сироты и полусироты,
все батрачата искали его в исполкоме. Быстров даже распорядился отвести ему
место в земотделе, - засиделся до вечера, не успел к себе в Критово, и
Слава, хоть и с нелегким сердцем, можно ждать язвительных замечаний Павла
Федоровича, привел Саплина к себе ночевать.
Саплин лежал на лавке, на каких-то тряпках, постеленных Надеждой,
подложив под голову подушку Славы, принесенную из комнаты, посматривал
черными маслеными глазами на Федосея, сожалея, возможно, что тому не
четырнадцать лет, вот бы он тогда показал Астаховым!
- Хочешь, взыщу с твоего хозяина пудов десять хлеба? - предложил он
вдруг Славе.
Слава оторвался от сборника одноактных пьес, подбирал репертуар для
школьных спектаклей.
- Какого хозяина?
- Этого...
Саплин кивнул на дверь, и Слава понял, что имеется в виду Павел
Федорович.
- Какой же он мне хозяин?
- Не тебе, твоему брату. Знаю, как он тут батрачит...
- Не вмешивайся, пожалуйста.
Слава поморщился: Саплина постоянно приходится осаживать, Слава
предпочитал разговоры на отвлеченные темы.
- А ты задумывался, - спросил он, - что такое счастье?
Саплин потянулся, попросил:
- Подай-ка воды...
Напился, поставил ковшик на стол.
- Я счастливым стану года через четыре, - уверенно сказал он. - Вступлю
в партию, получу должность, женюсь...
Слава ничего не сказал в ответ, не хотел ссориться, вместо этого
обратился к Федосею:
- А ты, Федосыч, счастлив?
- Ясное дело, - ответил тот, отрываясь от плетенья веревочных чуней. -
Все мое при мне.
Ах, Федос Федосович! И ведь он прав! При нем его жена и его чуни,
сейчас он кончит их плести и завтра будет с сухими ногами...
Утром Слава выпроводил Саплина пораньше когда Павел Федорович появился
в кухне, того и след простыл, но Павел Федорович, оказывается, не только
знал о пребывании Саплина, но и не высказал никакого осуждения.
- Чего ж отпустил товарища без завтрака? - спросил он. - Слыхал о нем,
башковитый парень, с такими знакомство стоит водить.
Новый год Вера Васильевна неизменно встречала с сыновьями, такую
традицию завел еще Николай Сергеевич Ознобишин. К встрече он всегда покупал
шипучую ланинскую воду и, к восторгу сыновей, притворялся пьяным, и на этот
раз Вера Васильевна тоже сочинила какой-то напиток из сушеных вишен, а к
вечеру сбила суфле из белков и варенья.
Но жизнь, как обычно, нарушила мамины планы.
Совсем стемнело, когда появился Быстров. В бекеше, перешитой из
офицерской шинели, в казачьей папахе, с прутиком в руке.
- Извиняйте, за Славушкой!
Бедная мама растерянно отставила в сторону суфле.
- Как же так... Неужели вы занимаетесь реквизициями даже в новогоднюю
ночь?
- О нет! - Быстров засмеялся. - Просто приглашаю вашего сына встретить
Новый год со мною и Александрой Семеновной!
Вера Васильевна облегченно вздохнула, Новый год ее сыновья всегда
встречают с нею.
Славушка виновато посмотрел на Веру Васильевну.
- Мама... Я не знаю...
Он уже решил ехать, она это поняла, но мало того, ему еще хотелось,
чтобы мать одобрила его решение.
- Чего ты не знаешь? - Помолчала. - Поезжай...
У крыльца переминался буланый жеребец, запряженный в розвальни, зимой
Степан Кузьмич мало езживал на Маруське, берег ее, но и жеребец неплох,
Быстров не любил тихой езды.
Два тулупа валялись в розвальнях, Быстров закутал Славушку, закутался
сам, и только снег полетел от копыт, доехали до Ивановки меньше чем в
полчаса.
Александра Семеновна встретила Славушку у дверей, ввела, раскутала,
посадила у печки.
- Я соскучилась по тебе.
У стены свежесрубленная елка, без украшений, без свечей, только хлопья
ваты набросаны на ветки.
В углу на полу клетка с наброшенным на нее шелковым синим платком.
- Спит?
- Спит.
Все как было. Только над столом фото в рамке, моложавый офицер, усы
колечками, дерзкий взгляд.
- Мой отец...
Сама Александра Семеновна все переходит с места на место, то у стола
постоит, то у печки, то поправит тарелку, то переложит вилки, не суетится,
но беспокойная какая-то, а Быстров спокоен, снисходителен.
Стол накрыт к ужину: сало, огурцы, винегрет, все аккуратно нарезано,
разложено по тарелкам, самогонку Быстров принес откуда-то из сеней.
- И еще курица.
- Пируем!
- И пирог.
- Съедим!
Степан Кузьмич налил с полстакана себе и понемногу жене и Славе.
- Выпьем?
- За что?
- За генерала! - Быстров посмотрел на фотографию. - За генералов,
которые пошли вместе с народом.
Он выпил самогон и стал обгладывать куриную ногу.
После ужина Быстров принес кожаный чемодан, протянул Славушке.
- Это я тебе. Вроде подарка.
Чемодан полон бумаг, пожелтевших, исписанных.
- Из Корсунского, - объяснил Быстров. - Там таких бумаг на антресолях
полным-полно. Вся княжеская жизнь...
Слава принялся перебирать бумаги.
Семейная переписка русской аристократической семьи. Письма, написанные
столетие назад, и письма, написанные во время последней войны, письма,
посланные из заграничных путешествий, и письма, посланные с фронта...
Пожалуй, эти письма интереснее любого романа.
Листок тонкого картона с виньеткой, раскрашенной акварелью.
Протянул карточку Александре Семеновне.
- Что это? - поинтересовался Быстров.
- Меню царского ужина.
- Что же ели цари?
- Седло дикой козы. Спаржа. Парфе...
- За дикими козами и мне приходилось охотиться, - похвастался Степан
Кузьмич. - А вот парфе...
- Что такое парфе?
- Что-то вроде мороженого...
- Парфе у тебя нет?
- Есть овсяный кисель...
Кисель из овсяных высевок делали по всей деревне.
- Давай, давай!
Кисель чуть горчил, запивали его холодным молоком, и кисель показался
не хуже
...Закладка в соц.сетях
